Избранные произведения

Аполлон Александрович Григорьев

В сборник включены лучшие лирические произведения А.Григорьева (среди них такие перлы русской поэзии, как «О, говори хоть ты со мной, подруга семиструнная» и «Цыганская венгерка») и его поэмы. В книгу также вошли переводы из Гейне, Байрона, Гете, Шиллера, Беранже.

http://ruslit.traumlibrary.net

Аполлон Александрович Григорьев

Избранные произведения

Павел Громов. Аполлон Григорьев

Законченной, развернутой поэтической системы Ап. Григорьев не создал. Но в его художественном наследии есть около десятка замечательных стихотворений, оригинальных по своей поэтической мысли, резко индивидуальных по способам построения и эмоциональной окраске. Если вы их полюбили, эмоционально «заразились» (пользуясь выражением Л. Толстого) ими в молодости, вы их уже никогда не забудете. Таких лириков «второго плана», как Григорьев, в истории русской поэзии не так уж много.

Поразительная черта поэзии Григорьева — ее неровность. Рядом с вещами большой внутренней силы и обаяния — такими, как «Комета», «О, сжалься надо мной…», «Над тобою мне тайная сила дана…», «К Лавинии» («Для себя мы не просим покоя…»), «Город», «Женщина», «О, говори хоть ты со мной…», «Цыганская венгерка», «Глубокий мрак, но из него возник…», «О, помолись хотя единый раз…», «Вверх по Волге», — стихотворения и поэмы неровные, неряшливые, иногда просто технически беспомощные. Знать эти стихи тоже полезно и необходимо — как некую почву, некое окружение, в котором возникают подлинные поэтические ценности. Сама эта неровность поэзии Григорьева по-своему преломляет общий драматизм его исторической судьбы: ведь эти вспышки яркого, своеобразного таланта часто свидетельствуют о том, что Григорьев — человек и поэт — никак не может убедиться в справедливости и основательности многих теоретических построений Григорьева-критика.

В истории русской лирики важной и ценной оказалась общая направленность поэтических поисков Григорьева. Иногда объединяют Григорьева, Фета и Полонского в один общий ряд лириков «романсного стиха». На деле это поэты очень разные, а иногда и противостоящие. Поэзия Фета, в 90-е — 900-е годы оказавшая большое воздействие на массовую стихотворную продукцию буржуазно-дворянского лагеря, превращаясь в руках эпигонов в некий штамп поэзии «чистого искусства», в то же время своими импрессионистическими тенденциями оказывала воздействие на символистскую поэтическую школу. Молодой Блок во многом вырастает из этой импрессионистической тенденции. Своеобразным противовесом к этой поэзии зыбких, смутных переживаний, намеков, недомолвок оказывается Григорьев с его стремлением к эмоциональной сгущенности, яркости, своеобразному душевному «примитиву», непосредственности.

Но важнее всего — поиски Григорьевым яркой личности лирического героя. Лирика Григорьева своеобразно сплавляет «стихийность» (эмоциональную интенсивность) с поэтической рефлексией, с мыслью в стихе. Как это ни парадоксально на первый взгляд, Григорьев с его традициями интеллектуализма 40-х годов оказывается в XX веке поэтом не только яркой эмоции (что само по себе важно на фоне импрессионистической зыбкости фетовской школы), но и поэтом мысли, посредствующим звеном между интеллектуальной лирикой Тютчева, Баратынского, отчасти Лермонтова — с тенденциями высокой интеллектуально-философской и эмоциональной лирики в поэзии XX века. Более или менее ясно, как тесно связан с традицией Григорьева Блок «второго тома» — Блок «Фаины» и «Снежной маски». Еще важнее то обстоятельство, что в мужественной трагедийности блоковского «третьего тома» несомненны лермонтовские тона; для самой же лермонтовской традиции в поэзии Блока (а через Блока — и в дальнейшем развитии русской поэзии) существенное значение имела, как своего рода «посредствующее звено», поэзия Григорьева.

Среди массы очень неровных стихов Ап. Григорьева его лучшие, яркие и своеобразные произведения представляют собой как бы зерна, прорастание которых в будущем, в иных исторических условиях, дало одну из блестящих сторон поэтической системы Блока. Сам Григорьев такой системы создать не смог. Это было обусловлено многими причинами, и в первую очередь тем, что в эпоху напряженной исторической борьбы он хотел занять некую среднюю между борющимися лагерями позицию. Но эти подлинные поэтические ценности, созданные Григорьевым, заслуживают пристального внимания и изучения, без них было бы неполным наше представление об общих процессах развития большой русской поэзии. Вспомним, что давая в 1864 году на страницах «Эпохи» общую оценку творческой деятельности Григорьева, Ф. М. Достоевский сказал о нем знаменательные слова: «Григорьев был бесспорный и страстный поэт» (Собр. соч., т. 13. М., 1930, стр. 353).

Стихотворения

Е.С.Р

Да, я знаю, что с тобою

Связан я душой;

Между вечностью и мною

Встанет образ твой.

И на небе очарован

Вновь я буду им,

Всё к чертам к одним прикован,

Всё к очам одним.

Ослепленный их лучами,

С грустью на челе,

Снова бренными очами

Я склонюсь к земле.

Связан буду я с землею

Страстию земной, —

Между вечностью и мною

Встанет образ твой.

(1842)

«Нет, за тебя молиться я не мог…»

Нет, за тебя молиться я не мог,

Держа венец над головой твоею.

Страдал ли я, иль просто изнемог,

Тебе сказать я не умею, —

Но за тебя молиться я не мог.

И помню я — чела убор венчальный

Измять венцом мне было жаль: к тебе

Так шли цветы… Усталый и печальный,

Я позабыл в то время о мольбе

И всё берег чела убор венчальный.

За что цветов тогда мне было жаль —

Бог ведает: за то ль, что без расцвета

Им суждено погибнуть, за тебя ль

Не знаю я… в прошедшем нет ответа…

А мне цветов глубоко было жаль…

(1842)

Доброй ночи

Спи спокойно — доброй ночи!

Вон уж в небесах

Блещут ангельские очи

В золотых лучах.

Доброй ночи… выйдет скоро

В небо сторож твой

Над тобою путь дозора

Совершать ночной.

Чтоб не смела сила злая

Сон твой возмущать:

Час ночной, пора ночная —

Ей пора гулять.

В час ночной, тюрьмы подводной

Разломав запор,

Вылетает хороводной

Цепью рой сестер.

Лихорадки им прозванье;

Любо им смущать

Тихий сон — и на прощанье

Губы целовать.

Лихоманок-лихорадок,

Девяти подруг,

Поцелуй и жгуч, и сладок,

Как любви недуг.

Но не бойся: силой взора

С неба сторож твой

Их отгонит — для дозора

Светит он звездой.

Спи же тихо — доброй ночи!..

Под лучи светил,

Над тобой сияют очи

Светлых божьих сил.

(Июнь 1843)

Обаяние

Безумного счастья страданья

Ты мне никогда не дарила,

Но есть на меня обаянья

В тебе непонятная сила.

Когда из-под томной ресницы

Лазурное око сияет,

Мне тайная сила зеницы

Невольно и сладко мыкает.

И больше все члены объемлет,

И лень, и таинственный трепет,

А сердце и дремлет, и внемлет

Сквозь сон твой ребяческий лепет.

И снятся мне синие волны

Безбрежно-широкого моря,

И, весь упоения полный,

Плыву я на вольном просторе.

И спит, убаюкано морем,

В груди моей сердце больное,

Расставшись с надеждой и горем,

Отринувши счастье былое.

И грезится только иная,

Та жизнь без сознанья и цели,

Когда, под рассказ усыпляя,

Качали меня в колыбели.

(Июнь 1843)

Комета

Когда средь сонма звезд, размеренно и стройно,

Как звуков перелив, одна вослед другой,

Определенный путь свершающих спокойно,

Комета полетит неправильной чертой,

Недосозданная, вся полная раздора,

Невзнузданных стихий неистового спора,

Горя еще сама и на пути своем

Грозя иным звездам стремленьем и огнем,

Что́ нужды ей тогда до общего смущенья,

До разрушения гармонии?.. Она

Из лона отчего, из родника творенья

В созданья стройный круг борьбою послана,

Да совершит путем борьбы и испытанья

Цель очищения и цель самосознанья.

(Июнь 1843)

«Вы рождены меня терзать…»

Вы рождены меня терзать —

И речью ласково-холодной,

И принужденностью свободой,

И тем, что трудно вас понять,

И тем, что жребий проклинать

Я поневоле должен с вами,

Затем, что глупо мне молчать

И тяжело играть словами.

Вы рождены меня терзать,

Зане друг другу мы чужие.

И ничего, чего другие

Не скажут вам, мне не сказать.

(Июнь 1843)

«О, сжалься надо мной!..Значенья слов моих…»

О, сжалься надо мной!.. Значенья слов моих

В речах отрывистых, безумных и печальных

Проникнуть не ищи… Воспоминаний дальных

Не думай подстеречь в таинственности их.

Но если на устах моих разгадки слово,

Полусорвавшись с языка,

Недореченное замрет на них сурово

Иль беспричинная тоска

Из гру́ди, сдавленной бессвязными речами,

Невольно вырвется… молю тебя, шепчи

Тогда слова молитв безгрешными устами,

Как перед призраком, блуждающим в ночи.

Но знай, что тяжела отчаянная битва

С глаголом тайны роковой,

Что для тебя одной спасительна молитва,

Неразделяемая мной…

(29 июля 1843)

Волшебный круг

Тебя таинственная сила

Огнем и светом очертила,

Дитя мое.

И всё, что грустно иль преступно,

Черты бояся недоступной,

Бежит ее.

И всё, что душно так и больно

Мне давит грудь и так невольно

Перед тобой

Порою вырвется невнятно, —

Тебе смешно иль непонятно,

Как шум глухой…

Когда же огненного круга

Коснется веянье недуга, —

Сливаясь с ним

И совершая очищенья,

К тебе несет оно куренье

И мирры дым.

(Июль 1843)

«Нет, никогда печальной тайны…»

Нет, никогда печальной тайны

Перед тобой

Не обнажу я, ни случайно,

Ни мыслью злой…

Наш путь иной… Любить и верить —

Судьба твоя;

Я не таков, и лицемерить

Не создан я.

Оставь меня… Страдал ли много,

Иль знал я рай

И верю ль в жизнь, и верю ль в бога —

Не узнавай.

Мы разойдемся… Путь печальный

Передо мной…

Прости, — привет тебе прощальный

На путь иной.

И обо мне забудь иль помни

Мне всё равно:

Забвенье полное давно мне

Обречено.

«Над тобою мне тайная сила дана…»

Над тобою мне тайная сила дана,

Это — сила звезды роковой.

Есть преданье — сама ты преданий полна —

Так послушай: бывает порой,

В небесах загорится, средь сонма светил,

Небывалое вдруг иногда,

И гореть ему ярко господь присудил —

Но падучая это звезда…

И сама ли нечистым огнем сожжена,

Или, звездному кругу чужда,

Серафимами свержена с неба она, —

Рассыпается прахом звезда;

И дано, говорят, той печальной звезде

Искушенье посеять одно,

Да лукавые сны, да страданья звезде,

Где рассыпаться ей суждено.

Над тобою мне тайная сила дана,

Эту силу я знаю давно:

Так уносит в безбрежное море волна

За собой из залива судно́,

Так, от дерева лист оторвавши, гроза

В вихре пыли его закружит,

И, с участьем следя, не увидят глаза,

Где кружится, куда он летит…

Над тобою мне тайная сила дана,

И тебя мне увлечь суждено,

И пускай ты горда, и пускай ты скрытна, —

Эту силу я понял давно.

(Август 1843)

К Лавинии («Что́ не тогда явились в мир мы с вами…»)

Что́ не тогда явились в мир мы с вами,

Когда он был

Еще богат любовью и слезами

И полон сил?..

Да! вас увлечь так искренно, так свято

В хао́с тревог

И, может быть, в паденье без возврата

Тогда б я мог…

И под топор общественного мненья,

Шутя почти,

С таким святым порывом убежденья

Вас подвести…

Иль, если б скуп на драмы был печальный

Всё так же рок,

Всё ж вас любить любовью идеальной

Тогда б я мог…

А что ж теперь? Не скучно нам обоим

Теперь равно,

Что чувство нам, хоть мы его и скроем,

Всегда смешно?..

Что нет надежд, страданий и волненья,

Что драмы — вздор

И что топор общественного мненья —

Тупой топор?

(Сентябрь 1843)

Женщина

Вся сетью лжи причудливого сна

Таинственно опутана она,

И, может быть, мирятся в ней одной

Добро и зло, тревога и покой…

И пусть при ней душа всегда полна

Сомнением мучительным и злым —

Зачем и кем так лживо создана

Она, дитя причудливого сна?

Но в этот сон так верить мы хотим,

Как никогда не верим в бытие…

Волшебный круг, опутавший ее,

Нам странно-чужд порою, а порой

Знакомою из детства стариной

На душу веет… Детской простотой

Порой полны слова ее, и тих,

И нежен взгляд, — но было б верить в них

Безумием… Нежданный хлад речей

Неверием обманутых страстей

За ними вслед так странно изумит,

Что душу вновь сомненье посетит:

Зачем и кем так лживо создана

Она, дитя причудливого сна?

(Декабрь 1843)

К Лавинии («Для себя мы не просим покоя…»)

Для себя мы не просим покоя

И не ждем ничего от судьбы,

И к небесному своду мы двое

Не пошлем бесполезной мольбы…

Нет! пусть сам он над нами широко

Разливается яркой зарей,

Чтобы в грудь нам входили глубоко

Бытия тишина и покой…

Чтобы тополей старых качанье,

Обливаемых светом луны,

Да лепечущих листьев дрожанье

Навевали нам детские сны…

Чтобы ухо средь чуткой дремоты,

В хоре вечном зиждительных сил,

Примирения слышало ноты

И гармонию хода светил;

Чтобы вечного шума значенье

Разумея в таинственном сне,

Мы хоть раз испытали забвенье

О прошедшем и будущем дне.

Но доколе страданьем и страстью

Мы объяты безумно равно

И доколе не верим мы счастью,

Нам понятно проклятье одно.

И проклятия право святое

Сохраняя средь гордой борьбы,

Мы у неба не просим покоя

И не ждем ничего от судьбы…

(Декабрь 1843)

Молитва («По мере горенья…»)

По мере горенья

Да молится каждый

Молитвой смиренья

Иль ропотом жажды,

Зане, выгорая,

Горим мы недаром

И, мир покидая

Таинственным паром,

Как дым фимиама,

Всё дальше от взоров

Восходим до хоров

Громадного храма.

По мере страданья

Да молится каждый —

Тоскою желанья

Иль ропотом жажды!

Тайна скуки

Скучаю я, — но, ради бога,

Не придавайте слишком много

Значенья, смысла скуке той.

Скучаю я, как все скучают…

О чем?.. Один, кто это знает, —

И тот давно махнул рукой.

Скучать, бывало, было в моде,

Пожалуй, даже о погоде

Иль о былом — что всё равно…

А нынче, право, до того ли?

Мы все живем с умом без воли,

Нам даже помнить не дано.

И даже… Да, хотите — верьте,

Хотите — нет, до самой смерти

Охоты смертной в сердце нет.

Хоть жить уж вовсе не забавно,

Но для чего ж не православно,

А само вольно кинуть свет?

Ведь ни добра, ни худа

Без непосредственного чуда

Нам жизнью нашей не нажить

В наш век пристойный…Часом ране

Иль позже — дьявол не в изъяне, —

Не в барышах ли, может быть?

Оставьте ж мысль — в зевоте скуки

Душевных ран, душевной муки

Искать неведомых следов…

Что вам до тайны тех страданий,

Тех фосфорических сияний

От гнили, тленья и гробов?..

(1843)

Памяти В***

Он умер… Прах его истлевший и забытый,

В глуши, как жизнь его печальная, сокрытый,

Почиет под одной фамильною плитой

Со многими, кому он сердцем был чужой…

Он умер — и давно… О нем воспоминанье

Хранят немногие, как старое преданье,

Довольно темное… И даже для меня

Темнее и темней тот образ день от дня…

Но есть мгновения… Спадают цепи лени

С измученной души — и память будит тени,

И длинный ряд годов проходит перед ней,

И снова он встает… И тот же блеск очей

Глубоких, дышащих таинственным укором,

Сияет горестным, но строгим приговором,

И то же бледное, высокое чело,

Как изваянное, недвижно и светло,

Отмечено клеймом божественной печати,

Подъемлется полно дарами благодати —

Сознания борьбы, отринувшей покой,

И року вечному покорности немой.

(1843)

К *** («Мой друг, в тебе пойму я много…»)

Мой друг, в тебе пойму я много,

Чего другие не поймут,

За что тебя так судит строго

Неугомонный мира суд…

Передо мною из-за дали

Минувших лет черты твои

В часы суда, в часы печали

Встают в сиянии любви,

И так небрежно, так случайно

Спадают локоны с чела

На грудь, трепещущую тайно

Предчувствием добра и зла…

И в робкой деве влагой томной

Мечта жены блестит в очах,

И о любви вопрос нескромный

Стыдливо стынет на устах…

(1843)

Памяти одного их многих

В больной груди носил он много, много

Страдания, — но было ли оно

В нем глубоко и величаво строго,

Или в себя неверия полно —

Осталось тайной. Знаем мы одно,

Что никогда ни делом, даже словом

Для нас оно не высказалось новым…

Вопросам, нас волнующим, и он,

Холодности цинизма не питая,

Сочувствовал. Но, видимо страдая,

Не он научен, удручен.

Ему, быть может, современный стон

Передавал неведомые звуки

Безвременной, но столь же тяжкой муки.

Хотел ли он страдать, как сатана,

Один и горд — иль слишком неуверен

В себе он был, — таинственно темна

Его судьба; но нас, как письмена,

К себе он влек, к которым ключ потерян,

Которых смысл стремимся разгадать

Мы с жадною надеждой — много знать.

А мало ль их, пергаментов гнилых,

Разгадано без пользы? Что за дело!

Пусть ложный след обманывал двоих,

Но третий вновь за ним стремится смело…

Таков удел, и в нем затаено

Всеобщей жизни вечное зерно.

И он, как все, он шел дорогой той,

Обманчивой, но странно-неизбежной.

С иронией ли гордою и злой,

С надеждой ль, волнующей мятежно,

Но ей он шел; в груди его больной

Жила одна, нам общая тревога…

Страдания таилось много, много.

И умер он — как многие из нас

Умрут, конечно, — твердо и пристойно;

И тень его в глубокой ночи час

Живых будить не ходит беспокойно.

И над его могилою цветут,

Как над иной, дары благой природы;

И соловьи там весело поют

В час вечера, когда стемнеют воды

И яворы старинные заснут,

Качаяся под лунными лучами

В забвении зелеными глазами.

<1844>

Воззвание

Восстань, о боже! — не для них,

Рабов греха, жрецов кумира,

Но для отпадших и больных,

Томимых жаждой чад твоих, —

Восстань, восстань, спаситель мира!

Искать тебя пошли они

Путем страдания и жажды…

Как ты (лима́ савахвани́)

Они взывали не однажды,

И так же видели они

Твой дом, наполненный купцами,

И гордо встали — и одни

Вооружилися бичами…

(Январь 1844)

Две судьбы

Лежала общая на них

Печать проклятья иль избранья,

И одинаковый у них

В груди таился червь страданья.

Хранить в несбыточные дни

Надежду гордую до гроба

С рожденья их осуждены

Они равно, казалось, оба.

Но шутка ль рока то была —

Не остроумная нимало, —

Как он, горда, больна и зла,

Она его не понимала.

Они расстались… Умер он,

До смерти мученик недуга,

И где-то там, под небом юга,

Под сенью гор похоронен.

А ей послал, как он предрек,

Скупой на всё, дающий вволю,

Чего не просят, мудрый рок

Благополучнейшую долю:

Своя семья, известный круг

Своих, которые играли

по гро́шу в преферанс, супруг,

Всю жизнь не ведавший печали,

Романов враг, халата друг, —

Ей жизни цветами украшали.

А всё казалось, что порой

Ей было душно, было жарко,

Что на щеках горел так ярко

Румянец грешный и больной,

Что жаждой прежних, странных снов

Болезненно сияли очи,

Что не одной бессонной ночи

Вы б доискались в ней следов.

(Август 1844)

Зимний вечер

Душный вечер, зимний вечер;

Всё окно заволокло,

Нагорели тускло свечи —

Не темно и не светло…

Брось «Дебаты», ради бога!

Брось заморское!.. Давно

В «Москвитятине» премного

О Содоме решено.

Слушай лучше… Тоном выше

Тянет песню самовар,

И мороз трещит по крыше —

Оба, право, божий дар, —

В зимний вечер, в душный вечер…

Да и вечер нужен нам,

Чтоб без мысли и без речи

Верный счет вести часам.

(1844)

Прости

I only know-we loved in vain-

I only feel-farewell, farewell!

Byron

Прости!.. Покорен воле рока,

Без глупых жалоб и упрека,

Я говорю тебе: прости!

К чему упрек? Я верю твердо,

Что в нас равно страданье гордо,

Что нам одним путем идти.

Мы не пойдем рука с рукою,

Но память прошлого с собою

Нести равно осуждены.

Мы в жизнь, обоим нам пустую,

Уносим веру роковую

В одни несбыточные сны.

И пусть душа твоя нимало

В былые дни не понимала

Души моей, любви моей…

Ее блаженства и мученья

Прошли навек без разделенья

И без возврата… Что́ мне в ней?

Пускай за то, что мы свободны,

Что горды мы, что странно сходны,

Не суждено сойтиться нам;

Но все, что мучит и тревожит,

Что грудь сосет и сердце гложет,

Мы разделили пополам.

И нам обоим нет спасенья!..

Тебя не выкупят моленья,

Тебе молитва не дана:

В ней небо слышит без участья,

Мечты несбыточного сна…

(Сентябрь 1844)

Молитва («О боже, о боже хоть луч благодати твоей…»)

О боже, о боже хоть луч благодати твоей,

Хоть искрой любви освети мою душу больную;

Как в бездне заглохшей, на дне все волнуется в ней,

Остатки мучительных, жадных, палящих страстей…

Отец, я безумно, я страшно, я смертно тоскую.

Не вся еще жизнь истощилась в бесплодной борьбе:

Последние силы бунтуют, не зная покою,

И рвутся из мрака тюрьмы разрешиться в тебе!

О, внемли же их стону, спаситель! внемли их мольбе,

Зане я истерзан их страшной, их смертной тоскою.

(1844)

Отрывок из сказаний об одной темной жизни

1

С пирмонтских вод приехал он,

Все так же бледный и больной,

Все так же тяжко удручен

Ипохондрической тоской…

И, добр по-прежнему со мной,

Он только руку мне пожал

На мой вопрос, что было с ним,

Скитальцем по краям чужим?

Но ничего не отвечал…

Его молчанье было мне

Не новость… Он, по старине,

Рассказов страшно не любил

И очень мало говорил…

Зато рассказывал я сам

Ему подробно обо всех,

Кого он знал; к моим словам

Он был внимателен — и грех

Сказать, чтоб Юрий забывал,

Кого он в старину знавал…

Когда ж напомнил я ему

Про Ольгу… к прошлому всему

Печально-холоден, зевнул

Мой Юрий и рукой махнул…

2

Бывало, часто говорил

Он мне, что от природы был

Он эгоистом сотворен,

Что в этом виноват не он,

Что если нет в душе любви

И веры нет, то не зови

Напрасно их, — спасен лишь тот,

Кто сам спасенья с верой ждет, —

Что неотступно он их звал,

Что, мучась жаждою больной,

Все ждал их, ждал — и ждать устал…

И, разбирая предо мной

Свои мечты, свои дела,

Он мне доказывал, что в них

Не только искры чувств святых,

Но даже не было и зла.

Он говорил, что для других

В преданьях прошлого — залог

Любви и веры, — а ему

Преданий детства не дал бог;

Что, веря одному уму,

Привык он чувство рассекать

Анатомическим ножом

И с тайным ужасом читать

Лишь эгоизм, сокрытый в нем,

И знать, что в чувство ни в одно

Ему поверить не дано.

3

Одну привязанность я знал

За Юрием… Не вспоминал

О пей он после никогда;

Но знаю я, что ни года,

Ни даже воля — истребить

Ее печального следа

Не в силах были: позабыть

Не мог он ни добра, ни зла;

И та привязанность была

Так глубока и так странна,

Что любопытна, может быть,

И вам покажется она…

Не думайте, чтоб мог любить

Он женщину, хотя в любовь,

Бывало, веровал вполне,

Хоть в нем кипела тоже кровь…

Но не способен был вдвойне

И в те лета влюбиться он:

Он был и ветрен, и умен.

Зато в душе иную страсть

Носил он…

4

Его я знал… Лицо его

Вас поразить бы не могло;

Одно высокое чело

Носило резкую печать

Высоких дум… Но угадать

Вам было б нечего на нем…

Да взгляд его сиял огнем…

Как бездна темен и глубок,

Тот взгляд одно лишь выражал —

Высокий помысл и упрек…

На нем так ясно почивал

Судьбы таинственный призыв…

К чему — бог весть! Не совершив

Из дум любимых ни одной,

В деревне, при смерти больной,

Он смерти верить не хотел —

И умер… И его удел

Могилой темною сокрыт…

Но цвет больной его ланит

Давно пророчил для него

Чахотку — больше ничего

5

Его я знал, — и никого,

И никогда не уважал

Я так глубоко, хоть его

Почти по виду только знал,

Иль знал, как все, не больше… Он

Ко всем был холоден равно

И неприступно затаен

От всех родных и чуждых; но

Та затаенность не могла

Вас оттолкнуть, — она влекла

К себе невольно. Но о нем

Довольно… К делу перейдем.

6

Одно я знаю: Юрий мой

Был горд до странности смешной;

Ко многим — к тем, кто выше был

Его породой, или слыл

Аристократом (но у нас,

Скажите, где же высший класс?) —

Не слишком ездить он любил…

Но к князю часто он езжал

И свой холодный, резкий тон

С ним в разговоре оставлял…

Хоть с Юрием, быть может, он

Был даже вдвое холодней,

Чем с прочими, — в любви своей

Был Юрий мой неизменим

И, вечно горд, в сношеньях с ним

Был слаб и странен, как дитя…

Да он любил его, хотя

На сердца искренний привет

Встречал один сухой ответ…

7

Он помнил вечер… Так ясна

Плыла апрельская луна,

Такой молочной белизной

Сияла неба синева,

Так жарко жизнью молодой

Его горела голова,

Так было грустно одному,

И так хотелося ему

Открыться хоть кому-нибудь

И перелить в чужую грудь

Хоть раз один, что он таил,

Как злой недуг, в себе самом,

Чему он верою служил

И что мучительным огнем

Его сжигало, — и теперь,

В груди его открывши дверь,

На божий мир взглянуло раз

И с ним случилось в этот час

В созвучьи тайном… В этот миг

Зачем судьба столкнула их?

Бог весть!..

8

Случалось вам видать,

Когда начнут издалека

Сбегаться к буре облака

И ветром их начнет сдвигать

Одно с другим? Огонь и гром

Они несут и ожидать

Сдвиженья страшно вам… Потом

Противный ветер разнесет

Их по противным сторонам…

Скажите: грустно было вам

Иль было весело?..

<1845>

Город («Да, я люблю его громадный, гордый град…»)

Да, я люблю его громадный, гордый град

Но не за то, за что другие;

Не здания его, не пышный блеск палат

И не граниты вековые

Я в нем люблю, о нет! Скорбящею душой

Я прозреваю в нем иное, —

Его страдание под ледяной корой,

Его страдание больное.

Пусть почву шаткую он заковал в гранит

И защитил ее от моря,

И пусть сурово он в самом себе таит

Волненье радости и горя,

И пусть его река к стопам его несет

И роскоши и неги дани, —

На них отпечатлен тяжелый след забот,

Людского пота и страданий.

И пусть горят светло огни его палат,

Пусть слышны в них веселья звуки —

Обман, один обман! Они не заглушат

Безумно-страшных стонов муки!

Страдание одно привык я подмечать,

В окне ль с богатою гардиной,

Иль в темном уголку, — везде его печать!

Страданья уровень единой!

И в те часы, когда на город гордый мой

Ложится ночь без тьмы и тени,

Когда прозрачно всё мелькает предо мной

Рой отвратительных видений…

Пусть ночь ясна, как день, пусть тихо всё вокруг,

Пусть всё прозрачно и спокойно, —

В покое том затих на время злой недуг,

И то прозрачность язвы гнойной.

1845, январь, 1

«Когда в душе твоей, сомнением больной…»

Que celui a qui on a fait tort te salue.[1]

Когда в душе твоей, сомнением больной,

Проснется память дней минувших,

Надежд, отринутых без трепета тобой

Иль сердце горько обманувших,

И снова встанет ряд первоначальных снов,

Забвенью тщетно обреченных,

Далеких от тебя, как небо от духов,

На небеса ожесточенных,

И вновь страдающий меж ними и тобой

Возникнет в памяти случайно

Смутивший некогда их призрак роковой,

Запечатленный грустной тайной, —

Не проклинай его… Но сожалей о них,

О снах, погибших без возврата.

Кто знает, — света луч, быть может, уж проник

Во тьму страданья и разврата!

О, верь! Ты спасена, когда любила ты…

И в час всеобщего восстанья,

Восстановления начальной чистоты

Глубоко падшего созданья, —

Тебе любовию с ним слиться суждено,

В его сияньи возвращенном,

В час озарения, как будут два одно,

Одним божественным законом…

Апрель 1845

Героям нашего времени

Нет, нет — наш путь иной… И дик, и страшен вам,

Чернильных жарких битв, копеечным бойцам,

Подъятый факел Немезиды;

Вам низость по душе, вам страх страшнее зла,

Вы сердцем любите лишь лай из-за угла

Да бой петуший за обиды!

И где же вам любить, и где же вам страдать

Страданием любви распятого за братий?

И где же вам чело бестрепетно подъять

Пред взмахом топора общественных понятий?

Нет, нет — наш путь иной, и крест не вам нести:

Тяжел, не по плечам, и вы на полпути

Сробеете пред общим криком,

Зане на трапезе божественной любви

Вы не причастники, не ратоборцы вы

О благородном и великом.

И жребий жалкий ваш, до пошлости смешной,

Пророки ваши вам воспели…

За сплетни праздные, за эгоизм больной,

В скотско́м бесстрастии и с гордостью немой,

Без сожаления и цели,

Безумно погибать и завещать друзьям

Всю пустоту души и весь печальный хлам

Пустых и детских грез, да шаткое безверье;

Иль целый век звонить досужим языком

О чуждом вовсе вам великом и святом

С богохуленьем лицемерья!..

Нет, нет — наш путь иной! Вы не видали их,

Египта древнего живущих изваяний,

С очами тихими, недвижных и немых,

С челом, сияющим от царственных венчаний.

Вы не видали их, — в недвижных их чертах

Вы жизни страшных тайн бесстрашного сознанья

С надеждой не прочли: им книга упованья

По воле вечного начертана в звездах.

Но вы не зрели их, не видели меж нами

И теми сфинксами таинственную связь…

Иль, если б видели, — нечистыми руками

С подножий совлекли б, чтоб уравнять их

С вами,

В демагогическую грязь!

(22 мая 1845)

Песня духа над Хризалидой

1

Ты веришь ли в силу страданья,

Ты веришь ли в право святого восстанья,

Ты веришь ли в счастье и в небо, дитя?

О, если ты веришь — со мною, за мною!

Я дам тебе муки и счастья, хотя

От тебя я не скрою,

Что не дам я покою,

Что тебя я страданьем измучу, дитя!..

2

Ты ждешь ли от сна пробужденья,

Ты ждешь ли рассвета, души откровенья,

Ты чуешь ли душу живую, дитя?

О, если ты чуешь — со мною, — за мною!

Сведу тебе с неба я душу, — хотя

От тебя я не скрою,

Что безумной тоскою

По отчизне я душу наполню, дитя.

Меня ль одного ты любила,

Моя ль в тебе воля, моя ль в тебе сила,

Мое ли дыханье пила ты, дитя?

О если мое, — то со мною, — за мною!

Во мне ты исчезнешь любовью, — хотя

От тебя я не скрою,

Что тобой не одною

Возвращусь я к покою и свету, дитя.

1845, июль

Призрак

Проходят годы длинной полосою,

Однообразной цепью ежедневных

Забот, и нужд, и тягостных вопросов;

От них желаний жажда замирает,

И гуще кровь становится, и сердце,

Больное сердце, привыкает к боли;

Грубеет сердце: многое, что прежде

В нем чуткое страданье пробуждало,

Теперь проходит мимо незаметно;

И то, что грудь давило прежде сильно

И что стряхнуть она приподнималась,

Теперь легло на дно тяжелым камнем;

И то, что было ропотом надежды,

Нетерпеливым ропотом, то стало

Одною злобой, гордой и суровой,

Одним лишь мятежом упорным, грустным,

Одной борьбой без мысли о победе;

И злобный ум безжалостно смеется

Над прежними, над светлыми мечтами,

Зане вполне, глубоко понимает,

Как были те мечты несообразны

С течением вещей обыкновенным.

Но между тем с одним лишь не могу я

Как с истиной разумной помириться,

Тем примиреньем ненависти вечной,

В груди замкнутой ненависти… — Это

Потеря без надежды, без возврата,

Потеря, от которой стон невольный

Из сердца вырывается и треплет

Объемлет тело, — судорожный трепет!..

Есть призрак… В ночь бессонную ль, во сне ли

Мучительно-тревожным он предстанет,

Он — будто свет зловещей, но прекрасной

Кометы — сердце тягостно сжимает

И между тем влечет неотразимо,

Как будто есть меж ним этим сердцем

Неведомая связь, как будто было

Возможно им когда соединенье.

Еще вчера явился мне тот призрак,

Страдающий, болезненный… Его я

Не назову по имени; бывают

Мгновенья, когда зову я этим

Любимым именем все муки жизни,

Всю жизнь… Готов поверить я, что демон,

Мой демон внутренний, то имя принял

И образ тот… Его вчера я видел…

Она была бледна, желта, печальна,

И на ланитах впалых лихорадка

Румянцем жарким разыгралась; очи

Сияли блеском ярким, но холодным,

Безжизненным и неподвижным блеском…

Она была страшна…была прекрасна…

«О, вы ли это?», — я сказал ей. Тихо

Ее уста зашевелились, речи

Я не слыхал, — то было лишь движенье

Без звука, то не жизнь была, то было

Иной и внешней силе подчиненье —

Не жизнь, но смерть, подъятая из праха

Могущественной волей чуждой силы.

Мне было бесконечно грустно… Стоны

Из груди вырвались, — то были стоны

Проклятья и хулы безумно-страшной,

Хулы на жизнь…Хотел я смерти бледной

Свое дыханье передать, и страстно

Слились мои уста с ее устами…

И мне казалось, что мое дыханье

Ее на сквозь проникло, — очи в очи

У нас гляделись, зажигались жизнью

Ее глаза, я видел…

Смертный холод

Я чувствовал…

И целый час тоскою

Терзался я, и тягостный вопрос

Запал мне в душу: для чего болезнен

Сопутник мой, неотразимый призрак?

Иль для чего в душе он возникает

Не иначе…Иль для чего люблю я

Не светлое, воздушное виденье,

Но тот больной, печальный, бледный призрак…

Август 1845

Вопрос

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

Уехал он. В кружке, куда, бывало,

Ходил он выливать всю бездну скуки

Своей, тогда бесплодной, ложной жизни,

Откуда выносил он много желчи

Да к самому себе презренья; в этом

Кружке, спокойном и довольном жизнью,

Собой, своим умом и новой книгой,

Прочтенной и положенной на полку, —

Подчас, когда иссякнут разговоры

О счастии семейном, о погоде

Да новых мыслей, вычитанных в новом

Романе Санда (вольных, страшных мыслей,

На вечер подготовленных нарочно

И скинутых потом, как вицмундир),

Запас нежданно истощился скоро, —

О нем тогда заводят речь иные

С иронией предоброй и преглупой

Или с участием, хоть злым, но пошлым

И потому ни сколько не опасным,

И рассуждают иль о том, давно ли

И как он помешался, иль о том,

Когда он сыну блудному подобный,

Воротиться с раскаяньем и снова

Прийдет в кружек друзей великодушных

И рабствовать, и лгать…

Тогда она,

Которую любил он так безумно,

Так неприлично истинно она

Что думает, когда о нем подумать

Ее заставят поневоле? — То ли,

Что он придет, склонив главу под гнетом

Необходимости и предрассудков,

И что больной, не потерявший право

На гордость и проклятие, он станет

Искать ее участья и презренья?

Иль то, что он с челом, поднятым к небу,

Пройдет по миру, вольный житель мира,

С недвижною презрительной улыбкой

И с язвою в груди неизлечимой,

С приветом ей на вечную разлуку,

С приветом оклеветанного гордым,

Который первый разделил, что было

Едино, и поднял на раменах

Всю тяжесть разделения и жизни?

Сентябрь 1845

Ночь

Немая ночь, сияют мириады

Небесных звезд — вся в блестках синева:

То вечный храм зажег свои лампады

Во славу божества.

Немая ночь, и в ней слышнее шепот

Таинственных природы вечных сил:

То гимн любви, пока безумный ропот

Его не заглушил.

Немая ночь; но тщетно песнь моленья

Больному сердцу в памяти искать…

Ему смешно излить благословенья

И страшно проклинать.

Пред хором звезд невозмутимо-стройным

Оно судьбу дерзнет ли звать,

Или своим вопросом беспокойным

Созданье возмущать?

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

О нет! о нет! когда благословенья

Забыты им средь суетных тревог,

Ему на часть, в час общий примиренья,

Послал забвенье бог.

Забвение о том, что половиной,

Что лучшей половиною оно

В живую жертву мудрости единой

Давно обречено…

Сентябрь 1845

Владельцам альбома

Пестрить мне страшно ваш альбом

Своими грешными стихами;

Как ваша жизнь, он незнаком

Иль раззнакомился с страстями.

Он чист и бел, как светлый храм

Архитектуры древне-строгой.

Где служат истинному богу,

Там места нет земным богам.

И я, отвыкший от моленья,

Я — старый нравственности враг —

Невольно сам в его стенах

Готов в порыве умиленья

Пред чистотой упасть во прах.

О да, о да! не зачернит

Его страниц мой стих мятежный

И в храм со мной не забежит

Мой демон — ропот неизбежный.

Пускай больна душа моя,

Пускай она не верит гордо…

Но в вас я верю слишком твердо,

Но веры вам желаю я.

Ноябрь 1845

Два сонета

1

Привет тебе, последний луч денницы,

Дитя зари, — привет прощальный мой!

Чиста, как свет, легка, как божьи птицы,

Ты не сестра душе моей больной.

Душа моя в тебе искала жрицы

Святых страданий, воли роковой,

И в чудных грезах гордостью царицы

Твой детский лик сиял передо мной.

То был лишь сон… С насмешливой улыбкой

Отмечен в книге жизни новый лист

Еще одной печальною ошибкой…

Но я, дитя, перед тобою чист!

Я был жрецом, я был пророком бога,

И, жертва сам, страдал я слишком много,

2

О, помяни, когда тебя обманет

Доверье снам и призракам крылатым

И по устам, невольной грустью сжатым,

Змея насмешки злобно виться станет!..

О, пусть тогда душа твоя помянет

Того, чьи речи буйством и развратом

Тебе звучали, пусть он старшим братом

Перед тобой, оправданный, восстанет.

О, помяни… Он верит в оправданье,

Ему дано в твоем грядущем видеть,

И знает он, что ты поймешь страданье,

Что будешь ты, как он же, ненавидеть,

Хоть небеса к любви тебя создали, —

Что вспомнишь ты пророка в час печали.

1 декабря 1845

К Лелии

(А.И.О.)

Я верю, мы равны… Неутолимой жаждой

Страдаешь ты, как я, о гордый ангел мой!

И ропот на небо мятежный помысл каждый,

Молитва каждая души твоей больной.

Зачем же, полные страданья и неверья

В кумиры падшие, в разбитые мечты,

Личину глупую пустого лицемерья

Один перед другим не сбросим я и ты?

К чему служение преданиям попранным

И робость перед тем, что нам смешно давно,

Когда в грядущем мы живем обетованно,

Когда прошедшее отвергли мы давно?

Хотела б тщетно ты мольбою и слезами

Душе смиренье и веру возвратить…

Молитва не дружна с безумными мечтами,

Страданьем гордости смиренья не купить..

И если б даже ты нашла б покой обмана,

То верь, твоя душа, о ангел мой,

Отринет вновь его…И поздно или рано —

Но мы пойдем опять страдать рука с рукой.

1845

«Расстались мы — и встретимся ли снова…»

Расстались мы — и встретимся ли снова,

И где и как мы встретимся опять,

То знает бог, а я отвык уж знать,

Да и мечтать мне стало нездорово..

Знать и не знать — ужель не все равно?

Грядущее — неумолимо строго,

Как водится… Расстались мы давно,

И, зная то, я знаю слишком много…

Поверьте то, что знание беда, —

Сбывается. Стареем мы прескоро

В наш новый век. Так в ночь, от приговора,

Седеет осужденный иногда.

1845

Город («Великолепный град! пускай тебя иной…»)

Посвящается И.А. Манну

Великолепный град! пускай тебя иной

Приветствует с надеждой и любовью,

Кому не обнажен скелет печальный твой,

Чье сердце ты еще не облил кровью

И страшным холодом не мог еще обдать,

И не сковал уста тяжелой думой,

И ранней старости не положил печать

На бледный лик, суровый и угрюмый.

Пускай мечтает он над светлою рекой

Об участи, как та река, широкой,

И в ночь прозрачную, любуяся тобой,

Дремотою смежить боится око,

И длинный столб луны на зыби волн следит,

И очи шлет к неведомым палатам,

Еще дивясь тебе, закованный в гранит

Гигант, больной гиеньем и развратом.

Пускай по улицам углаженным твоим

Бродя без цели, с вечным изумленьем,

Еще на многих он встречающихся с ним

Подъемлет взор с немым благоговеньем

И видеть думает избранников богов,

Светил и глав младого поколенья,

Пока лицом к лицу не узрит в них глупцов

Или рабов презренных униженья.

Пускай, томительным снедаемый огнем

Под ризою немой волшебной ночи,

Готов поверить он, с притворством не знаком

В зовущие увлаженные очи,

Готов еще страдать о падшей красоте

И звать в ее объятьях наслажденье,

Пока во всей его позорной наготе

Не узрит от недуга истощенье.

Но я — я чужд тебе, великолепный град.

Ни тихих слез, ни бешенного смеха

Не вырвет у меня ни твой больной разврат,

Ни над святыней жалкая потеха.

Тебе уже ничем не удивить меня —

Ни гордостью дешевого безверья,

Ни коловратностью бессмысленного дня,

Ни бесполезной маской лицемерья.

Увы, столь многое прошло передо мной:

До слез, до слез страдание смешное,

И не один порыв возвышенно — святой,

И не одно великое земное

Судьба передо мной по ветру разнесла,

И не один погиб избранник века,

И не одна душа за деньги пропала

Свою святыню — гордость человека.

И не один из тех, когда-то полных сил,

Искавших жадно лучшего когда-то,

Благоразумно бред покинуть рассудил

Или погиб добычею разврата;

A многие из них на веки отреклись

От всех надежд безумных и опасных,

Спокойно в чьи-нибудь холопы продались

И за людей слывут себе прекрасных.

Любуйся ж юноша, на пышный, гордый град,

Стремясь к нему с надеждой и любовью

Пока еще тебя не истощил разврат

Иль гнев твое не обдал сердце кровью,

Пока еще тебе в божественных лучах

Сияет все великое земное,

Пока еще тебя не объял рабский страх

Иль истощенье жалкое покоя.

1845 или 1846

«Нет, не рожден я биться лбом…»

Нет, не рожден я биться лбом,

Ни терпеливо ждать в передней,

Ни есть за княжеским столом,

Ни с умиленьем слушать бредни.

Нет, не рожден я быть рабом,

Мне даже в церкви, за обедней

Бывает скверно, каюсь в том,

Прослушать августейший дом.

И то, что чувствовал Марат,

Порой способен понимать я,

И будь сам бог аристократ,

Ему б я гордо пел проклятья…

Но на кресте распятый бог

Был сын толпы и демагог.

1845 или 1846

Всеведенье поэта

О, верь мне, верь, что не шутя

Я говорю с тобой, дитя.

Поэт-пророк, ему дано

Провидеть в будущем чужом.

Со всем, что для других темно,

Судьбы избранник, он знаком.

Ему неведомая даль

Грядущих дней обнажена,

Ему чужая речь ясна,

И в ней и радость, и печаль,

И страсть, и муки видит он,

Чужой подслушивает стон,

Чужой подсматривает взгляд,

И даже видит, говорят,

Как зарождается, растет

Души таинственный цветок,

И куклу-девочку зовет

К любви и жизни вечный рок,

Как тихо в девственную грудь

Любви вливается струя,

И ей от жажды бытия

Вольнее хочется вздохнуть,

Как жажда жизни на простор

Румянца рвется в ней огнем

И, утомленная, потом

Ей обливает влагой взор,

И как глядится в влаге той

Творящий душу дух иной…

И как он взглядом будит в ней

И призывает к бытию

На дне сокрытую змею,

Змею страданий и страстей —

Змею различия и зла…

Дитя, дитя, — ты так светла,

В груди твоей читаю я,

Как бездна, движется она

Как бездна, тайн она полна,

В ней зарождается змея.

(1846)

Ожидание

Тебя я жду, тебя я жду,

Сестра харит, подруга граций;

Ты мне сказала: «Я приду

Под сень таинственных акаций».

Облито влагой все кругом,

Немеет всё в томленьи грезы,

Лишь в сладострастии немом

Благоуханьем дышат розы,

Да ключ таинственно журчит

Лобзаньем страстным и нескромным,

Да длинный луч луны дрожит

Из-за ветвей сияньем томным.

Тебя я жду, тебя я жду.

Нам каждый миг в блаженстве дорог;

Я внемлю жадно каждый шорох

И каждый звук в твоем саду.

Листы не шепчутся с листами,

На тайный зов, на тихий зов

Я отвечать уже готов

Лобзаний жадными устами.

Сестра харит, — тебя я жду;

Ты мне сама, подруга граций,

Сказала тихо: «Я приду

Под сень таинственных акаций».

(1846)

В альбом В.С. М(ежеви)ча

Чредою быстрой льются годы, —

Но, боже мой, еще быстрей

И безвозвратней для людей

Проходят признаки свободы,

Надежды, участи иной,

Теней воздушных легкий рой!

И вы — не правда ль? — вы довольно

На свете жили, чтобы знать,

Как что-то надобно стеснять

Порывы сердца добровольно,

Зане — увы! кто хочет жить,

Тот должен жизнь в себе таить!

Блажен, блажен, кто не бесплодно

В груди стремленья заковал,

Кто их, для них самих, скрывал;

Кто — их служитель благородный —

На свете мог хоть чем-нибудь

Означить свой печальный путь!

И вы стремились, вы любили

И часто, может быть, любя

Себя — от самого себя —

С сердечной болью вы таили!..

И, верьте истины словам,

«По вере вашей будет вам!»

И пусть не раз святая вера

Была для вас потрясена,

Пусть жизнь подчас для вас полна

Страдания — награды мера!

И кто страданиям святым

Страдал — тот возвеличен им!

Да! словом веры, божьим словом,

На новый жизни вашей год

Я вас приветствую! Пройдет

Для вас, я верю, он не в новом

Стремленьи — хоть одной чертой

Означить бедный путь земной!

26 февраля 18

Элегии

«В час, когда утомлен бездействием душно-тяжелым…»

В час, когда утомлен бездействием душно-тяжелым,

Или делом бесплодным — делом хуже безделья —

Я под кров вхожу — с какой-то тоской озираю

Стены, ложе да стол, на котором по глупой,

Старой, вечной привычке ищу поневоле глазами,

Нет ли вести какой издалека, худой или доброй

Всё равно, лишь без вести, и роюсь заведомо тщетно —

Так, чтоб рыться, — в бумагах… В час, когда обливает

Светом серым своим финская ночь комнату, — снова

Сердце болит и чего-то просит, хотя от чего-то

Я отрекся давно, заменил неизвестное что-то —

Глупое, сладкое что-то — с суровым, холодно-печальным

Нечто… Пусть это нечто звучит душе одномерно,

Словно маятник старых часов, — зато для желудка

Это нечто здорове́й… Чего тебе, глупое сердце?

Что за вестей тебе хочется? Знай себе, бейся ровнее,

Лучше будет, проверь…Вести о чем-нибудь малом,

Дурны ль они, хороши ль, только кровь понапрасну волнуют.

Лучше жить без вестей, лучше, чтоб не было даже

И желаний о ком да о чем-нибудь знать, И чего же

Надо тебе, непокорное, гордое сердце, — само ты

Хочешь быть господином, а просишь все уз да неволи,

Женской ласки да встречи горячей… За эти

Ласки да встречи — плохая расплата, не все ли

Ты свободно любить ничего не любя… не завидуй.

Бедное сердце больное- люби себе все, или вовсе

Ничего не любя — от избытка любви одиноко,

Гордо, тихо страдай да живи презрением вволю.

«Будет миг… мы встретимся, это я знаю- недаром…»

Будет миг… мы встретимся, это я знаю- недаром

Словно песня мучит мня недопетая часто

Облик тонко-прозрачный с больным лихорадки румянцем,

С ярким блеском очей голубых… Мы встретимся — знаю,

Знаю все наперед, как знал я про нашу разлуку.

Ты была молода, от жизни ты жизни просила,

Злилась на свет и людей, на себя на меня еще злилась…

Злость тебе чудно пристала… но было бы трудно ужиться

Нам обоим… упорно хотела ты верить надеждам

Мне назло да рассудку назло… А будет время иное,

Ты устанешь, как я, — усталые оба, друг другу

Руку мы подадим и пойдем одиноко по жизни

Без боязни измены, без мук душевных, без горя,

Да и без радости тоже, выдохшись поровну оба,

Мудрость рока сознавши. Дает он, чего мы не просим,

Сколько угодно душе — но опасно, поверь мне опасно

И просить и жалеть — за минуты мы не платим

Дорого. Стоит ли свеч игра?.. И притом же

Рано иль поздно — устанем… Нельзя ж поцелуем

Выдохнуть душу одним… Догорим себе тихо,

Но, дорогая, мой друг, в пламень единый сольемся.

«Часто мне говоришь ты, склонясь темно-русой головкой…»

Часто мне говоришь ты, склонясь темно-русой головкой,

Робко взор опустив, о грустном и тяжком бывалом.

Бедный, напуганный, грустный ребенок, о, верь мне:

Нас с тобою вполне сроднило крепко — паденье.

Если б чиста ты была — то, знай, никогда б головою

Гордой я не склонился к тебе на колени и страстно

Не прильнул бы не разу к маленькой ножке устами.

Только тому я раб, над чем безгранично владею,

Только с тобою могу я себе самому предаваться,

Предаваясь тебе… Подними же чело молодое,

Руку дай мне и встань, чтобы мог я упасть пред тобою.

(Май 1846)

К *** («Была пора… В тебе когда-то…»)

Была пора… В тебе когда-то,

Как и во многих, был готов

Я признавать по духу брата…

Еще тогда себя за злато

Не продал ты в рабы рабов.

Еще тогда тоской стремленья,

Тоскою общею томим,

Ты не чертил… для примиренья

Обычно-глупого теченья

Желаньем бешенным своим.

Была пора… но осквернели

Мы оба праздною враждой

Свое прошедшее, и ты ли,

Иль я был прав — мы оба были

Рабами глупости смешной.

И вновь мы встретилися оба,

Свела случайно нас судьба,

Давно ребяческая злоба

Прошла… но, видно уж до гроба

Мы вечно будем два раба.

Боясь узнать один другого,

Стыдясь взаимной клеветы,

Из-за тщеславия пустого

Один другому руку снова

Не подадим — ни я, ни ты.

20 июля 1846

Старые песни, старые сказки

Посвящены С-е Г-е К.

«Книга старинная, книга забытая…»

Книга старинная, книга забытая,

Ты ли попалась мне вновь —

Глупая книга, слезами облитая,

В годы, когда, для любви не закрытая,

Душа понимала любовь!

С страниц пожелтелых, местами разорванных,

Что это веет опять?

Запах цветов ли, безвременно сорванных,

Звуки ли струн, в исступлении порванных,

Святой ли любви благодать?

Что бы то ни было, — книга забытая,

О, не буди, не тревожь

Муки заснувшие, раны закрытые…

Прочь твои пятна, годами не смытые,

И прочь твоя сладкая ложь!

Ждешь ли ты слез? Ожидания тщетные! —

Ты на страницах своих

Слез сохранила следы неисчетные;

Были то первые слезы, заветные,

Да что ж было проку от их?

В годы ли детства с моления шепотом,

Ночью бессонной потом,

Лились те слезы с рыданьем и ропотом, —

Что мне за дело? Изведан я опытом,

С надеждой давно незнаком.

Знать я на суд тебя, книга лукавая,

Перед рассудком готов —

Ты содрогнешься пред ним, как неправая:

Ты облила своей сладкой отравою

Ряд даром прожитых годов…

«В час томительного бденья…»

В час томительного бденья,

В час бессонного страданья

О тебе мои моленья,

О тебе мои стенанья.

И тебя, мой ангел света,

Озарить молю я снова

Бедный путь лучом привета,

Звуком ласкового слова.

Но на зов мой безответна —

Тишина и тьма ночная…

Безраздельна, беспредметна

Грусть бесплодная, больная!

Или то, что пережито,

Как мертвец, к стенаньям глухо,

Как эдем, навек закрыто

Для отверженного духа?

Отчего же сердце просит

Всё любви, не уставая,

И упорно память носит

Дней утраченного рая?

Отчего в часы томленья,

В ночь бессонную страданья

О тебе мои моленья,

О тебе мои стенанья?

«Бывают дни… В усталой и разбитой…»

Бывают дни… В усталой и разбитой

Душе моей огонь, под пеплом скрытый,

Надежд, желаний вспыхнет… Снова, снова

Больная грудь высоко подыматься,

И трепетать и чувствовать готова,

И льются слезы… С ними жаль расстаться,

Так хороши и сладки эти слезы,

Так верится в несбыточные грезы.

Одной тебе, мой ангел, слезы эти,

Одной тебе… О, верь, ничто на свете

Не выжмет слез из глаз моих иное…

Пускай любви, пускай я воли жажду,

В спокойствие закован ледяное,

Внутри себя я радуюсь и стражду,

Но образ твой с очами голубыми

Встречаю я рыданьями глухими.

«То летняя ночь, июньская ночь была…»

То летняя ночь, июньская ночь была,

Когда они оба под старыми липами бродили —

Казенная спутница страсти по небу плыла

Луна неизбежная… Тихо листы говорили —

Всё было как следует, так, как ведется всегда,

Они только оба о вздоре болтали тогда.

Две тени большие, две тени по старой стене

За ними бежали и тесно друг с другом сливались.

И эти две тени большие — молчали оне,

Но, видно затем, что давно уж друг другу сказались;

И чуть ли две тени большие в таинственный миг

Не счастливей были, умней быть ли не были их.

Был вечер тяжелый и душный… и вьюга в окно

Стучала печально… в гостинной свеча нагорела —

Всё было так скучно, всё было так кстати темно —

Лицо ее ярким румянцем болезни алело;

Он был, как всегда, и насмешлив, и холодно зол,

Зевая, взял шляпу, зевая, с обычным поклоном ушел.

И только… Он ей не сказал на разлуку прости,

Комедией глупой не стал добиваться признанья,

И память неконченной драмы унес он в груди…

Он право хотел сохранить на хулу и роптанье —

И долго, и глупо он тешился праздной хулой,

Пока над ним тешился лучше и проще другой.

«Есть старая песня, печальная песня одна…»

Есть старая песня, печальная песня одна,

И под сводом небесным давно раздается она.

И глупая старая песня — она надоела давно,

В той песне печальной поется всегда про одно.

Про то, как любили друг друга — человек и жена,

Про то, как покорно ему предавалась она.

Как часто дышала она тяжело-горячо,

Головою склоняяся тихо к нему на плечо.

И как божий мир им широк представлялся вдвоем,

И как трудно им было расстаться потом.

Как ему говорили: «Пускай тебя любит она —

Вы не пара друг другу», а ей: «Ты чужая жена!»

И как умирал он вдали изнурен, одинок,

А она изнывала, как сорванный с корня цветок.

Ту глупую песню я знаю давно наизусть,

Но — услышу ее — на душе безысходная грусть.

Та песня — всё к тем же несется она небесам,

Под которыми весело-любо свистать соловьям,

Под которыми слышан страстный шепот листов

И к которым восходят испаренья цветов.

И доколе та песня под сводом звучит голубым,

Благородной душе не склониться во прахе пред ним.

Но, высоко поднявши чело, на вражду, на борьбу,

Видно, звать ей надменно всегда лиходейку-судьбу.

«Старинные, мучительные сны…»

Старинные, мучительные сны!

Как стук сверчка, иль визг пилы железной,

Как дребезжанье порванной струны,

Как плач и вой о мертвом бесполезный,

Мне тягостны мучительные сны.

Зачем они так дерзко-неотвязны,

Как ночи финские с их гнойной белизной, —

Зачем они терзают грудь тоской?

Зачем безумны, мутны и бессвязны,

Лишь прожитым они полны —

Те старые болезненные сны?

И от души чего теперь им надо?

Им — совести бичам и выходцам из ада,

Со дна души подъявшимся змеям?

Иль больше нечего сосать им жадно там?

Иль жив доселе коршун Прометея,

Не разрешен с Зевесом старый спор,

И человек, рассеять дым не смея,

Привык лишь проклинать свой страшный приговор?

Или за миром призрачных явлений,

Нам тщетно суждено, бесплодно жизнь губя,

Искать себя, искать тебя,

О разрушения зиждительного гений?

Пора, пора тебе, о демон мировой,

Разбить последние оплоты

И кончить весь расчет с дряхлеющей землей…

Уже совершены подземные работы,

Основы сущего подкопаны давно…

Давно создание творцом осуждено,

Чего ж ты ждешь еще?…

1846, июль

К*** («Ты веришь в правду и в закон…»)

Ты веришь в правду и в закон,

Скажи мне не шутя?

— «Дитя мое, любовь — закон,

И правда — то, что я влюблен

В тебя, мое дитя».

— «Но в благородные мечты

Ты веришь или нет?»

— «Мой друг, ты лучше, чем мечты, —

Что благородней красоты?

В тебе самой ответ!»

— «Хотя в добро бы иль хотя б

В свободу верил ты?»

— «К чему, дитя мое? Тогда б

Я не был счастлив, не был раб

Любви и красоты».

— «Хотя бы в вечную любовь

Ты верить, милый, мог?»

— «Дитя мое! волна — любовь,

Волна с волной сойдется ль вновь —

То знает только бог!»

— «Ну, если так — то верь хоть в страсть,

Предайся ей вполне!»

— «Тебе ль не знать, что верю в страсть?

Но я, храня рассудка власть,

Блаженствую вдвойне!»

Август 1846

Артистке

Когда, как женщина, тиха

И величава, как царица,

Ты предстоишь рабам греха,

Искусства девственного жрица,

Как изваянье холодна,

Как изваянье, ты прекрасна,

Твое чело — спокойно-ясно;

Богов служенью ты верна.

Тогда тебе ненужны дани

Вперед заказанных цветов,

И выше ты рукоплесканий

Толпы упившихся рабов.

Когда ж и их восторг казенный

Расшевелит на грубый взрыв

Твой шепот, страстью вдохновленный,

Твой лихорадочный порыв,

Мне тяжело, мне слишком гадко,

Что эта страсти простота,

Что эта сердца лихорадка

И псами храма понята.

Октябрь 1846

«С тайною тоскою…»

С тайною тоскою,

Смертною тоскою,

Я перед тобою,

Светлый ангел мой.

Пусть сияет счастье

Мне в очах твоих,

Полых сладострастья,

Томно-голубых.

Пусть душою тону я

В этой влаге глаз,

Всё же я тоскую

За обоих нас.

Пусть журчит струею

Детский лепет твой,

В грудь мою тоскою

Льется он одной.

Не тоской стремленья,

Не святой слезой,

Не слезой моленья —

Грешною хулой.

Тщетно на распятье

Обращен мой взор —

На устах проклятье,

На душе укор.

1846(?)

Тополю

Серебрянный тополь, мы ровни с тобой,

Но ты беззаботно-кудрявой главой

Поднялся высоко; раскинул широкую тень

И весело шелестом листьев приветствуешь день.

Ровесник мой тополь, мы молоды оба равно

И поровну сил нам, быть может, с тобою дано —

Но всякое утро поит тебя божья роса,

Ночные приветно глядят на тебя небеса.

Кудрявый мой тополь, с тобой нам равно тяжело

Склонить и погнуть перед силою ветра чело…

Но свеж и здоров ты, и строен и прям,

Молись же, товарищ, ночным небесам!

6 июля 1847

Автору «Лидии» и «Маркизы Луиджи»

Кто бы ни был ты, иль кто бы ни была,

Привет тебе, мечтатель вдохновенный,

Хотя привет безвестный и смиренный

Не обовьет венцом тебе чела.

Вперед, вперед без страха и сомнений;

Темна стезя, но твой вожатый — гений!

Ты не пошел избитою тропой.

Не прослужил ты прихоти печальной

Толпы пустой и мелочной,

Новейшей школы натуральной,

До пресыщенья не ласкал

Голядкина любезный идеал.

Но прожил ты, иль прожила ты много,

И много бездн душа твоя прошла,

И смутная живет в тебе тревога;

Величие добра и обаянье зла

Равно изведаны душой твоей широкой.

И образ Лидии, мятежной и высокой,

Не из себя самой она взяла?

Есть души предизбранные судьбою:

В добре и зле пределов нет для них;

Отмечен помысл каждый их

Какой-то силою роковою.

И им покоя нет, пока не изольют

Они иль в образы, иль в звуки

Свои таинственные муки.

Но их не многие поймут.

Толпе не ясны их желанья,

Тоска их — слишком тяжела,

И слишком смутны ожиданья.

Пусть так! Кто б ни был ты, иль кто б ты ни была,

Вперед, вперед, хоть по пути сомнений,

Кто б ни был твой вожатый, дух ли зла,

Или любви и мира гений!

Декабрь 1848

Подражания

Песня в пустыне

Пускай не нам почить от дел

В день вожделенного покоя —

Еговы меч нам дан в удел,

Предуготованным для боя.

И бой, кровавый, смертный бой

Не утомит сынов избранья;

Во брани падших ждёт покой

В святом краю обетованья.

Мы по пескам пустым идём,

Палимы знойными лучами,

Но указующим столпом

Егова сам идёт пред нами.

Егова с нами — он живёт,

И крепче каменной твердыни,

Несокрушим его оплот

В сердцах носителей святыни.

Мы ту святыню пронесли

Из края рабства и плененья —

Мы с нею долгий путь прошли

В смиренном чаяньи спасенья.

И в бой, кровавый, смертный бой

Вступить с врагами мы готовы:

Святыню мы несём с собой —

И поднимаем меч Еговы.

Проклятие

Да будет проклят тот, кто сам

Чужим поклонится богам

И — раб греха — послужит им,

Кумирам бренным и земным,

Кто осквернит Еговы храм

Служеньям идолам своим,

Или войдёт, подобный псам,

С нечистым помыслом одним…

Господь отмщений, предков бог,

Ревнив, и яростен, и строг.

Да будет проклят тот вдвойне,

Кто с равнодушием узрит

Чужих богов в родной стране

И за Егову не отмстит,

Не препояшется мечом

На Велиаровых рабов,

Иль укоснит изгнать бичом

Из храма торжников и псов.

Господь отмщений, предков бог,

Ревнив, и яростен, и строг.

Да будет трижды проклят тот,

Да будет проклят в род и в род,

Кто слезы лить о псах готов,

Жалеть о гибели сынов:

Ему не свят святой Сион,

Не дорог Саваофа храм,

Не знает, малодушный, он,

Что нет в святыни части псам,

Что Адонаи, предков бог,

Ревнив, и яростен, и строг.

1852

Послание к друзьям моим А.О., Е.Э. и Т.Ф

В давно прошедшие века, «во время оно»

Спасенье (traditur) сходило от Сиона…

И сам я молод был и верил в благодать,

Но наконец устал и веровать, и ждать,

И если жду теперь от господа спасенья,

Так разве в виде лишь огромного именья,

И то, чтоб мог иметь и право я, и власть

Хандрить и пьянствовать, избрать благую часть.

Теперь, друзья мои, и рад бы, конечно,

Хандрить и пьянствовать, пожалуй, даже вечно,

Да бедность не велит… Как века сын прямой,

С самолюбивою родился я душой.

Мне в высшей степени бывает неприятно,

Когда меня хандра случайно посетит,

Услышать про себя: «Хандрит? Ну да! Хандрит!»

Он «домотался», вероятно.

Известно, отчего хандрит наш брат бедняк,

Известно, пьянствуя, он заливает горе,

Известно, пьяным всем нам по колено море.

Но я б хотел хандрить не так,

Хандрить прилично, благородно,

И равнодушно, и свободно…

Хандрить и пьянствовать! Ужель

Одну ты видишь в жизни цель,

Мне возразишь печально, строго

Ты ci-devant социалист

И беспощадный атеист,

А ныне весь ушедший в бога,

Ф(илипов) мой, кого на памяти моей

Во Ржеве развратил премудрый поп Матвей.

Хандрить и пьянствовать! Предвижу упреканья

Я даже от тебя, души моей кумир,

Полу(нрзб) полу-Шекспир,

Распутства с гением слепое сочетанье.

Хандрить и пьянствовать! Я знаю наперед,

Что мне по Сенеке опровергать начнёт

Евгений Э(дельсон) печальное ученье

И сам для вашего напьётся наставленья…

Начало 1850-х годов

Искусство и правда

Элегия — ода — сатира

«О, как мне хочется смутить

веселье их,

И дерзко бросить им в лицо

железный стих,

Облитый горечью и злостью!»

Лермонтов

«Была пора: театра зала…»

Была пора: театра зала

То замирала, то стонала,

И незнакомый мне сосед

Сжимал мне судорожно руку,

И сам я жал ему в ответ,

В душе испытывая муку,

Которой и названья нет.

Толпа, как зверь голодный, выла,

То проклинала, то любила…

Могучий, грозный чародей.

Я помню бледный лик Гамле́та,

Тот лик, измученный тоской,

С печатью тайны роковой,

Тяжелой думы без ответа.

Я помню, как пред мертвецом

С окаменившимся лицом,

С бессмысленным и страшным взглядом,

Насквозь проникнут смертным хладом,

Стоял немой он… и потом

Разлился всем душевным ядом,

И слышал я, как он язвил,

В тоске больной и безотрадной,

Своей иронией нещадной

Всё, что когда-то он любил…

А он любил, я верю свято,

Офелию побольше брата!

Ему мы верили; одним

С ним жили чувством, дети века,

И было нам за человека,

За человека страшно с ним!

И помню я лицо иное,

Иные чувства прожил я:

Еще доныне предо мною

Тиран- гиена и змея,

с своей презрительной улыбкой,

С челом бесстыдным, с речью гибкой,

И безобразный, и хромой,

Ричард коварный, мрачный, злой.

Его я вижу с леди Анной,

Когда, как рая древний змей,

Он тихо в слух вливает ей

Яд обаятельных речей,

И сам над сей удачей странной

Хохочет долго смехом злым,

Идя поговорить с портным…

Я помню сон и пробужденье,

Блуждающий и дикий взгляд,

Пот на челе, в чертах мученье,

Какое знает только ад.

И помню, как в испуге диком

Он леденил всего меня

Отчаянья последним криком:

«Коня, полцарства за коня!»

Его у трупа Дездемоны

В нездешних муках я видал,

Ромео плач и Лира стоны

Волшебник нам передавал…

Любви ли страстной нежный шепот,

Иль корчи ревности слепой,

Восторг иль грусть, мольбу иль ропот —

Всё заставлял делить с собой…

В нескладных драмах Полевого,

Бывало, за него сидишь,

С благоговением молчишь

И ждешь: вот скажет два-три слова,

И их навеки сохранишь…

Мы Веронику с ним любили,

За честь сестры мы с Гюгом мстили,

И — человек уж был таков —

Мы терпеливо выносили,

Как в драме хвастал Ляпунов.

Угас вулкан, окаменела лава…

Он мало жил, но много нам сказал,

Искусство с ним нам не была забава;

Страданием его повита слава…

Как Промифей, он пламень похищал,

Как Промифей, он был терзаем враном…

Действительность с сценическим обманом

Сливались так в душе его больной,

Что жил вполне он жизнию чужой

И верил сердца вымышленным ранам.

Он трагик был с людьми, с собой один,

Трагизма жертва, жрец и властелин.

Угас вулкан, но были изверженья

Так страшны, что поддельные волненья

Не потрясут, не растревожат нас.

Мы правду в нашем трагике любили,

Трагизма правду с ним мы хоронили;

Застыла лава, лишь вулкан погас.

Искусственные взрывы сердцу чужды,

И сердцу в них нет ни малейшей нужды,

Покойся ж в мире, старый властелин…

Ты был один, останешься один!

«И вот, пришла пора другая…»

И вот, пришла пора другая…

Опять в театре стон стоит;

Полусмеясь, полурыдая,

На сцену вновь толпа глядит,

И с нею истина иная

Со сцены снова говорит,

Но эта правда не похожа

На правду прежнюю ничуть;

Она простее, но дороже,

Здоровей действует на грудь…

Дай ей самой здоровье, боже,

Пошли и впредь счастливый путь.

Поэт, глашатай правды новой,

Нас миром новым окружил

И новое сказал он слово,

Хоть правде старой послужил.

Жила та правда между нами,

Таясь в душевной глубине;

Быть может, мы ее и сами

Подозревали не вполне.

То в нашей песне благородной,

Живой, размашистой, свободной,

Святой, как наша старина,

Порой нам слышалась она,

То в полных доблестей сказаньях

О жизни дедов и отцов,

В святых обычаях, преданьях

И хартиях былых веков,

То в небалованности здравой,

В ума и чувства чистоте,

Да в чуждой хитрости лукавой

Связей и нравов простоте.

Поэта образы живые

Высокий комик в плоть облек…

Вот отчего теперь впервые

По всем бежит единый ток,

Вот отчего театра зала,

От верху до низу, одним

Душевным, искренним, родным

Восторгом вся затрепетала.

Любим Торцов пред ней живой

Стоит с поднятой головой,

Бурнус напялив обветшалый,

С расстрепанною бородой,

Несчастный, пьяный, исхудалый,

Но с русской, чистою душой.

Комедия ль в нем плачет перед нами,

Трагедия ль хохочет вместе с ним,

Не знаем мы и ведать не хотим!

Скорей в театр! Там ломятся толпами,

Там по душе теперь гуляет быт родной,

Там песня русская свободно, звонко льется,

Там человек теперь и плачет и смеется,

Там — целый мир, мир полный и живой…

И нам, простым, смиренным чадам века,

Не страшно- весело теперь за человека!

На сердце так тепло, так вольно дышит грудь,

Любим Торцов душе так прямо кажет путь!

Великорусская на сцене жизнь пирует,

Великорусское начало торжествует,

Великорусской речи склад

И в присказке лихой, и в песне игреливой,

Великорусский ум, великорусский взгляд —

Как Волга-матушка, широкий и гульливый!

Тепло, привольно, любо нам,

Уставшим жить болезненным обманом…

«Театра зала вновь полна…»

Театра зала вновь полна,

Партер и ложи блещут светом,

И речь французская слышна

Привыкших шарить по паркетам.

Французский n произносить

Тут есть охотников не мало

(Кому же обезьяной быть

Ума и сметки не ставало?)

Но не одни бонтоны тут:

Видна мужей ученых стая;

Похвальной ревностью пылая,

Они безмездно взяли труд

По всем эстетикам немецким

Втолковывать героям светским

Что́ есть трагизм и то и се,

Корнель и эдакое всё…

Из образованных пришли

Тут два-три купчика в немецком

(Они во вкусе самом светском

Себе бинокли завели).

Но бросим шутки тон… Печально, не смешно —

Что слишком мало в нас достоинства, сознанья,

Что на эффекты нас поддеть не мудрено,

Что в нас не вывелся, бечеванный давно,

Дух рабского, слепого подражанья!

Пускай она талант, пусть гений! — дай бог ей!

Да нам не ко двору пришло ее искусство…

В нас слишком девственно, свежо, и просто чувство,

Чтобы выкидывать колена почудней.

Пусть будет фальшь мила Европе старой

Или Америке беззубо-молодой,

Собачьей старость больной…

Но наша Русь крепка. В ней много силы, жара;

И правду любит Русь, и правду понимать

Дана ей господом святая благодать;

И в ней одной теперь приют себе находите

Всё то, что человека благородит.

Пусть дети старые, чтоб праздный ум занять,

Хлам старых классиков для штуки воскрешают…

Но нам за ними лезть какая будет стать,

Когда иное нас живит и занимает?

Пускай боролися в недавни времена

И Лессинг там, и Шиллер благородный

С ходульностью (увы — как видится — бесплодно!)

Но по натуре нам ходульность та смешна.

Я видел, как Рислей детей наверх бросает…

И больно видеть то, и тяжко было мне!

Я знаю, как Рашель по часу умирает,

И для меня вопрос о ней решен вполне!

Лишь в сердце истина: где нет живого чувства,

Там правды нет и жизни нет…

Там фальшь — не вечное искусство!

И пусть в восторге целый свет,

Но наши неуместны восхищенья.

У нас иная жизнь, у нас иная цель!

Америке с Европой — мы Рашель,

Столодвижение, иные ухищренья

(Игрушки, сродные их старческим летам)

Оставим… Пусть они оставят правду нам!

1854

«За вами я слежу давно…»

За вами я слежу давно

С горячим, искренним участьем,

И верю: будет Вам дано

Не многим ведомое счастье.

Лишь сохраните, я молю,

Всю чистоту души прекрасной

И взгляд на жизнь простой и ясный,

Всё то, за что я Вас люблю!

(Первая половина 1850-х годов)

Отрывок из неконченного собрания сатир

Я не поэт, а гражданин!

Сатиры смелый бич, заброшенный давно,

Валявшийся в пыли я снова поднимаю:

Поэт я или нет — мне, право, все равно,

Я сам на сердце их немало износил,

Я сам их жертвою и мучеником был.

Я взрос в сомнениях, в мятежных думах век,

И современного я знаю человека:

Как ни вертится он и как не уходи,

Его уловкам я лукавым не поверю,

Но, обратясь в себя, их свешу и измерю

Всем тем, что в собственной творилося груди.

И, зная наизусть его места больные,

Я буду бить по ним с уверенностью злой

И нагло хохотать, когда передо мной

Драпироваться он в страдания святые,

В права проклятия, в идеи наконец,

Скрывая гордо боль, задумает, подлец…

(23 августа 1855

Москва)

Борьба

«Я ее не люблю, не люблю…»

Я ее не люблю, не люблю…

Это — сила привычки случайной!

Но зачем же с тревогою тайной

На нее я смотрю, ее речи ловлю?

Что мне в них, в простодушных речах

Тихой девочки с женской улыбкой?

Что в задумчиво-робко смотрящих очах

Этой тени воздушной и гибкой?

Отчего же- и сам не пойму —

Мне при ней как-то сладко и больно,

Отчего трепещу я невольно,

Если руку ее на прощанье пожму?

Отчего на прозрачный румянец ланит

Я порою гляжу с непонятною злостью

И боюсь за воздушную гостью,

Что, как призрак, она улетит.

И спешу насмотреться, и жадно ловлю

Мелодически-милые, детские речи;

Отчего я боюся и жду с нею встречи?..

Ведь ее не люблю я, клянусь, не люблю.

(1853, 1857)

«Я измучен, истерзан тоскою…»

Я измучен, истерзан тоскою…

Но тебе, ангел мой, не скажу

Никогда, никогда, отчего я,

Как помешанный, днями брожу.

Есть минуты, что каждое слово

Мне отрава твое и что рад

Я отдать всё, что есть дорогого,

За пожатье руки и за взгляд.

Есть минуты мучений и злобы,

Ночи стонов безумных таких,

Что, бог знает, не сделал чего бы,

Лишь упасть бы у ног, у твоих.

Есть минуты, что я не умею

Скрыть безумия страсти своей…

О, молю тебя — будь холоднее,

И меня и себя пожалей!

«Я вас люблю… что делать — виноват…»

Я вас люблю… что делать — виноват!

Я в тридцать лет так глупо сердцем молод,

Что каждый ваш случайный, беглый взгляд

Меня порой кидает в жар и холод…

И в этом вы должны меня простить,

Тем более, что запретить любить

Не может власть на свете никакая;

Тем более, что, мучась и пылая,

Ни слова я не смею вам сказать

И принужден молчать, молчать, молчать!..

Я знаю сам, что были бы преступны

Признанья или смысла лишены:

Затем, что для меня вы недоступны,

Как недоступен рай для сатаны.

Цепями неразрывными окован.

Не смею я, когда порой, взволнован,

Измучен весь, к вам робко подхожу

И подаю вам руку на прощанье,

Сказать простое слово: до свиданья!

Иль, говоря, — на вас я не гляжу.

К чему они, к чему свиданья эти?

Бессонницы — расплата мне за них!

А между тем, как зверь, попавший в сети,

Я тщетно злюсь на крепость уз своих.

Я к ним привык, к мучительным свиданьям…

Я опиум готов, как турок, пить,

Чтоб муку их в душе своей продлить,

Чтоб дольше жить живым воспоминаньем…

Чтоб грезить ночь и целый День бродить

В чаду мечты, под сладким обаяньем

Задумчиво опущенных очей!

Мне жизнь темна без света их лучей.

Да… я люблю вас… так глубоко, страстно,

Давно… И страсть безумную свою

От всех, от вас, особенно таю.

От вас, ребенок чистый и прекрасный!

Не дай вам бог, дитя мое, узнать,

Как тяжело любить такой любовью,

Рыдать без слов, метаться, ощущать,

Что кровь свинцом расплавленным, не кровью,

Бежит по жилам, рваться, проклинать,

Терзаться ночи, дни считать тревожно,

Бояться встреч и ждать их, жадно ждать;

Беречься каждой мелочи ничтожной,

Дрожать за каждый шаг неосторожный,

Над пропастью бездонною стоять

И чувствовать, что надо погибать,

И знать, что бегство больше невозможно.

<1847>

«Опять, как бывало, бессонная ночь…»

Опять, как бывало, бессонная ночь!

Душа поняла роковой приговор:

Ты Евы лукавой лукавая дочь,

Ни хуже, ни лучше ты прочих сестер.

Чего ты хотела?.. Чтоб вовсе с ума

Сошел я?.. чтоб все, что кругом нас, забыл?

Дитя, ты сама б испугалась, сама,

Когда бы в порыве я искренен был.

Ты знаешь ли все, что творилось со мной,

Когда не холодный, насмешливый взор,

Когда не суровость, не тон ледяной,

Когда не сухой и язвящий укор,

Когда я не то, что с отчаяньем ждал,

Во встрече признал и в очах увидал,

В приветно-тревожных услышал речах?

Я был уничтожен, я падал во прах…

Я падал во прах, о мой ангел земной,

Пред женственно-нежной души чистотой,

Я падал во прах пред тобой, пред тобой,

Пред искренней, чистой, глубокой, простой!

Я так тебя сам беззаветно любил,

Что бодрость мгновенно в душе ощутил,

И силу сковать безрассудную страсть,

И силу бороться, и силу не пасть.

Хоть весь в лихорадочном был я огне,

Но твердости воли достало во мне —

Ни слова тебе по душе не сказать,

И даже руки твоей крепче не сжать!

Зато человека, чужого почти,

Я встретил, как брата лишь встретить мог брат,

С безумным восторгом, кипевшим в груди…

По-твоему ж, был я умен невпопад.

Дитя, разве можно иным было быть,

Когда я не смею, не вправе любить?

Когда каждый миг должен я трепетать,

Что завтра, быть может, тебя не видать,

Когда я по скользкому должен пути,

Как тать, озираясь, неслышно идти,

Бессонные ночи в тоске проводить,

Но бодро и весело в мир твой входить.

Пускай он доверчив, сомнений далек,

Пускай он нисколько не знает тебя…

Но сам в этот тихий земли уголок

Вхожу я с боязнью, не веря в себя.

А ты не хотела, а ты не могла

Понять, что творилось со мною в тот миг,

Что если бы воля мне только была,

Упал бы с тоской я у ног у твоих

И током бы слез, не бывалых давно,

Преступно-заглохшую душу омыл…

Мой ангел… так свято, глубоко, полно

Ведь я никого никогда не любил!..

При новой ты встрече была холодна,

Насмешливо-зла и досады полна,

Меня уничтожить хотела совсем…

И точно!.. Я был безоружен и нем.

Мне раз изменила лишь нервная дрожь,

Когда я в ответ на холодный вопрос,

На взгляд, где сверкал мне крещенский мороз, —

Борьба, так борьба! — думал грустно, — ну что ж!

И ты тоже Евы лукавая дочь,

Ни хуже, ни лучше ты прочих сестер.

И снова бессонная, длинная ночь, —

Душа поняла роковой приговор.

1847, январь, 29

«О! кто бы ни был ты, в борьбе ли муж созрелый…»

Oh! Qui que vous soyez, jeune ou vieux, riche ou sage.

V. Hugo [2]

О! кто бы ни был ты, в борьбе ли муж созрелый

Иль пылкий юноша, богач или мудрец —

Но если ты порой ненастный вечер целый

Вкруг дома не бродил, чтоб ночью наконец,

Прильнув к стеклу окна, с тревожной лихорадкой

Мечтать, никем не зрим и в трепете, что вот

Ты девственных шагов услышишь шелест сладкий,

Что милой речи звук поймаешь ты украдкой,

Что за гардиною задернутой мелькнет

Хоть очерк образа неясным сновиденьем

И в сердце у тебя след огненный прожжет

Мгновенный метеор отрадным появленьем…

Но если знаешь ты по слуху одному

Иль по одним мечтам поэтов вдохновенных

Блаженство, странное для всех непосвященных

И непонятное холодному уму,

Блаженство мучиться любви палящей жаждой,

Гореть па медленном, томительном огне,

Очей любимых взгляд ловить случайный каждый,

Блаженство ночь не спать, а днем бродить во сне…

Но если никогда, печальный и усталый,

Ты ночь под окнами сиявшей ярко залы

Неведомых тебе палат не проводил,

Доколе музыка в палатах не стихала,

Доколь урочный час разъезда не пробил

И освещенная темнеть не стала зала;

Дыханье затаив и кутаясь плащом,

За двери прыгая, не ожидал потом,

Как отделяяся от пошлой черни светской,

Вся розово-светла, мелькнет она во мгле,

С усталостью в очах, с своей улыбкой детской,

С цветами смятыми на девственном челе…

Но если никогда ты не изведал муки,

Всей муки ревности, когда ее другой

Свободно увлекал в безумный вальс порой,

И обвивали стан ее чужие руки,

И под томительно-порывистые звуки

Обоих уносил их вихорь круговой,

А ты стоял вдали, ревнующий, несчастный,

Кляня веселый бал и танец сладострастный…

Но если никогда, в часы, когда заснет

С дворцами, башнями, стенами вековыми

И с колокольнями стрельчатыми своими

Громадный город весь, усталый от забот,

Под мрачным пологом осенней ночи темной,

В часы, как смолкнет все и с башни лишь огромной,

Покрытой сединой туманною веков,

Изборожденной их тяжелыми стопами,

Удары мерные срываются часов,

Как будто птицы с крыш неровными толпами;

В часы, когда на все наляжет тишина,

В часы, когда, дитя безгрешное, она

Заснет под сенью крил хранителей незримых,

Ты, обессилевший от мук невыразимых,

В подушку жаркую скрываясь, не рыдал

И имя милое сто раз не повторял,

Не ждал, что явится она на зов мученья,

Не звал на помощь смерть, не проклинал рожденья…

И если никогда не чувствовал, что взгляд,

Взгляд женщины, как луч таинственный сияя,

Жизнь озарил тебе, раскрыл все тайны рая;

Не чувствовал порой, что за нее ты рад,

За эту девочку, готовую смеяться

При виде жгучих слез иль мук твоих немых,

Колесования мученьям подвергаться, —

Ты не любил еще, ты страсти не постиг,

<1853, 1857>

«Прости меня, мой светлый серафим…»

Прости меня, мой светлый серафим,

Я был на шаг ужасного признанья;

Отдавшись снам обманчивым моим,

Едва я смог смирить в себе желанье

С рыданием упасть к ногам твоим.

Я изнемог в борьбе с безумством страсти,

Я позабыл, что беспощадно строг

Закон судьбы неумолимой власти,

Что мера мук и нравственных несчастий

Еще не вся исполнилась… Я мог

За звук один, за милый звук привета,

За робкий звук слетевший с уст твоих

В доверчивый самозабвенья миг, —

Взять на душу тяжелый гнет ответа

Перед судом небесным и земным

В судьбе твоей, мой светлый серафим!

Мне снился сон далеких лет волшебный,

И речь младенчески приветная твоя

В больную грудь, мне влагою целебной

Лилась, как животворная струя……

Мне грезилось, что вновь я молод и свободен…

Но если б я свободен даже был…….

Бог и тогда б наш путь разъединил,

И был бы прав суровый суд господень!

Не мне удел с тобою был бы дан……

Я веком развращен, я внутренне развратен;

На сердце у меня глубоких много ран

И несмываемых на жизни много пятен….

Пускай могла б их смыть одна слеза твоя, —

Ее не принял бы правдивый судия!

(1857)

«Доброй ночи!.. Пора!..»

Доброй ночи!.. Пора!

Видишь: утра роса небывалая там

Раскидала вдали озера….

И холмы поднялись островами по тем озерам.

Доброй ночи!.. Пора!

Посмотри: зажигается яркой каймой

На востоке рассвета заря…

Как же ты хороша освещенная утра зарей!

Доброй ночи!.. Пора!

Слышишь утренний звон с колоколен церквей;

Тени ночи спешат до утра,

До урочного часа вернуться в жилище теней…

Доброй ночи!.. Засни.

Ночи тайные гости боятся росы заревой,

До луны не вернутся они…

Тихо спи освещенная утра зарей.

(1843, 1857)

«Вечер душен, вечер воет…»

Вечер душен, вечер воет,

Воет пес дворной;

Сердце ноет, ноет, ноет,

Словно зуб больной.

Небосклон туманно-серый,

Воздух так сгущен….

Весь дыханием холеры,

Смертью дышит он.

Все одна другой страшнее

Грезы предо мной;

Все слышнее и слышнее, —

Похоронный вой.

Или нервами больными

Сон играет злой?

Но запели: «Со святыми, —

Слышу, — упокой!»

Все сильнее ветер воет,

В окна дождь стучит….

Сердце ломит, сердце ноет,

Голова горит!

Вот с постели поднимают,

Вот кладут на стол…

Руки бледные сжимают

На груди крестом.

Ноги лентою обвили,

А под головой

Две подушки положили

С длинной бахромой.

Темно, темно… Ветер воет…

Воет где то пес…

Сердце ноет, ноет, ноет…

Хоть бы капля слез!

Вот теперь одни мы снова

Не услышат нас…

От тебя дождусь ли слова

По душе хоть раз?

Нет! Навек сомкнула вежды,

Навсегда нема…

Навсегда и нет надежды

Мне сойти с ума!

Говори тебя молю я,

Говори теперь…

Тайну свято сохраню я

До могилы верь.

Я любил тебя такою,

Страстию немой

Что хоть раз ответа стою…

Сжалься надо мной.

Не сули мне счастья встречи

В лучшей стороне…

Здесь, хоть звук бывалой речи

Дай услышать мне.

Взгляд один, одно лишь слово…

Холоднее льда!

Боязлива и сурова

Так же как всегда!

Ночь темна и ветер воет,

Глухо воет пес…

Сердце ломит, сердце ноет!..

Хоть бы капля слез!..

(1857)

«Надежду! — тихим повторили эхом…»

«Надежду!» — тихим повторили эхом

Брега, моря, дубравы… и не прежде

Конрад очнулся. «Где я? — с диким смехом

Воскликнул он. — Здесь слышно о надежде!

Но что же песня?.. Помню без того я

Твое, дитя, счастливое былое…

Три дочери у матери вас было,

Тебе судьба столь многое сулила…

Но горе к вам, цветы долины, близко:

В роскошный сад змея уж проникла,

И все, чего коснулась грудью слизкой,

Трава ль, цветы ль — краса и прелесть сада, —

Все высохло, поблекло и поникло,

И замерло, как от дыханья хлада…

О, да! стремись к минувшему мечтою,

Припоминай те дни, что над тобою

Неслись доселе весело и ясно,

Когда б… молчишь?.. Запой же песнь проклятья:

Я жду ее, я жду слезы ужасной,

Что и гранит прожечь, упавши может…

На голову ее готов принять я:

Пусть падает, пускай палит чело мне,

Пусть падает! Пусть червь мне сердце гложет,

И пусть я все минувшее припомню

И все, что ждет в аду меня, узнаю!»

— «Прости, прости! я виновата, милый!

Пришел ты поздно, ждать мне грустно было:

Невольно песнь какая-то былая…

Но прочь ее!.. Тебя ли упрекну я?

С тобой, о мой желанный, прожила я

Одну минуту… но и той одною

Не поменялась бы с людской толпою

На долгий век томлений и покоя…

Сам говорил ты, что судьба людская

Обычная — судьба улиток водных:

На мутном дне печально прозябая,

В часы одних волнений непогодных,

Однажды в год, быть может, даже реже,

Наверх они, на вольный свет проглянут,

Вздохнут в себя однажды воздух свежий,

И вновь на дно своей могилы канут…

Не для такой судьбы сотворена я:

Еще в отчизне, девочкой, играя

С толпой подруг, о чем-то я, бывало,

Вздыхала тайно, смутно тосковала…

Во мне тревожно сердце трепетало!

Не раз, от них отставши, я далеко

На холм один взбегала на высокой

И, стоя там, просила со слезами,

Чтоб божьи пташки по перу мне дали

Из крыл своих — и, размахнув крылами,

Порхнула б я к небесной синей дали…

С горы бы я один цветок с собою,

Цвет незабудки унесла, высоко

За тучи, с их пернатою толпою

Помчался — и в вышине далекой

Исчезла!.. Ты, паря над облаками,

Услышал сердца пылкое желанье

И, обхватив орлиными крылами,

Унес на небо слабое созданье!

И пташек не завидую я доле…

Куда лететь? исполнено не все ли,

Чего просили сердца упованья?

Я божье небо в сердце ощутила,

Я человека на земле любила!»

(1857)

«Прощай, прощай! О, если б знала ты…»

Прощай, прощай! О, если б знала ты,

Как тяжело, как страшно это слово…

От муки разорваться грудь готова,

А в голове бунтуют снова

Одна другой безумнее мечты.

Я гнал их прочь, обуздывая властью

Моей любви глубокой и святой;

В борьбу и в долг я верил, веря счастью,

Из тьмы греха исторгнут чистой страстью,

Я был царем над ней и над собой.

Я, мучался, ревнуя и пылая,

С тобою был спокоен, чист и тих,

Я был с тобою свят, моя святая!

Я не роптал — главу во прах склоняя,

Я горько плакал о грехах своих.

Прощай, прощай!.. вновь осужден узнать я

На тяжкой жизни тяжкую печать

Не смытого раскаяньем проклятья…

Но, испытавший сердцем благодать, я

Теперь иду безропотно страдать.

(1857)

«Ничем, ничем в душе моей…»

Ничем, ничем в душе моей

Заветной веры ты не сгубишь…

Ты можешь полюбить сильней,

Но так легко ты не разлюбишь.

Мне вера та — заветный склад,

Я обхватил его руками…

И, если руки изменят,

Вопьюсь в безумии зубами.

Та вера — Жизнь души моей,

Я даром не расстанусь с ней.

Тебя любил я так смиренно,

Так глубоко и так полно,

Как жизнью, новой озаренной

Душе лишь раз дано.

Я все, что в сердце проникало

Как мира высшего отзыв,

Мир ум восторгом озаряло, —

Передавал тебе бывало,

И ты на каждый мой порыв

Созвучьем сердца отвечала.

Как в книге, я привык читать

В душе твоей и мог по воле

Всем дорогим мне наполнять

Страницы, белые дотоле.

И с тайной радостью следил,

Как цвет и плод приносит ныне

То, что вчера я насадил

В заветной, девственной святыне.

Я о любви своей молчал,

Ее таил, как преступленье…

И в жизни строгое значенье

Перед тобой разоблачал.

А все же чувствовал сами

Невольно оба мы не раз,

Что душ таинственная связь

Образовалась между нами.

Тогда… хотелось мне упасть

К твоим ногам в порыве страсти…

Но сила непонятной власти

Смиряла бешенную страсть.

Нет! Не упал бы я к ногам,

Не целовал бы след твой милый,

Храня тебя, хранимый сам

Любви таинственною силой…

Один бы взгляд, один бы звук,

Одно лишь искреннее слово —

И бодро я пошел бы снова

В путь одиночества и мук.

Но мы расстались без прощанья,

С тоской суровой и немой,

И в час случайного свиданья

Сошлись с холодностью сухой;

Опущен взгляд и чинны речи,

Рука как мрамор холодна…

А я, безумный, ждал той встречи,

Я думал, мне простит она

Мою тоску, мои мученья,

Невольный ропот мне простит

Греховный стон ожесточенья!

(1857)

«Мой ангел света! Пусть пред тобой…»

Мой ангел света! Пусть пред тобой

Стихает все, что в сердце накипит;

Немеет все, что без тебя порою

Душе тревожной речью говорит.

Ты знаешь все… Когда благоразумной,

Холодной речью я хочу облечь,

Оледенить души порыв безумный —

Лишь для других не жжется эта речь!

Ты знаешь все… Ты опускаешь очи,

И долго их не в силах ты поднять,

И долго ты темней осенней ночи,

Хоть никому тебя не разгадать.

Один лишь я в душе твоей читаю,

Непрошенный, досадный чтец порой…

Ты знаешь все… Но я, я также знаю

Все, что живет в душе твоей больной.

И я и ты давно друг друга знаем,

А между тем наедине молчим,

И я и ты — мы поровну страдаем

И скрыть равно страдание хотим.

Не видясь, друг о друге мы не спросим

Ни у кого, хоть спросим обо всем;

При встрече взгляда лишнего не бросим,

Руки друг другу крепче не пожмем.

В толпе ли шумной встретимся с тобою,

Под маскою ль подашь ты руку мне —

Нам тяжело идти рука с рукою,

Как тяжело нам быть наедине.

И чинны ледяные наши речи,

Хоть, кажется, молчать нет больше сил,

Хоть так и ждешь, что в миг подобной встречи

Всё выскажешь, что на сердце таил.

А между тем, и ты и я — мы знаем,

Что мучиться одни осуждены,

И чувствуем, что поровну страдаем,

На жизненном пути разделены.

Молились мы молитвою единой,

И общих слез мы знали благодать:

Тому, кто раз встречался с половиной

Своей души, — иной не отыскать.

(1857)

«О, говори хоть ты со мной…»

О, говори хоть ты со мной,

Подруга семиструнная!

Душа полна такой тоской,

А ночь такая лунная!

Вон там звезда одна горит

Так ярко и мучительно,

Лучами сердце шевелит,

Дразня его язвительно.

Чего от сердца нужно ей?

Ведь знает без того она,

Что к ней тоскою долгих дней

Вся жизнь моя прикована…

И сердце ведает мое,

Отравою облитое,

Что я впивал в себя ее

Дыханье ядовитое…

Я от зари и до зари

Тоскую, мучаюсь, сетую…

Допой же мне — договори

Ты песню недопетую.

Договори сестры твоей

Все недомолвки странные…

Смотри: звезда горит ярчей…

О, пой, моя желанная!

И до зари готов с тобой

Вести беседу эту я…

Договори же мне, допой

Ты песню недопетую.

(1857)

Цыганская венгерка

Две гитары, зазвенев,

Жалобно заныли…

С детства памятный напев,

Старый друг мой — ты ли?

Как тебя мне не узнать?

На тебе лежит печать

Буйного похмелья,

Горького веселья!

Это ты, загул лихой,

Ты — слиянье грусти злой

С сладострастьем баядерки —

Ты, мотив венгерки!

Квинты резко дребезжат,

Сыплют дробью звуки…

Звуки ноют и визжат,

Словно стоны муки.

Что за горе? Плюнь, да пей!

Ты завей его, завей

Веревочкой горе!

Топи тоску в море!

Вот походка по баскам

С удалью небрежной,

А за нею — звон и гам

Буйный и мятежный.

Перебор… и квинта вновь

Ноет-завывает;

Приливает к сердцу кровь,

Голова пылает.

Чибиряк, чибиряк, чибиряшечка,

С голубыми ты глазами, моя душечка!

Замолчи, не занывай,

Лопни, квинта злая!

Ты про них не поминай…

Без тебя их знаю!

В них хоть раз бы поглядеть

Прямо, ясно, смело…

А потом и умереть —

Плевое уж дело.

Как и вправду не любить?

Это не годится!

Но, что сил хватает жить,

Надо подивиться!

Соберись и умирать,

Не придет проститься!

Станут люди толковать:

Это не годится!

Отчего б не годило́сь,

Говоря примерно?

Значит, просто всё хоть брось…

Оченно уж скверно!

Доля ж, доля ты моя,

Ты лихая доля!

Уж тебя сломил бы я,

Кабы только воля!

Уж была б она моя,

Крепко бы любила…

Да лютая та змея,

Доля, — жизнь сгубила.

По рукам и по ногам

Спутала-связала,

По бессонныим ночам

Сердце иссосала!

Как болит, то ли болит,

Болит сердце — ноет…

Вот что квинта говорит,

Что басок так воет.

Шумно скачут сверху вниз

Звуки врассыпную,

Зазвенели, заплелись

В пляску круговую.

Словно табор целый день,

С визгом, свистом, криком

Заходит с восторгом весь

В упоеньи диком.

Звуки шепотом журчат

Сладострастной речи…

Обнаженные дрожат

Груди, руки, плечи.

Звуки все напоены

Негою лобзаний.

Звуки воплями полны

Страстных содроганий…

Ба́сан, ба́сан, басана́,

Басана́та, басана́та,

Ты другому отдана

Без возврата, без возврата…

Что за дело? ты моя!

Разве любит он, как я?

Нет — уж это дудки!

Доля злая ты моя,

Глупы эти шутки!

Нам с тобой, моя душа,

Жизнью жить одною,

Жизнь вдвоем так хороша,

Порознь — горе злое!

Эх ты, жизнь, моя жизнь…

К сердцу сердцем прижмись!

На тебе греха не будет,

А меня пусть люди судят,

Меня бог простит…

Что же ноешь ты, мое

Ретиво сердечко?

Я увидел у нее

На руке колечко!..

Ба́сан, ба́сан, басана́,

Басана́та, басана́та!

Ты другому отдана

Без возврата, без возврата!

Эх-ма, ты завей

Веревочкой горе…

Загуляй да запей,

Топи тоску в море!

Вновь унылый перебор,

Звуки плачут снова…

Для чего немой укор?

Вымолви хоть слово!

Я у ног твоих — смотри —

С смертною тоскою,

Говори же, говори,

Сжалься надо мною!

Неужель я виноват

Тем, что из-за взгляда

Твоего я был бы рад

Вынесть муки ада?

Что тебя сгубил бы я,

И себя с тобою…

Лишь бы ты была моя,

Навсегда со мною.

Лишь на знать бы только нам

Никогда, ни здесь, ни там

Расставанья муки…

Слышишь… вновь бесовский гам,

Вновь стремятся звуки…

В безобразнейший хаос

Вопля и стенанья

Всё мучительно слилось.

Это — миг прощанья.

Уходи же, уходи,

Светлое виденье!..

У меня огонь в груди

И в крови волненье.

Милый друг, прости-прощай,

Прощай — будь здорова!

Занывай же, занывай,

Злая квинта, снова!

Как от муки завизжи,

Как дитя от боли,

Всею скорбью дребезжи

Распроклятой доли!

Пусть больнее и больней

Занывают звуки,

Чтобы сердце поскорей

Лопнуло от муки!

(1857)

«Будь счастлива… Забудь о том, что было…»

Будь счастлива… Забудь о том, что было,

Не отравлю я счастья твоего,

Не вспомяну, как некогда любила,

Как некогда для сердца моего

Твое так безрассудно сердце жило.

Не вспомяну… что было, то прошло…

Пусть светлый сон души рассеять больно,

Жизнь лучше снов — гляди вперед светло.

Безумством грез нам тешиться довольно.

Отри слезу и подними чело.

К чему слеза? раскаянье бесплодно…

Раскаянье — удел души больной,

Твое же сердце чисто и свободно,

И пусть мое измучено борьбой,

Но понесет свой жребий благородно…

О, полюби, коль можешь ты, опять,

Люби сильней и глубже, чем любила…

Не дай лишь сердца силам задремать,

Живым душам бесстрастие — могила,

А на твоей — избрания печать.

Будь счастлива… В последний раз мне руку

Свою подай; прижав ее к устам,

Впервые и на вечную разлуку

В лобзаньи том тебе я передам

Души моей безвыходную муку.

В последний раз натешу сердце сном,

Отдамся весь обманчивому счастью,

В последний раз в лобзании одном

Скажусь тебе всей затаенной страстью

И удалюсь в страдании немом.

И никогда, ни стоном, ни мольбою,

Н отравлю покоя твоего…

Я требую всего, иль ничего…

Прости, прости! да будет бог с тобою!

(1857)

«В час томительного бденья…»

В час томительного бденья,

В час бессонного страданья

За тебя мои моленья,

О тебе мои страданья!

Всё твои сияют очи

Мне таинственным приветом,

Если звезды зимней ночи

Светят в окна ярким светом.

Тесно связанный с тобою,

Возникает мир бывалый,

Вновь таинственной мечтою

Он звучит душе усталой.

Вереницей ряд видений

Призван к жизни странной властью:

Неотвязчивые тени

С неотвязчивою страстью!

Пред душевными очами

Вновь развёрнут свиток длинный…

Вот с весёлыми жильцами

Старый дом в глуши пустынной,

Вот опять большая зала

Пред моим воспоминаньем,

Облитая, как бывало,

Бледных сумерек мерцаньем;

И старик, на спинку кресел

Головой склонясь седою,

О бывалом, тих и весел,

Говорит опять со мною;

Скорой смерти приближенье

Он встречает беззаботно.

От него и поученье

Принимаешь так охотно!

И у ног его склоняся,

Вся полна мечты случайной,

Ты впервые отдалася

Грёз волшебных силе тайной,

Бледных сумерек мерцанью

Простодушно доверяясь,

Подчинилась обаянью,

Не лукавя, не пугаясь,

Ты мне долго смотришь в очи,

Смотришь кротко и приветно,

Позабыв, что лунной ночи

Свет подкрался незаметно,

Что в подобные мгновенья

Ясно всё без разговора,

Что таится преступленье

Здесь в одном обмене взора.

О ребёнок! ты не знала,

Что одним приветным взглядом

Ты навеки отравляла

Жизнь чужую сладким ядом,

Так меня воспоминанья

В ночь бессонную терзают,

И тебя мои стенанья

Снова тщётно призывают,

И тебя, мой ангел света,

Озарить молю я снова

Грустный путь лучом привета,

Звуком ласкового слова…

Но мольбы и стоны тщетны:

С неба синего сверкая,

Звёзды хладно — безответны,

Безответна ночь глухая.

Только сердце страшно ноет,

Вызывая к жизни тени,

Да собака дико воет,

Чуя близость привидений.

<1857>

«Благословенье да будет над тобою…»

Благословенье да будет над тобою,

Хранительный покров святых небесных сил,

Останься навсегда той чистою звездою,

Которой луч мне мрак душевный осветил.

А я сознал уже правдивость приговора,

Произнесённого карающей судьбой

Над бурной жизнию, не чуждою укора, —

Под правосудный меч склонился головой.

Разумен строгий суд, и вопли бесполезны,

Я стар, как грех, а ты, как радость молода,

Я долго проходил все развращенья бездны,

А ты ещё светла, и жизнь твоя чиста.

Суд рока праведный душа предузнавала,

Недаром встреч с тобой боялся я искать:

Я должен был бежать, бежать ещё сначала,

Привычке вырасти болезненной не дать.

Но я любил тебя… Твоею чистотою

Из праха поднятый, с тобой был чист и свят,

Как только может быть с любимою сестрою

К бесстрастной нежности привыкший с детства брат.

Когда наедине со мною ты молчала,

Поняв глубокою, хоть детскою душой,

Какая страсть меня безумная терзала,

Я речь спокойную умел вести с тобой.

Душа твоя была мне вверенной святыней,

Благоговейно я хранить ее умел…

Другому вверено хранить ее отныне,

Благословен ему назначенный удел.

Благословение да будет над тобою,

Хранительный покров святых небесных сил,

Останься лишь всегда той чистою звездою,

Которой краткий свет мне душу озарил!

(1857)

«О, если правда то, что помыслов заветных…»

О, если правда то, что помыслов заветных

Возможен и вдали обмен с душой родной…

Скажи: ты слышала ль моих призывов тщетных

Безумный стон в ночи глухой?

Скажи: ты знала ли, какою скорбью лютой

Терзается душа разбитая моя,

Ты слышала ль во сне иль наяву минутой,

Как проклинал и плакал я?

Ты слышала ль порой рыданья, и упреки,

И зов по имени, далекий ангел мой?

И между строк для всех порой читала ль строки,

Незримо полные тобой?

И поняла ли ты, что жар и сила речи,

Что всякий в тех строках заветнейший порыв

И правда смелая — всё нашей краткой встречи

Неумолкающий отзыв?

Скажи: ты слышала ль? Скажи: ты поняла ли?

Скажи — чтоб в жизнь души я верить мог вполне

И знал, что светишь ты из-за туманной дали

Звездой таинственною мне!

(1857)

Титании

Посвящение перевода комедии

«Сон в летнюю ночь» Шекспира

1

Титания! Пусть вечно над тобой

Подруги-сильфы светлые кружатся,

Храня себя средь суеты дневной,

Когда легко с толпой душе смешаться,

Баюкая в безмолвный час ночной,

Как тихим сном глаза твои смежатся.

Зачем не я твой дух сторожевой?

Есть грезы… Им опасно отдаваться.

Их чары сильны обаяньем зла,

Тревожными стремленьями куда-то;

Не улетай за ними, сильф крылатый,

Сияй звездой, спокойна и светла,

В начертанном кругу невозмутима,

Мучительно, но издали любима!

2

Титания! недаром страшно мне:

Ты, как дитя, капризно-прихотлива,

Ты слишком затаенно-молчалива

И, чистый дух, — ты женщина вполне.

Перед тобой покорно, терпеливо

Душа чужая в медленном огне

Сгорала годы, мучась в тишине…

А ты порой — беспечно-шаловливо

Шутила этой страстию немой,

Измученного сердца лучшим кладом,

Блаженных грез последнею зарей;

Порою же глубоким грустным взглядом,

Душевным словом ты играть могла…

Титания! Ужели ты лгала?

3

Титания! я помню старый сад

И помню ночь июньскую. Равниной

Небесною, как будто зауряд

Плыла луна двурогой половиной.

Вы шли вдвоем… Он был безумно рад

Всему — луне и песне соловьиной!

Вдруг господин… припомни только: вряд

Найдется столько головы ослиной

Достойный… Но Титания была

Титанией; простая ль шалость детства,

Иль прихоть безобразная пришла

На мысли ей, — осел ее кокетства

Не миновал. А возвратясь домой,

Как женщина, в ту ночь рыдал другой.

4

Титания! из-за туманной дали

Ты всё, как луч, блестишь в мечтах моих,

Обвеяна гармонией печали,

Волшебным ароматом дней иных.

Ему с тобою встретиться едва ли;

Покорен безнадежно, скорбно-тих,

Велений не нарушит он твоих,

О, чистый дух с душой из крепкой стали!

Он понял всё, он в жизнь унес с собой

Сокровище, заветную святыню:

Порыв невольный, взор тоски немой,

Слезу тайком… Засохшую пустыню

Его души, как божия роса,

Увлажила навек одна слеза.

5

Да, сильны были чары обаянья

И над твоей, Титания, душой, —

Сильней судьбы, сильней тебя самой!

Как часто против воли и желанья

Ты подчинялась власти роковой!

Когда, не в силах вынести изгнанья,

Явился он последнего свиданья

Испить всю горечь, грустный и больной,

С проклятием мечтаньям и надежде —

В тот мирный уголок, который прежде

Он населял, как новый Оберон,

То мрачными, то светлыми духами,

Любимыми души своей мечтами, —

Всё, всё в тебя прочел и понял он.

6

Титания! не раз бежать желала

Ты с ужасом от странных тех гостей,

Которых власть чужая призывала

В дотоле тихий мир души твоей:

От новых чувств, мечтаний, дум, идей!

Чтоб на́ землю из царства идеала

Спуститься, часто игры детских дней

Ты с сильфами другими затевала.

А он тогда, безмолвен и угрюм,

Сидел в углу и думал: для чего же

Бессмысленный, несносный этот шум

Она затеяла?.. Бессмыслен тоже

И для нее он: лик ее младой

Всё так же тайной потемнен тоской.

7

Титания! прости навеки. Верю

Упорно верить я хочу, что ты —

Слиянье прихоти и чистоты,

И знаю: невозвратную потерю

Несет он в сердце; унеслись мечты,

Последние мечты — и рая двери

Навек скитальцу-другу заперты.

Его скорбей я даже не измерю

Всей бездны. Но горячею мольбой

Молился он, чтоб светлый образ твой

Сиял звездой ничем не помраченной,

Чтоб помысл о нем в тиши бессонной

Святыни сердца возмутить не мог,

Которое другому отдал бог.

(1857)

«Хоть тихим блеском глаз, улыбкой, тоном речи…»

Хоть тихим блеском глаз, улыбкой, тоном речи

Вы мне напомнили одно из милых лиц

Из самых близких мне в гнуснейшей из столиц…

Но сходство не было так ярко в первой встречи…

Нет — я к вам бросился, заслыша первый звук

На языке родном раздавшийся нежданно…

Увы! речь женская доселе постоянно,

Как электричество, меня пробудит вдруг…

Мог ошибиться я… нередко так со мною

Бывало — и могло в сей раз законно быть…

Что я не облит был холодною водою

Кого за то: судьбу иль вас благодарить?

(6 декабря 1857)

(Флоренция)

Импровизации странствующего романтика

«Больная птичка заперта́я…»

Больная птичка заперта́я,

В теплице сохнущий цветок,

Покорно вянешь ты, не зная,

Как ярок день и мир широк,

Как небо блещет, страсть пылает,

Как сладко жить с толпой порой,

Как грудь высоко подымает

Единство братское с толпой.

Своею робостию детской

Осуждена заглохнуть ты

В истертой жизни черни светской.

Гони же грешные мечты,

Не отдавайся тайным мукам,

Когда лукавый жизни дух

Тебе то образом, то звуком

Волнует грудь и дразнит слух!

Не отдавайся… С ним опасно,

Непозволительно шутить…

Он сам живет и учит жить

Полно, широко, вольно, страстно!

(25 января 1858)

«Твои движенья гибкие…»

Твои движенья гибкие,

Твои кошачьи ласки,

То гневом, то улыбкою

Сверкающие глазки…

То лень в тебе небрежная,

То — прыг! поди лови!

И дышит речь мятежная

Всей жаждою любви.

Тревожная загадочность

И ледяная чинность,

То страсти лихорадочность,

То детская невинность,

То мягкий и ласкающий

Взгляд бархатных очей,

То холод ужасающий

Язвительных речей.

Любить тебя — мучение,

А не любить — так вдвое…

Капризное творение,

Я полон весь тобою.

Мятежная и странная —

Морская ты волна,

Но ты, моя желанная,

Ты киской создана.

И пусть под нежной лапкою

Кошачьи когти скрыты —

А всё тебя в охапку я

Схватил бы, хоть пищи ты…

Что хочешь делай ты со мной,

Царапай лапкой больно,

У ног твоих я твой, я твой —

Ты киска — и довольно.

Готов я все мучения

Терпеть, как в стары годы,

От гибкого творения

Из ко́шачьей породы.

Пусть вечно когти разгляжу,

Лишь подойду я близко.

Я по тебе с ума схожу,

Прелестный друг мой — киска!

(6(18)февраля 1858)

(Citt'a dei Fiori)

«Глубокий мрак, но из него возник…»

Глубокий мрак, но из него возник

Твой девственный, болезненно-прозрачный

И дышащий глубокой тайной лик…

Глубокий мрак, и ты из бездны мрачной

Выходишь, как лучи зари, светла;

Редеющий вкруг юного чела,

Тебя обвил своей любовью страстной,

Тебя в свои объятья заковал,

И только раз по прихоти всевластной

Твой светлый образ миру показал,

Чтобы потом в порыве исступленья

Пожрать воздушно-легкий идеал!

В тебе самой есть семя разрушенья —

Я за тебя дрожу, о призрак мой,

Прозрачное и юное виденье;

И страшен мне твой спутник, мрак немой;

О, как могла ты, светлая, сродниться

С зловещею тебя объявшей тьмой?

В ней хаос разрушительный таится.

(1858)

«О, помолись хотя единый раз…»

О, помолись хотя единый раз,

Но всей глубокой девственной молитвой

О том, чья жизнь столь бурно пронеслась

Кружащим вихрем и бесплодной битвой.

О, помолись!..

Когда бы знала ты,

Как осужденный заживо на муки

Ужасны рая светлые мечты

И рая гармонические звуки…

Как тяжело святые сны видать

Душам, которым нет успокоенья,

Призывам братьев-ангелов внимать,

Нося на жизни тяжкую печать

Проклятия, греха и отверженья…

Когда бы ты всю бездну обняла

Палящих мук с их вечной лихорадкой,

Бездонный хаос и добра и зла,

Всё, что душа безумно прожила

В погоне за таинственной загадкой,

Порывов и падений страшный ряд,

И слышала то ропот, то моленья,

То гимн любви, то стон богохуленья, —

О, верю я, что ты в сей мрачный ад

Свела бы луч любви и примиренья…

Что девственной и чистою мольбой

Ты залила б, как влагою целебной,

Вулкан стихии грозной и слепой

И закляла бы силы власть враждебной.

О, помолись!..

Недаром ты светла

Выходишь вся из мрака черной ночи,

Недаром грусть туманом залегла

Вкруг твоего прозрачного чела

И влагою сияющие очи

Болезненной и страстной облила!

(27 января (10 февраля) 1858)

(Флоренция)

«О, сколько раз в каком-то сладком страхе…»

О, сколько раз в каком-то сладком страхе

Волшебным сном объят и очарован,

К чертам прозрачно-девственным прикован,

Я пред тобой склонял чело во прахе.

Казалось мне, что яркими очами

Читала ты мою страданий повесть,

То суд над ней произнося, как совесть,

То обливая светлыми слезами…

Недвижную, казалось, покидала

Порой ты раму, и свершалось чудо:

Со тьмой, тебя объявшей отовсюду,

Ты для меня союз свой расторгала.

Да! Верю я — ты расставалась с рамой,

Чело твое склонялось надо мною,

Дышала речь участьем и тоскою,

Глядели очи нежно, грустно, прямо.

Безумные и вредные мечтанья!

Твой мрак с тобой слился неразделимо,

Недвижна ты, строга, неумолима…

Ты мне дала лишь новые страданья!

(1858)

Песня сердцу

Над Флоренцией сонной прозрачная ночь

Разлила свой туман лучезарный.

Эта ночь — словно севера милого дочь!

Фосфорически светится Арно…

Почему же я рад, как дурак, что грязна,

Как Москва и Citta dei Fiori?

Что луна в облаках как больная бледна

Смотрит с влагою тусклой во взоре?

О владыка мой, боже! За душу свою

Рад я всею (поющей) душою;

Рад за то, что я гимн мирозданью пою

Не под яркой полудня луною…

Что не запах могучих полудня цветов

Душу дразнит томленьем и страстью,

Что у неба туманного, серого — вновь

Сердце молит и требует счастья;

Что я верю в минуту как в душу свою,

Что в душе у меня лучезарно,

Что я гимн мирозданью и сердцу пою

На сыром и на грязном Лунг-Арно.

Тихо спи под покровом прозрачно-сырой

Ночи, полной туманных видений,

Мой хранитель, таинственный, странный, больной,

Мое сердце, мой северный гений.

(17 февраля 1858)

(Флоренция)

«Страданий, страсти и сомнений…»

Страданий, страсти и сомнений

Мне суждено печальный след

Оставить там, где добрый гений

Доселе вписывал привет…

Стихия бурная, слепая,

Повиноваться я привык

Всему, что, грудь мою сжимая,

Невольно лезет на язык…

Язык мой — враг мой, враг издавна…

Но, к сожаленью, я готов,

Как христианин православный,

Всегда прощать моих врагов.

И смолкнет он по сей причине,

Всегда как колокол звуча,

Уж разве в «метеорском чине»,

Иль под секирой палача…

Паду ли я в грозящей битве

Или с «запоя» кончу век,

Я вспомнить в девственной молитве

Молю, что был де человек,

Который прямо, беззаветно,

Порывам душу отдавал,

Боролся честно, долго, тщетно

И сгиб или усталый пал.

(16 февраля 1858)

(Флоренция)

Отзвучие карнавала

Помню я, как шумел карнавал,

Завираяся змеем гремучим,

Как он несся безумно и ярко сверкал,

Как он сердце мое и колол и сжимал

Своим хоботом пестрым и жгучим.

Я, пришелец из дальней страны,

С тайной завистью, с злобою немою

Видел эти волшебно-узорные сны,

Эту пеструю смесь полной сил новизны

С непонятно-живой стариною.

Но невольно я зме́ю во власть

Отдался, закружен его миром, —

Сердце поняло снова и счастье, и страсть,

И томленье, и бред, и желанье упасть

В упоенье пред новым кумиром.

(Май 1858)

(Чивитта-Веккиа)

«Прощай и ты, последняя зорька…»

Прощай и ты, последняя зорька,

Цветок моей родины милой,

Кого так сладко, кого так горько

Любил я последнею силой…

Прости-прощай ты и лихом не вспомни

Ни снов тех ужасных, ни сказок,

Ни этих слез, что было дано мне

Порой исторгнуть из глазок.

Прости-прощай ты — в краю изгнанья

Я буду, как сладким ядом,

Питаться словом последним прощанья,

Унылым и долгим взглядом.

Прости-прощай ты, стемнели воды…

Сердце разбито глубоко…

За странным словом, за сном свободы

Плыву я далеко, далеко…

(Июнь 1858)

(Флоренция)

К мадонне Мурильо в Париже

Из тьмы греха, из глубины паденья

К тебе опять я простираю руки…

Мои грехи — плоды глубокой муки,

Безвыходной и ядовитой скуки,

Отчаянья, тоски без разделенья!

На высоте святыни недоступной

И в небе света взором утопая,

Не знаешь ты ни страсти мук преступной,

Наш грешный мир стопами попирая,

Ни мук борьбы, мир лучший созерцая.

Тебя несут на крыльях серафимы,

И каждый рад служить тебе подножьем.

Перед тобой, дыханьем чистым, божьим

Склонился в умиленьи мир незримый.

О, если б мог в той выси бесконечной,

Подобно им, перед тобой упасть я

И хоть с земной, но просветленной страстью

Во взор твой погружаться вечно, вечно.

О, если б мог взирать хотя со страхом

На свет, в котором вся ты утопаешь,

О, если б мог я быть хоть этим прахом,

Который ты стопами попираешь.

Но я брожу один во тьме безбрежной

Во тьме тоски, и ропота, и гнева,

Во тьме вражды суровой и мятежной…

Прости же мне, моя святая Дева,

Мои грехи — плод скорби безнадежной.

(16 июля 1858)

(Париж)

«Мой старый знакомый, мой милый альбом…»

Мой старый знакомый, мой милый альбом!

Как много безумства посеяно в нем!

Как светит в нем солнце Италии яркое,

Как веет в нем жизни дыхание жаркое

Из моху морского, из трав и цветов,

Из диких каракуль и диких стихов.

Мой старый знакомый, мой милый альбом,

Как будто поминки творю я по нем,

Как будто бы севера небо холодное

Все светлое, яркое в нем и свободное

Туманом своим навсегда облекло…

Как будто навек все что было — прошло!

(7 ноября 1858)

(С.Петербург)

«И все же ты, далекий призрак мой…»

И все же ты, далекий призрак мой,

В твоей бывалой, девственной святыне

Перед очами духа встал немой,

Карающий и гневно-скорбный ныне,

Когда я труд заветный кончил свой.

Ты молнией сверкнул в глухой пустыне

Больной души… Ты чистою струей

Протек внезапно по сердечной тине,

Гармонией святою вторгся в слух,

Потряс в душе седалище Ваала —

И все, на что насильно я был глух,

По ржавым струнам сердца пробежало

И унеслось — «куда мой падший дух

Не досягнет» — в обитель идеала.

(26 июля 1864)

Два эгоизма

Драма в четырех действиях, в стихах

Они любили друг друга так долго и нежно

С тоской глубокой и страстью безумно-мятежной!

Но, как враги, избегали признанья и встречи,

И были пусты и хладны их краткие речи.

Лермонтов

ДЕЙСТВУЮЩИЕ:

Степан Степанович Донской, московский барин, член Английского клуба.

Марья Васильевна, его жена.

Любовь Степановна, или Эме́, сестра его, 30-летняя дева.

Владимир Петрович Ставунин, молодой неслужащий человек.

Николай Ильич Столетний, капитан в отставке.

Кобылович, заезжий петербургский чиновник.

Баскаков, философ-славянофил.

Мертвилов, философ-гегелист.

Петушевский, фурьетист из Петербурга.

Раскатин, молодой поэт, подающий большие надежды.

Ломберов, поэт безнадежный

Подкосилов, опасный сосед.

Отец семейства.

Постин, богатый откупщик.

Корнет.

Доктор Гольдзелиг.

Вера Вязьмина.

Елена.

Дама под вуалем.

Незнакомец.

Маски.

Действие — в Москве.

Действие первое

Аванзала Благородного собрания, налево ряд колонн. Маски и лица без масок входят почти непрестанно. Из залы несутся звуки «Hoffnungs strahlen».

Ставунин в маске и шляпе выходит из залы и медленно идет К креслам направо. Вскоре за ним Капуцин.

Ставунин (про себя)

Безумец! та же дрожь и нетерпенье то же,

Как за пять лет тому назад.

И для чего я здесь? Чего ищу я, боже!..

Чего я трепещу, чему я глупо рад?..

Пять лет… Давно, давно… Иль не дано забвенья

Душе измученной моей?..

Иль в пустоте ее сильнее и сильней

Воспоминания мученья?..

Иль есть предчувствие! Иль точно было нам

Не суждено расстаться без признанья,

И равнодушного страданья

Мы выпьем чашу пополам?

Капуцин (ударяя его по плечу, тихо)

Memento mori!

Ставунин (спокойно вглядываясь в него)

Вы ошиблись, вероятно,

Святой отец!

Капуцин

Что, верно, не совсем

Memento mori нравится вам всем?

Напоминанье неприятно?

Ставунин

Ступай к другим, тебе я незнаком.

Капуцин

Бог ведает, но дело лишь в одном

Memento mori. Час расплаты,

Быть может, близок, быстрым сном

Бегут минуты без возврата.

Ставунин

Я старых истин не люблю,

Ступай других морочить ими…

Капуцин

Я так не говорю с другими, —

На уду их другую я ловлю…

Ставунин (оборачиваясь к нему спиною)

Так в добрый час!

Капуцин (тихо)

Ставунин… В час последний

Ты также ль скажешь «В добрый час»?..

Ставунин (быстро оборачиваясь, но твердо и спокойно)

А отчего же нет? Давно не раб я бредней,

И удивить меня труднее во сто раз,

Чем знать, что многие не знают.

Капуцин

Memento mori — повторяют

Уставы братства моего…

Ставунин

И что же? Верно, оттого

Гораздо легче умирают?

Капуцин

Быть может.

Ставунин

Знаешь ли — тебе обязан я

За развлеченье…

Капуцbин

Давно душа твоя

Искала мира и забвенья, —

Ты их найдешь…

Ставунин

Все это знаю я.

Капуцин

И скоро, может быть…

Ставунин (задумчиво)

Но тайны разрешенья

Добиться ль мне?..

(Капуцин уходит)

Кто он? Но что за дело мне?

Смутить меня не мог он речью страшной…

Ведь к жизни ль, к смерти ль — постоянно

Я равнодушен — и вполне.

(садится)

Вязьмин и Столетний в костюме петуха, рука об руку.

Столетний

Ты видишь, милый мой… я плохо как-то верю

В эманципацию — и в этом вовсе я

Для странности не лицемерю.

По-моему, для женщины семья

Есть дело первое. Донская,

Положим, и умна, как бес, и хороша…

Ставунин (вздрагивая, про себя)

Донская…

Столетний

Но поверь, моя душа,

Что мужу-то с ней каторга прямая…

Вязьмин (с жаром)

Молчи — не оскорбляй, чего не в силах ты

Понять и оценить. Вгляделся ль ты глубоко

В ее болезненно-прозрачные черты?

В ее страданием сияющее око?..

Да! женщины судьбу готовы вы всегда

Понять по-своему — и гнусного суда

Неотменимы приговоры…

Зачем она чиста, зачем она горда,

Зачем больна она? Зачем пустые вздоры

Ее не могут занимать…

Зачем ей гадок муж? Как смеет презирать

Она рабов общественного мненья?

Столетний

Не то, совсем не то… Ведь мужа жизнь — мученье;

Его не знаешь ты, добрейший человек;

Немного лгать привык — и то, когда женился;

Водой не замутит — и без нее бы ввек

С ним никогда никто не побранился.

Уходят оба в залу.

Ставунин

Я узнаю ее… Проклятия печать

Лежит на ней — ей суждено страдать,

И мучить суждено. Но, боже, эти муки

Мне возврати скорей… Бежал я тщетно их,

Ни здесь, ни в небе нет разлуки

Для нас двоих!

Ставунин, Розовое домино.

Розовое домино (вглядываясь, про себя)

Да, это точно он, меня не обманули.

(Ему)

Je vous connais, beau masque.

Ставунин

Едва ль.

А если так, то очень жаль…

Розовое домино

Жаль — отчего ж?

Ставунин

Вы вспоминули

Некстати слишком старину.

Скажу вам истину одну,

Увы! печальную, быть может:

Я знаю вас…

Розовое домино

И что же?..

Ставунин

Это вас тревожит?

Не правда ли?.. Но верьте, между нас

Давным-давно печальною развязкой

окончилась комедия, — одно

Скажу я вам: расстались мы давно.

Розовое домино (с видимым волнением)

Хотите ль, вас я позабавлю сказкой,

И длинною?

Ставунин (спокойно подавая стул)

Садитесь — все равно —

Я слушаю.

Розовое домино (с трепетом)

Она и он когда-то…..

Ставунин (улыбаясь)

Она и он — заглавие старо….

Розовое домино (сквозь слезы)

О, я знаю, что вам ничего не свято,

Что надо всем вы шутите остро,

Но умоляю вас, как брата,

Как друга выслушать….

Ставунин

Известно вам, что слез

Я не терплю, — воспоминаний то же.

Розовое домино

И только?….

Ставунин

И, кроме детских грез,

Из жизни ничего не вынесли вы, боже!

О, мне вас жаль, глубоко жаль.

Розовое домино (схватывая его за руку)

Любви…

Ставунин

Увы — любовь свободна.

Розовое домино

Ты любишь?

Ставунин

Может быть.

Розовое домино

Любил?

Ставунин

Едва ль.

Розовое домино (грустно)

По крайней мере!

Ставунин

Рада ты?

Розовое домино

Чему же?

Мне разве лучше оттого,

Что для меня на свете хуже?…

Ты женщин знаешь, может быть,

Но не совсем…

Ставунин

Любить и мстить —

Вот общий их девиз….

Розовое домино

О, нет… любить, любить,

И только… Ты бежишь…

Ставунин (вставая)

Прощайте, маска…..

Розовое домино

Минуту: обещал ты — что же сказка?

Ставунин

Конец я знаю наперед.

Розовое домино

А если нет?…

Ставунин

Так пусть нежданно он придет.

(уходит)

(Розовое домино, потом Капуцин)

Розовое домино

Безумная!.. искать, что отвергала прежде,

И глупо верить так несбыточной надежде….

О, боже, боже! пала я…..

Но, что бы ни было, слезами и тоскою

Ужель хоть миг забвения с тобою

Не заслужила я?…

Капуцин

Зачем ты здесь?

Розовое домино

Кто вы?..

Капуцин

Тебе скажу я,

Кто ты.

(Говорит ей на ухо)

Розовое домино (с смущением)

Что ж далее?

Капуцин

Ты хочешь?

Розовое домино

Да хочу….

Капуцин (тихо)

Оставь его!..

Розовое домино

Его?…

Капуцин

Твою мечту пустую.

Тебя не любит он.

Розовое домино

Молчите.

Капуцин

Я молчу.

Розовое домино

Кого он любит?

Капуцин

Я молчу

Розовое домино

Скажите,

Что нужно вам: молений, слез?… Кого

Он любит?… Говорите, говорите…

Капуцин

Узнаете… За мною!

Розовое домино

Для чего?

Капуцин

Узнаете….

(подает ей руку; они уходят.)

(Вязмин, Баскаков, рука об руку.)

Баскаков

Семья — славянское начало,

Я в диссертации моей

Подробно изложу, как в ней преобладала

Без примеси чужих идей

Идея чистая, славянская идея….

Читая Гегеля с Мертвиловым вдвоем,

Мы согласились оба в том,

Что, чувство с разумом согласовать умея,

Различие полов — славяне лишь одни

Уразуметь могли так тонко и глубоко….

У них одних, от старой старины,

Поставлена разумно и высоко

Идея мужа и жены…

Жена не res у них не вещь, но нечто; воля

Не признается в ней, конечно, но она

Законами ограждена…

Муж может бить ее, но убивать не смеет:

Над ней духовное лишь право он имеет,

И только частию in corpore притом,

Глубокий смысл в преданьи том,

Иль, лучше, в мысли той о власти над женою.

Пусть проявляется под жесткою корою,

Под формою любой; что форма? Признаюсь,

Семья меня всегда приводит в умиленье….

Власть мужа, и жены покойное смиренье…

Чета славянская — я ей не надивлюсь!

(те же, Петушевский, Мертвилов.)

Мертвилов

Баскаков, — вот рекомендую

Мсье Петушевский….

(Петушевский и Баскаков кланяется друг другу и проницают один другого взглядами)

Петушевский

Вас узнать

Давно хотелось мне… Я истины искать

Привык во всем, и мненья чту я.

Баскаков

Да… то есть, мненье…

Петушевский

Да субъекты изучать,

Как анатомик я ввиду имею….

Семейства, слышал я штудируя идею,

О нем хотите вы писать?

Вы «Новый мир» Фурье изволили читать?

Баскаков (вспыльчиво)

Фурье, сударь… ужель отсталое ученье?

Петушевский (оскорблённый)

Отсталое? — Я фурьерист!

Баскаков

Тем хуже вам — вы в заблужденьи.

Петушевский (насмешливо)

Не вы ль, скорей, московский гегелист?

Мертвилов (становясь между ними)

Messieurs, помилуйте… За мненья!

Петушевский

Но мненье

И человек — одно и то ж…

Мертвилов

Э, полноте шутить — ну кто ж

Серьёзно верит в убежденье?

(Те же, Донской, Донская, за нею два поэта)

Донская (обращаясь к ним)

Bonsoir, messieurs!

Мертвилов (давая ей дорогу)

Madam.

Донская (к Баскакову)

Вы спорили?

Петушевский (красуясь)

Со мной.

Донская (небрежно)

Танцуют там?

Вязмин

Давно.

Донская (подавая ему руку)

Вы нынче мой.

Вязмин (робко и почтительно)

Madam.

Донская (к трём философам)

К себе вас завтра жду я…

(Они безмолвно кланяются).

(Мужу)

Itinne, поправьте мне боа…

Как душно, боже мой…

(Мужу и двум поэтам).

Messieurs, suivez moi.

(Баскаков, Мертвилов, Петушевский)

Мертвилов (в середине)

Не вздорьте, господа…

Петушевский

Все мненья свято чту я…

Мертвилов (a parte)

Своё особенно…

(Вслух)

Я также гегелист.

Как он, как все в Москве… здесь редкость фурьерист.

Подайте ж руки мне…

(Соединяет их руки)

Обоих вас везу я

Отсюда в Английский… За ужином скорей

Сойдутся крайности идей…

(Уходит под руку с обоими; Баскаков видимо недоволен).

Столетний (выходит из залы)

И вот он, их кумир!.. За них мне, право, стыдно!

Как мальчиков, она трактует их,

А им нисколько не обидно…

Презренье женщины, её насмешек злых

Они совсем не замечают…

Эх, жаль мне Вязмина — им женщины играют,

Как куклою…

(Садится)

Капуцин (подходит к нему)

Кричи скорей, петух.

Зови скорее час рассвета…

Столетний

Гм! Кажется, что мне знакома маска эта…

Кто вы?

Зачем тебе? Твой друг.

Столетний

Пусть будет так… Что ж дальше?

Капуцин

Пробужденье

От сна любви, от жизни сна

Подчас невесело… Лови скорей мгновенье

У женщины — как вольная волна,

Лобзает грудь твою она,

Потом уходит вдаль, упасть на грудь иную…

Столетний

Загадки!..

Капуцин

Разгадать успеешь скоро сам…

Скажу одно — не верь волнам…

Столетний

Каким волнам?.. Оставь игру пустую.

Капуцин

Ты веришь? Да… но веру потерять

Придётся может быть…

Столетний (бледнея)

Ты должен мне сказать…

(Те же. Подкосилов. Капуцин уходит)

Подкосилов

Моншер, не скроешься… У ваньки я справлялся,

В чём ты сегодня отправлялся…

Ну, молодец же, петухом!

Да что же ты молчишь?.. Ну полно же, кутнём

Сегодня мы с тобой?

Столетний (хочет идти за Капуцином)

Оставь меня.

Подкосилов

Куда ты?

Что Верочка твоя?.. Её я видел брата

Недавно… Что с тобой?

Столетний (с нетерпением)

Я нездоров.

Подкосилов

Пойдём

Отсюда! Скучно здесь… Кутнём, душа, кутнём…

Развеселись же брат!.. Ты обещал недавно

Со мною покутить… Мы дёрнем на лихих.

Столетний

Чтоб чёрт тебя побрал!

Подкосилов

Мы в табор хватим вмиг,

И «Я на лавочке сижу…» отдёрнуть славно

Поедем же.

Столетний

Отстань

Подкосилов

«Пойду, пойду косить…»

Эх, чёрт меня возьми…Душа, тебя люблю я…

Поедем же… Ну что ты за подлец!

Сам для тебя вприсядку отдеру я…

Поедем милочка…

(Те же. Ломберов с неестественно растрёпанной физиономиею.)

Ломберов

(Не замечая никого)

Итак, всему конец…

Непризнанный людьми, обманутый любовью…

О! я обиду смою кровью!

Подкосилов (подходя к нему и корча одного комика)

О! Крови, крови жажду я!

Ломберов

Эх, боже мой, — всё те же вечно шутки.

Подкосилов (подмигивая)

Кутнём, душа

Ломберов

Ни-ни… ни за́ что!

Подкосилов

Дудки!

Ведь ты — поэт, ведь ты — душа!

Ну, пусть Донская хороша.

Да Груша, Груша-то чего-нибудь да стоит!

Ломберов

Когда б ты знал… Молокосос

У ней какой-то там.

Подкосилов

Эх, плюнь, душа, — не стоит!

Зацепим лихача.

Ломберов

Куда же?

Подкосилов

Вот вопрос!

Известно уж куда!

Ломберов

Я твой… Живую душу

Я утоплю в вине.

Подкосилов

Поедем слушать Грушу.

(Уходит под руку с Ломберовым, напевая вполголоса)

С тобой на поле чести,

С тобою неразлучно…

С тобою встретим вместе

Победу или смерть…

Столетний

Мне душно… голова горит.

Кто эта маска?..Что за речи?..

Быть может, вздор, но кровь моя кипит…

Пойду искать с ним новой встречи.

(Уходит.)

(Донская об руку с Ставуниным.)

Ставунин

Но если для кого забвенья нет,

Но если для кого и муки даже сладки?..

Донская

Поверьте мне, что вот уж много лет

Я не больна болезнью лихорадки…

Ставунин (с иронией)

Я верю вам… я верить вам готов

Во всём, хотя бы вы сказали мне, что в счастье

Вы верите, что любите глупцов,

Что в них вы ищете участья.

О, верьте мне, во всём я верить вам готов…

И как не верить вам?

Донская

Мне кажется, вы сами

Теперь играете словами?

Ставунин

Не правда ли?.. О да! вам это лучше знать,

Вы так в игре искусны этой…

Донская (задумчиво идя с ним)

Вы странны, как всегда… Законов света

Вы так упорно не хотите знать?

Ставунин

А вы их знаете?.. Скажите, ради бога,

Давно ль? Послушайте: я знал вас слишком много,

Чтобы теперь вас также знать,

К чему притворство вам со мною?..

Иль тешить праздною хвалою…

Я знаю вас.

Донская (играя концом боа)

Давно вы здесь?

Ставунин

Вчера приехал я.

Донская (бросая на него испытующий взгляд)

И надолго?

Ставунин

Бог весть!

Донская

Зачем вы здесь?

Ставунин

Зачем? Я сам не знаю…

Есть слово: так! Я все им объясняю.

Донская (качая головою)

Безумец вы по-прежнему.

Ставунин

Всегда.

Себе я верен… Кстати, хоть случайно,

Собою вы бываете ль когда?

Донская

Была.

Ставунин

Но будете ль?

Донская

Покамест это тайна.

Ставунин

Неразрешимая?

Донская

Быть может.

Ставунин

Никогда?

Донская

Есть час один, когда вполне собою

Я буду.

Ставунин

Это?

Смертный час.

Ставунин

Но он далек…

Донская

И близок он от нас.

Ставунин

Смеетесь вы…

Донская

Над чем же?

Ставунин

Над судьбою!

Донская

Ее я жду с покорностью немою.

Ставунин

А ежели она нежданно встретит вас?

Донская (грустно)

Так что же?

(Те же. Донской, Раскатин, еще несколько молодых людей.)

Донская (идя к ним навстречу)

Вот мой муж… Этьен, рекомендую,

Знакомый старый мой, monsieur Ставунин.

Донской (дружески тряся руку Ставунина)

Рад,

Душевно рад… Вас в клубе не видать?

Ставунин

Я только вчера…

Донской

Я вас баллотирую…

Пожалуй, завтра же… Вы завтра, верно, к нам?

Донская

Вы будете?

Ставунин

Когда угодно вам…

Раскатин (лорнируя, про себя)

Ставунин… Que'est ce c'est? Соперник неопасный.

Донской (Ставунину)

Вы ведь играете, надеюсь?

Ставунин

Иногда.

Донской

Теперь бы партию составить.

Ставунин

Я всегда

К услугам вашим.

(Донской берет его под руку и ведет с собою. Донская садится у колонны и рассеянно смотрит им вслед. Раскатин лорнирует и красуется)

Раскатин (a parte)

Труд напрасный

Припоминать…

(Донской)

Вам, кажется, скучна

Веселость общая… Быть может, вы устали?

Донская (вздрагивая)

Ах, боже мой, меня вы напугали.

Раскатин

Нечаянно.

Донская (подавая ему руку)

Пойдемте.

(Идут и встречают Капуцина об руку с Розовым домино.)

Капуцин (останавливаясь у колонны и показывая глазами на Донскую)

Вот она!

(Розовое домино пристально смотрит на Донскую.)

Действие второе

Гостиная Донских. Мебель рококо; по местам козетки. Освещено. 9 часов вечера.

Донской (с сигарой прохаживается взад и вперед, заложив руку на спину)

Чтоб черт его побрал!.. Его я жду с утра…

И в клуб не удалось… Неужто, как вчера,

Обманет он? Ну, ну, тогда я славный малый!

Блажен, стократ блажен, кто может отдавать

Имение в залог… Ну то ли, как бывало,

Лишь в Опекунский заезжать?

А то гоняй себе по всем концам столицы

Иль дома целый день сиди,

Зевай, кури и спи — да аферистов жди…

И что за тон, и что за лица

У этих всех господ? Ей-богу, на порог

Я не пустил бы их к себе в другую пору…

А вот теперь попутал бог —

Всем кланяйся и без разбору…

На спекуляцию надеяться пришлось…

Акционером быть… Именье

Разорено, хоть просто брось…

А надо поддержать общественное мненье.

Женатый человек — нельзя ж без вечеров!

Женатый, боже мой, — да это не во сне ли

Уж делается все?.. Но нет, от этих слов

Седеет голова… И для какой мне цели

Жениться вздумалось?.. Зачем и для чего?

Женат не для себя, живу не для себя я;

Жена умна как бес, но в женщине ума я

Терпеть не мог давно: довольно своего…

(Донской, Донская, совершенно одетая.)

Донская (тихо)

Вы так встревожены; что с вами?

Донской (бросая сигару)

Ничего.

Жду кой-кого теперь…

Mon ange, вы очень кстати,

Я с вами говорить хотел.

Донская (с удивлением)

Со мной? о чем?

Донской

Я был вчера в палате, —

Хотелось ускори́ть раздел

С кузином… Дело в том, к необходимой трате

Все это повлекло.

Донская (холодно)

Так что ж за дело мне?

Донской

Придется заложить нам тульское именье…

Донская (пристально смотря на него)

Скажите, Этьен, зачем вы лжете мне?

Донской (с видом оскорбленного достоинства)

Я лгу, сударыня?

Донская (презрительно)

Вам правда — оскорбленье….

Но дело в том — к чему без нужды лгать?

Вчера, наверно, вам случилось проиграть…

Но мне-то что до этого за дело?

Зачем же прямо вам и смело,

Иль лучше вовсе не сказать?

Донской, уничтоженный, садится на козетку, Донская на диван.

Слуга (входит)

Приехал-с!

Донской (поспешно вставая)

В кабинете?

Слуга

В кабинете.

Донской (уходя)

Вели закладывать! Поеду я в карете.

Донская (одна)

Несчастный человек! Его мне часто жаль!

Но виновата ль я в моем к нему презреньи?

Друг другу чужды мы — едва ль

Не будем вечно так: чужое униженье

Мне слишком тягостно… Сама я для смиренья

Не создана, о нет, мой боже, нет!

Что будет далее?.. Я чувствую, больна я,

Быть может, зла… Мечты минувших лет

Меня преследуют… День каждый, засыпая,

Молюся я о вечном сне…

Мечты прошедшего гоню я — но оне

Меня тоскою безотрадной

Неумолимо-долго жгут..

И снова образы встают,

И сердце просится так жадно

Вздохнуть вольней — любить хоть что-нибудь,

Надеяться, молиться, плакать, верить

Но день встает — и снова лицемерить,

И снова сдавлена моя больная грудь

Он часто говорил, я помню: мы одною

Идем дорогою, и вы когда-нибудь

Меня поймете… Этот путь

Теперь, как он, уже прошла я,

Теперь его насмешка злая,

Его проклятие безумное всему

Его неверие и искренность сухая,

Бывало, вредная ему,

Они понятны мне.

Донская, Любовь Степановна, или Эме, вся в розовом.

Эме

Cher ange..Вы замечтались..

Я испугала вас.

Донская (равнодушно)

О нет

Эме

Готова я

А вы еще не одевались?

Донская

Давно уже

Эме

Советовала б я

Надеть вам черное… Вы в нем чудесно милы

Блондинкам черное пристало a merveille

Но вы сегодня так унылы

Так бледны — et faut — il que je vous sonseille?

Вам просто надобно лечиться…

Донская (рассеянно)

Вы думаете?

Эме

Цвет у вас совсем больной

Донская

Вам кажется

Эме

cher ange… Вы скрытны

Не годится

Так скрытной быть с сестрой

Донская (с улыбкою)

Эме, сегодня вас, наверно, ждут победы?

Эме (скромно потупляя глаза)

Меня?

Донская

Я думаю..

Мертвилов входит фатом

Мертвилов

Bonsoir madames, я к вам

Сегодня рано — с званого обеда.

Донская

Садитесь.

Мертвилов (разваливаясь подле нее на козетке)

Что ваш муж?

(доставая porte de cigares)

Vous permettez, madam?

Донская

Уехал

Мертвилов

В клуб?

Донская

О, нет, напротив, по делам.

Мертвилов

Сегодня много вам готовлю я смешного.

Донская

Чего ж? — Баскакова!

Мертвилов

Кого ж иного?

Во-первых, явится он к вам

В костюме истинно славянском

Донская

Вы злы

Мертвилов

Мы с ним друзья. В театре итальянском

Его вчера уже я многим показал.

Он будет в охабне: за вход сюда свободный

Уже за вас я слово дал.

Он чудно сановит в одежде благородной,

Приедет вместе с ним заезжий фурьерист…

Донская

Вы их поссорите?

Мертвилов

Я умываю руки

И, как Пилат, хочу быть в этом чист.

Еще кто будет к вам? Наверно, Кобылович?

Il est habitue chez vous

Эме (облокачиваясь на спинку козетки)

Кто это? Николай Петрович?

Мертвилов

Я злым у вас давно слыву,

А все не в силах удержаться,

Чтоб русской правды не сказать..

В Москве я не встречал, признаться,

Подобной глупости; за деньги я казать

Его готов, как редкость, — любоваться

Им надобно — он просто клад,

Его всегда я видеть рад,

Чтоб Петербургу удивляться,

Как дураками он богат.

Эме

Он что-то медлит здесь…

По важным приказаньям

Мертвилов

По государственным…

Так говорит он сам

За тайну всем, а чудесам

Здесь верят свято по преданьям

Донская

Смотрите! — Он известный дуэлист.

Мертвилов

Уж он вам сказывал?..

Слыхал я, перед боем

Он удивительно речист

Глядит решительно героем

И не один последний лист

С рапортом или отношеньем

В последний раз успел уж подписать

С трагическим телодвиженьем.

Дивлюсь я, как он уцелел

В несостоявшихся дуэлях..

Донская

Но он не очень глуп.

Мертвилов

Да! — всё о высших целях

Толкует он. И даже он умел

Под ум подделаться; о нем слыхал он много.

Донская

Скажите мне, вы ум встречали ли когда?

Мертвилов

Да, редко, но встречал…

Донская

А чувство?

Мертвилов

Никогда.

Эме

Ах, перестаньте ради бога:

Вы в чувстве не судья.

Мертвилов

Сужу я слишком строго…

Что делать… Но умы — их всех наперечет

Я знаю, — два иль три, не больше: остальное

С чужого голосу поет.

Донская

Знавали вы Ставунина?

Мертвилов

Его я

Имел сейчас в виду… Знаком он вам?

Донская

Знаком.

Мертвилов

Он дьявольски умен, но дело только в том,

Что, к сожалению, картежным игроком

Он сделался…

Донская (равнодушно)

Давно?

Мертвилов

Лет пять иль шесть. Именье

Он проиграл давно; общественное мненье…

С тех пор…

Донская

С тех пор, когда именье проиграл?

Не правда ли? — добавьте прямо.

Мертвилов

Почти что так; но нет, он мнением играл

Непозволительно упрямо…

Наперекор идя всему,

Рассудку, чести и преданьям,

И веря одному уму…

За то общественным наказан он изгнаньем…

Те же, Вязмин (Одет довольно изыскано).

Вязмин

Простите — без докладу к вам

Вошел я нынче…

Мертвилов (протягиваясь к козетке)

Стыд и срам!

Что говорите вы, мой милый?..

(Пожимает ему руку.)

Донская

Я очень рада вам… Садитесь! Вы давно

Мне ничего не говорили

О ваших.

Вязмин (садясь против нее на кресло)

От сестры — я с сентября одно

Всего лишь получил письмо.

Донская

И отвечали?..

Молчите… Верно, нет, — ну, как не стыдно вам?

Мертвилов

Вас en flagrant d'elit, mon cher ami, поймали.

Вперед остерегайтесь дам…

Вы курите — хотите ли сигару?

Берите же смелей…

Донская

Курите.

Вязмин

Мais, madame…

Донская

К сигарам я привыкла.

Мертвилов

И угару

Вы не боитесь уж давно,

Не правда ли?

Те же, Кобылович, разодетый в пух, входит с уверенностью

Кобылович (кланяясь)

Mesdames, messieurs, Сейчас лишь дело

Окончил, — тотчас к вам… Мне редко суждено

Свободно подышать… У вас, скажу я смело,

Совсем забудешься.

Донская (грациозно улыбается)

Тем лучше.

Кобылович (садясь)

Да — оно,

Когда хотите, так; в Москву для излеченья

Приехал я, — рассеянье, забвенье

Мне нужно было бы зимой,

Пророчил мне чахотку доктор мой…

Да что прикажите?.. Когда же мне лечиться?

Андрей Михайлыч навязал

Мне поручений тьму; работой наповал

Я завален и здесь. Решительно кружится

От дел различных голова…

У вас в Москве совсем не знают, как трудиться…

Чужим трудом живет Москва…

Ей до практических вопросов

И дела нет — она абстрактами живет,

И каждый здесь сидит и ждет

Доходов с пашни, сенокосов

И прочего… Прощаяся со мной,

Мне говорил Андрей Михайлыч мой,

Что он и воздуха московского боится…

Но, видно, мне не заразиться

Московской праздностью… Я страшною хандрой

Томлюсь в бездействии, — мне дела вечно мало…

Андрей Михайлыч говорит,

Что он, хоть так же мало спит,

Но больше моего… Me croirez-vous? Бывало,

Двенадцать сряду я часов

Был просидеть всегда готов,

Потом куда-нибудь на вечер отправляться.

И там всё та ж потребность заниматься…

Не сладить с глупою хандрой…

Что ж делал я?.. Чтоб силам дать движенье,

Я занимал себя азартною игрой…

Всё это что-нибудь, всё это раздраженье,

А не восточный наш покой…

И раз Андрей Михайлыч мой…

Донская (которая слушала все это, видимо, рассеянно)

Вы были в Лючии?.. Как Сальви вам в сравненьи

С Рубини кажется?

Кобылович

Да кстати! здесь и мненья

Общественного нет, — у нас

Гарсисты есть, кастелянисты,

Есть жизнь, есть общество — у вас

Ничто нейдет: одни лишь гегелисты

С абстрактами! Андрей Михайлыч раз…

Мертвилов (перебивая его)

Скажите, говорят, у вас в ходу букеты, —

Возами возят их на сцену, слышал я?

Кобылович

Бросают даже и браслеты,

Особенно Вьярдо… и точно, должен я

Сознаться, есть за что… Не понимал нимало

Я вкусу в музыке, бывало, —

Но с итальянцами… я к пению привык,

И даже понимал язык —

Так мелодичен он… Мне говорил недавно

Андрей Михайлович, что слух развил я славно.

Те же, Елена с мужем.

Донская (вставая и идя к ней навстречу)

Que vous еtes obligeante!

Елена

Я вам плачу визит…

Без церемонии — мой муж, рекомендую.

Донская (ведет ее на диван)

Садитесь здесь… со мной…

Елена (садясь)

Merci.

Донская

Сегодня жду я

Мadame Приклонскую.

Елена

Она

Недели две была больна

И уж давно не выезжала…

Донская

Она помолвлена. С'est une nouvelle du jour…

Мертвилов (громко)

С'est une nouvelle du jour…

Елена (увидя его)

Ах, это вы, bonjour.

Вы вечно с сплетнями, — сначала

Я не видала вас.

Мертвилов (вставая)

Приклонской суждено

Переживать мужей. Одно

Готов я предвещать, что много два, три года

Осталась Постину прожить…

Муж Елены

Ему — помилуйте, для этого народа,

Отупщиков, и смерть нетрудно подкупить.

Те же, Ставунин; при появлении его Мертвилов принимает еще более небрежную позу; Кобылович оправляет галстук и идет к огню закуривать сигару.

Донская

Так поздно…

Ставунин

Виноват, простите, ради бога,

Меня за медленность винить

Я умоляю вас не строго:

В Москве мне так давно не приходилось быть,

И я обычаев салонных

Успел так много позабыть…

Донская

С друзьями стыдно вам.

Ставунин

Вы слишком благосклонны.

(Садится и взглядывает на всех равнодушно.)

Скажите, где ж monsieur Донской?

Донская

Он будет скоро…

Перебирает конец шарфа. Минута общего молчания, во время которого Елена оставляет свое место на диване и садится на креслах подле Ставунина так, что он сидит между ней и Донской.

Ставунин (с иронией)

Я с Москвой

Расстался так давно; в ней многое и многих

Не узнаю теперь, что шаг, то новость мне.

Скажите, в ней по старине

Полны ли все приличий строгих?

Мертвилов (Эме)

Удар назначен, верно, мне,

Но я вам говорил…

Ставунин (равнодушно и спокойно)

Давно уж с удивленьем

Я раззнакомился совсем,

И удивляться, между тем,

Теперь учуся я с терпеньем,

Как учатся иные удивлять.

Минута молчания.

Елена (громко и смело)

Вы и сами удивить, как кажется, забвеньем

Хотите здесь меня?

Муж Елены смотрит на нее чуть не с изумлением ужаса. Мертвилов иронически улыбается. Эме опускает глаза в землю. Кобылович поправляет галстук.

Ставунин

О! памятью скорей

Меня вы так нежданно изумили.

Мersi, mersi, madame… Я думал, вы забыли…

Елена

Не стыдно ль забывать старинных всех друзей?

Ставунин

О! дружбу женщины ценю я слишком свято.

Елена (добродушно-насмешливо)

Вы доказали это мне.

Ставунин (наклонясь к ее уху)

Тебя я понял — и вполне,

О добрый ангел мой…

Мертвилов (комически с пафосом Кобыловичу)

Не правда ль век разврата.

Те же, Донской.

Донской (входя)

Je vous salue, messieurs… Простите, по делам

Я хлопотал, теперь… Мonsieurs Ставунин, вам

Глубокий мой поклон за вист вчерашний, — ныне

Мы сядем, верно, вновь?

Ставунин

Играть?

Простите, не могу…

Донская (быстро приподнимая голову)

Я с вами в половине.

Ставунин

Вам не могу я отказать.

Донской (которому человек раздает карты)

Мonsieur Мертвилов, вы?

Мертвилов

Увольте, умоляю.

Донской (с маленьким неудовольствием)

Насильно я играть не заставляю.

Вы, Николай Петрович?

Кобылович

Нет, —

И я сегодня не играю.

Донской

Вот странность, господа, у вас один ответ.

Так как же партию?..

(Мужу Елены)

Фома Ильич, мы с вами.

Да вот monsieur Ставунин, и втроем

Сыграем пульку мы?

Муж Елены (нехотя)

Пожалуй!

(Те же, Постин, Петушевский, Баскаков в красных шароварах, бархатном охабне, с мурмолкой под мышкой.)

Донской (с радостью)

Вчетвером!

Брависсимо! Иван Игнатьич с нами.

Постин (раскланиваясь с неловкостью)

Мое почтение… Я часом опоздал,

Да вот господ к себе все долго поджидал.

Баскаков и Петушевский (в один голос)

Pardon, mesdames.

Мертвилов (подавая им руки)

Друзья! Я говорил, с Москвою

Сойдется Петербург и с Гегелем Фурье.

Петушевский (Донской, вынимая книгу из кармана)

Имел я честь вам обещать Минье.

Донская

Merci beaucoup.

Донской (подавая Постину карту)

Иван Игнатьич, вы со мною

Садитесь vis-'a-vis.

Уходят под руку с Ставуниным, за ними идут Постин и муж Елены.

Петушевский (вынимая porte de ctgares, Донской)

Вас не обеспокою

Я пахитоскою?

Донская

Fumez, je voes en prie.

Кобылович (Мертвилову, показывая на уходящего Ставунина)

Ведь надо ж, — front d'airain! Нет, что не говори,

А мненье общества…

Мертвилов (громко)

Общественное мненье

Есть воля общества живая и оплот

Цивилизации, — и горе, кто пойдет

Бороться с волею истории.

Баскаков

Смиренье

Пред этой волею славяне лишь одни

Способны понимать.

Кобылович

И кто же в наши дни

Серьезно верует в такие убежденья?

Бороться с обществом!..

Петушевский

Позвольте… различать

Привык я мнения от мнений,

Иное можно защищать,

Иное же не стоит защищений,

А ваше таково… Я слышал про оплот

Цивилизации… ну стоит ли хлопот

Цивилизация?

Кобылович

Позвольте наперед

Вам о приличии напомнить… Защищений

Не стоит мнение мое,

Сказали вы?

Мертвилов (с хохотом)

Опять конфликт противных мнений.

Laissez donc vos folies, messieurs.

Донская (поднимаясь с места)

Здесь душно, chere amie, пойдемте в залу.

Она и Елена уходят, за ними Вязмин.

Мертвилов (оглядываясь)

Mais vouc chassez les dames… и боже, как отстало

От века это все, к чему враждебный тон,

За дамами пойдемте лучше в залу.

Кобылович

Ставунин там?

Мертвилов

Играет он.

Все уходят, кроме Мертвилова и Эме, которые сидят у окна.

(Мертвилов, Эме.)

Мертвилов

Ставунин с вашею сестрою

Знаком давно?

Эме (с досадою)

Не знаю я.

Мертвилов

Вы скажете, я зол… но я от вас не скрою,

Что странно это все.

Эме (со скромностью потупляя глаза)

Она — сестра моя.

Мертвилов

Послушайте, ведь есть всему границы.

Когда в ваш дом такие лица

Являться будут…

Эме (со злостью)

Он старинный друг.

Мертвилов

Да старина забудется, конечно…

Эме

Но согласитесь, что не вдруг.

Мертвилов

Возобновиться может…

Эме

Злы вы конечно.

Мертвилов уходит. Эме одна.

Эме

Так вот оно… Его я поняла.

Да, да — она горда и зла,

Но не для всех… И что в ней все находят?

И что за вкус у всех дурной?

О, хорошо! Ее приводят

В пример… Хорош пример… А! это братец мой.

Донской (входя)

Где мел? Подайте мел…

Эме

mon fr'ere… Два слова.

Донской

Скорее, матушка, — там партия готова.

Эме

Кого вы в дом к себе изволили принять?

Донской (с умиленьем)

Кого? Но я тебе не понимаю.

Эме

Нетрудно будет вам меня понять,

Когда я вам скажу, что знаю…

Известный он игрок.

Донской

Кот он?

Эме (злобно)

Приятель новый ваш, друг дома…

Донской

Говорите,

Эме, понятнее… Мне страшен этот тон.

Эме

Ах, братец, вы себя стыдите…

Но тише…

(Те же, Мертвилов)

Мертвилов

Партия растроилась совсем,

Играть теперь никто не хочет.

Напрасно братец ваш хлопочет…

Да вот и сам он…

Донской

Так совсем

Расстроилась?.. Эме, скажите, ради бога…

Эме

Пойдемте, вам сказать мне нужно много.

(Уходят в кабинет направо)

Мертвилов

Как все смешно! Удача нынче мне:

Во-первых общая тревога,

Как будто целый день в огне,

Потом, душонке престарелой девы

Поднял я столько зависти и гнева.

(Уходит.)

(Елена, Ставунин.)

Ставунин

Зачем ты здесь, зачем играть

Так бесполезно общим мненьем…

Зачем привязанность пустую показать!

Ведь я сказал тебе: забвеньем

Пора окончить се давно.

Елена

Нет, мне забвенье не дано.

Но что тебе до этого за дело!

Ставунин

Мне? Видишь ли: я сам, могу я смело

И гордо голову поднять…

Но ты — к чему тебе страдать?

Елена

Владимир, есть блаженство и в страданьи

Ты знаешь сам.

Ставунин

Да, знаю, — что ж потом?

Елена

Ты шел один твоим путем,

Теперь поедем рука с рукою…

Ставунин

Нет, нет — оставь меня. Безумною, больною,

Неизлечимой страстью болен я.

Елена

Я знаю… Мы больны болезни одною…

Лечиться вместе нам.

Ставунин

Дитя, оставь меня…

Бороться не тебе с стоглавой гидрой мненья!..

Когда, когда кругом тебя раздастся грозный клик

Ожесточенного горенья,

Тогда что скажешь ты?

Елена

Но ты…

Ставунин

О, я привык

Презреньем отвечать на общее презренье,

Дай руку на прощанье.

Я мог бы, над тобой презрительно шутя,

Как эгоист, тебя увлечь в мои страданья…

Елена (с отчаяньем)

Меня не любишь ты…

Ставунин (оглядываясь)

Сюда идут, — скорей.

Оставь меня.

Елена (уходя)

Владимир, до свиданья…

Ставунин

За гробом, если есть за гробом для людей

Хоть что-нибудь…

Безумец бедный,

Ужель все прошлое, как призрак грустно-бледный,

Способно обдавать меня одной тоской?

И ни один порыв святой

Не в силах отзыва найти во мне: Ужели

Я вовсе чужд всему? Иль точно в самом деле

Осталось мне лишь смерть лицом к лицу узнать?

Да, правду он сказал — пора мне умирать.

Одно живет во мне, одно во мне покоя

Не знает: эгоизм… то не любовь, о нет,

Мне нужно лишь одно — ее прямой ответ…

Страдал недаром я… Что ни было, его я

Так или иначе, но вырву… Много лет

Меня вопрос неразрешимый

Преследовал, как труд незавершенный!

Пора покончить все, пора испить до дна

Всю чашу бытия… Но тише, вот она.

(Донская, Ставунин.)

Донская

Я вас искала.

Ставунин

Вы?

(Минута молчания.)

Донская (в замешательстве)

Я вас просить хотела

Мне объяснить… Когда в вас память прежних лет

И прежних дружб…

Ставунин

Я знаю… Мой ответ

Короток будет вам и груб, но что за дело?..

Я презираю все — и презираю смело.

Донская

Да — клеветы.

Ставунин (спокойно)

Здесь нет клевет.

(Минута молчания. Донская опускает глаза.)

Ставунин (так же спокойно)

Да — я таков… я даже не скрываю

Презренья ко всему, ко всем… Идти с собой

Я никого не принуждаю…

Но с вами я б хотел идти рука с рукой.

Донская

Со мной?

Ставунин

Да, с вами, только с вами…

Вы миру чужды, как и я,

Вы надо всем смеетесь сами…

И вы давно — сестра моя…

За вас одних я не боюсь страданий,

И вам одним готов я целый яд

Мук без конца, без упований

Желать бестрепетно, как брат…

Вам чужд такой язык, как чужды эти речи…

Но вспомните одно — я с вами жил одной,

Всю жизнь я жаждал этой встречи,

Чтоб все безумие любви моей больной

Вам высказать хоть раз, бестрепетно и прямо,

Я к смерти близок был, но жить хотел упрямо.

И жив, вы видите…

Донская

Молчите… Смерти час

Еще не близок… Между нами

Есть жизнь и люди… Так вы с сами

Сказали мне в последний раз,

Когда надолго мы прощались с вами…

Страдала ль я, любила ль я…

Вам не узнать…

(Хочет уйти.)

Ставунин (останавливается)

Я это знаю…

Моя любовь — сестра моя…

Донская (вырывая свою руку)

Есть час один, я повторяю,

Когда собою буду я.

(Идет. Ее встречают гости, которые идут в гостиную.)

Мертвилов (иронически)

А мы искали вас.

Донская (равнодушно)

Вы, верно, извините

Мое отсутствие.

(Подавая руку Ставунину, который берет безмолвно шляпу и раскланивается)

Monsieur Ставунин, вы спешите?

Увидимся.

Эме (выходя из кабинета с Донским, тихо)

Mois quelle horreur! O cieuh!

Ставунин уходит. Все в каком-то неподвижном изумлении

смотрят на Донскую

Действие третье

Картина первая

Комната Ставунина, у письменного стола кресла; Ставунин лежит в них и дремлет, из отворенной двери слышны звуки рояля и голос Веры. Вечер.

Голос Веры

Когда без движенья

И без речей,

В безумстве забвенья,

С твоих очей

Очей не сводя, я

Перед тобой

Томлюсь и сгораю,

О милый мой…

И долгие ночи

Погружена…

О, знай, — я читаю

В очах твоих,

И верь — я страдаю,

Читая в них…

Ты скрытен глубоко,

О милый мой,

Но светлое око

Предатель твой…

И пусть я страдаю

Тоской твоей,

Но я понимаю

Язык очей…

(Голос Веры становится все тише и тише.)

Ставунин (просыпаясь)

Проклятый сон… так душно! Вера, Вера!

Вера (тихо входя)

Тебя я разбудила?

Ставунин

Нет, давно

Пора уж встать.

Вера (подавая ему письмо)

Письмо.

Ставунин

По почте?

Вера

От курьера,

По городской…

Ставунин

Подай сюда, — окно

Нельзя ли отворить?

Вера

Зимою?

Ставунин

Забылся я…

(пробегая письмо и бросая его на стол.)

Мне душно.

Вера (садясь на табурет, почти у ног его)

Что с тобою?

Ставунин

Так.

Вера

Болен ты?..

Ставунин (играя ее волосами)

Нет, нет… на память мне

Пришли теперь ребяческие годы…

(Как бы говоря с самим собою.)

Одну тоску я помня в старине…

Все так же душно было мне,

И все хотелося свободы,

И все сжимало что-то грудь,

И все просило что-то воли…

И что-то сжатое свободнее вздохнуть

Хотело… Боже мой… широкий, светлой доли

Молил я жадно… жил во мне недуг

Неизлечимый вечно — а вокруг

Все было пусто так и душно…

Тогда я подходил к замерзшему окну

Взглянуть на звезды… Звезды равнодушно

Сияли мне… и верил долго вздору,

И вздор один сменил на вздор другой,

Такой же странный…

И другую пору

Я помню: стал мне гадок шум людской…

Среди людей, как и с самим собою,

Мне стало душно… был я одинок

Средь их толпы, меня с рожденья рок

Наполнил глупою тоскою…

И в жизни жил я так же сном,

И так же пусто было все кругом…

В сравненьи с этим сном так вяло, бледно…

Так злом и горем бледно…

К звездам я не стремлюся… но не мог

Владеть я тем, что грудь мою давило…

Во мне по-прежнему неведомая сила

Искала расширенья… Но Восток

Помчался я искать успокоенья, —

Надежда тщетная… но верю, близок срок,

Когда и я дождуся примиренья…

Вера (поднимая на него глаза)

Умрем мы вместе?

Ставунин

Бедное дитя!

Зачем тебя увлек я в путь страданья?

Ты дитя могла б, жить долго…

Вера

Без желанья

Жить долго.

Ставунин (берет ее руку)

Говоришь ты не шутя?

Вера (спокойно и тихо)

Страдала я с тобой одной тоскою,

От жизни жизни так не ждала,

Но я любила, я жила…

Жила тобой, жила тобою!..

Ставунин (грустно)

А я?

Вера

Ты дал мне жизнь… ее я прожила

В одном мятежно-страстном поцелуе…

Чего мне ждать? Пускай теперь умру я:

Земля мне все в мгновении дала…

В мгновеньи вечность я вкусила…

Я знаю полноту и радость бытия…

Довольно, больше я от неба не просила,

Его я поняла…

Ставунин

А я?

Чего я ждал, чему я верил?..

Что жизнью долгой нажил я?..

Зачем разувереньем мерил

Мой грустный путь… и лицемерил

С людьми… с тобою, наконец?..

Давным-давно живой мертвец,

Зачем я жил? Зачем надежде

Безумной долго предан был,

Что все, чему я верил прежде,

Предстанет мне в иной одежде,

Просветлено, озарено

Лучами света и свободы…

Чего я ждал? Промчались годы…

Все было душно и темно

Во мне, за мной, передо мною…

Не веря в чувство ни в одно,

От скуки я играл твоей душою…

Вера

Я это знала и — давно.

Ставунин

И шла за мной?

Вера

За судьбою.

Ставунин

Жила обманом ты?

Вера

Обман

Иль правда было то, но смело

Я шла за роком… Что за дело,

Что краткий срок блаженству дан?

Ставунин

Блаженству?..

Вера

Да… за счастие мученья,

За миг единый сбывшегося сна

Благодарю тебя, о милый… Пусть одна

Любила я, без разделенья…

Любила я… довольно. Решена

Моя судьба. Пред вечным роком

Смиренно голову склоня,

Я не оскорблю упреком…

Любила я…

Ставунин

И для меня

Отвергла ты семейство, счастье…

Вера (иронически)

Счастье?

Ставунин

Да — счастье тишины, спокойствия…

Вера

Цепей?..

Ставунин

Пожалуй, да — цепей участья,

Цепей любви, цепей связей…

Вера

Ты жил без них?

Ставунин

Но много жил я с ними

И отстрадал глубоко в них…

И смело разорвал… зане ужиться с ними

Всю невозможность я постиг,

И что ж?.. Рассудком понимая,

Как жалкий человек — великий житель рая,

В стране отцов и матерей…

Изведав связи те, отринув без возврата,

И одинок среди других людей,

Я часто был готов за миг минувших дней

Всю славу гордого разврата,

Всю жизнь страданий и страстей

Отдать на миг один… хоть миг забыться сладко

Среди друзей, средь братьев и родных,

Но я — чужой в толпе чужих…

Пусть сладок сон, но пробужденье — гадко,

Я слишком знаю ласки их.

Нет! Есть страданье без страха и смиренья,

Есть непреклонное величие борьбы,

С улыбкой гордою насмешки и презренья

На вопль душевных сил, на бранный зов судьбы…

(Погружается в задумчивость; Вера сидит у его ног, склонивши ему голову на колена. Колокольчик раздаётся у дверей через несколько минут.)

Вера (испуганная, вскакивает)

К тебе идут…

Ставунин

Ко мне? Кому же

Быть в этот час?..

(Ставунин, Вера за креслом его. Незнакомая дама под вуалем.)

Ставунин (всматриваясь)

Елена!

Дама (сбрасывая вуаль)

Нет…

То я, Владимир…

Ставунин (изумлённый, но спокойно)

Вы…

(Минутное молчание.)

Дама (глубоко тронутым голосом, почти с рыданиями)

Прошло так много лет…

Владимир…

Ставунин

Да, что вспомнить вы о муже

От скуки вздумали.

Прекрасно! Ваш визит

Приятен очень мне, садитесь.

Садитесь же…

(Дама садится безмолвно против него.)

Дрожите, вы боитесь…

Чего, скажите мне?..

Какая вам грозит

Опасность страшная?..

Дама (в сильном движении)

Вы тот же равнодушный,

Холодный человек…

Вам так же дела нет

До слёз моих.

Ставунин

Увы! Мне слёзы скучны…

Притом же, право, целый свет

Вы ими залили бесплодно.

Дама

Смеётесь вы — как это благородно!..

(Возвышая голос)

Но вы смеяться можете — и я

Готова всё сносить, — да, смейтесь как угодно…

Мои права, обязанность моя,

Долг матери…

Ставунин

Вы мать? Давно ли?..

Дама

О! Вы чудовище!

Ставунин

Чего ж вам, пятой доли

Или которой там, седьмой,

Из моего именья?

Дама (с отчаянием)

Боже мой!

Ставунин

Чего же, говорите смело…

Люблю не слёзы я, а дело…

Дама (с усилием)

Ставунин… Сжальтесь надо мной…

Была неправа я.

Ставунин (насмешливо)

О нет, вы были правы!

Дама (с силою)

Была неправа я…

Но боже, боже мой…

Страдала долго я…

Ставунин

Не ваш я демон злой —

А воспитание и нравы.

Чего ж хотите вы, Евгения?.. На вас

Женился я почти случайно,

Судьба свела обоих нас,

Увы, с ирониею тайной…

Любви хотели вы — я дать её не мог,

Вступивши в брак по договору…

К капризам вашим был я строг.

Что ж делать?

Исстари уж я не верю вздору,

Друг друга мучить стало нам

Обоим тягостно, решились мы расстаться…

Свободу предоставив вам,

Я сам свободно мог предаться

Другим и планам, и связям…

Богаты были вы — и промотать именье

Я ваше так же б скоро мог,

Как и своё. Но вас я не увлёк

Ни в нищету, ни в разоренье.

Чего же нужно вам?

Дама (падая перед ним на колени)

О! вашего прощенья,

Владимир…

Ставунин

Но за что?.. Какой у вас упрёк

Лежит на совести? Общественное мненье

Горой стоит за вас давно,

И им мне изверга названье

Так правосудно придано…

Дама

Но я любила вас… Быть может в наказанье,

За что бы ни было… но я любила вас…

Владимир… Боже мой, вы верите в страданье!

Ставунин

Я был обманут — и не раз,

Но если б даже так — положим, даже верить

Любви способен вашей я…

Утомлена душа моя

Необходимостью печальной лицемерить…

Нет, нет, Евгения, я эгоист большой,

Оставь меня, иди своей дорогой,

Моя же кончена… Дай руку — пред тобой

Не судия уж больше строгой,

Но брат, страдающий, как ты… В последний раз

Мы видимся… И слово примиренья

Я говорю тебе, но нет соединенья

До часа смертного для нас…

Дама молча встаёт с места и идёт, в дверях она встречается с Незнакомцем.

(Те же и Незнакомец.)

Незнакомец

Простите, к вам вошёл я без докладу…

Ставунин (поражённый, про себя)

О! этот голос помнить смертный час

Мне завещал…

Что нужно вам?

Незнакомец (садясь)

Я сяду,

Пока вы кончите.

Ставунин (вставая и приветливо делая знаки прощания жене, которая наконец уходит)

Я кончил… И для вас

Готов к услугам.

Незнакомец (мрачно)

Будто бы?

Ставунин

Но кто вы?

Незнакомец

Кто? — Человек, вам услужить готовый…

Довольно вам… Видались мы иль нет,

Я не берусь решить — подумайте вы сами,

Есть у меня для вас секрет,

И говорить мне нужно с вами.

Угодно ль ехать вам со мной?

Ставунин

Куда?.. Но всё равно…

Я еду… Пред судьбой

Напрасно отступать…

Незнакомец (идя к двери)

Идите же за мной.

Ставунин берёт со стола шляпу и следует за ним.

Картина вторая

Вечер у откупщика Постина. Большая диванная с аркой вместо дверей, в которую видна анфилада освещённых комнат. Посередине комнаты пять карточных столов; за одним сидят несколько стариков, за другим Столетний, муж Елены, Кобылович. На диванах, по стенам комнаты, гости сидят в разных положениях, курят, пьют пунш и т. п. В огромных креслах подле стола, за которым играют Столетний и прочие, лежит сам Постин с сигарой; Мертвилов, также с сигарой, ходит по комнате. Налево от зрителей, в отворённых дверях, виден хор цыган и в самых дверях Подкосилов, который в неистовстве поёт и пляшет с ними; вместе с ним, прислонясь к дверям, стоит безнадёжный поэт и мрачно смотрит; оба беспрестанно пьют пунш.

Цыгане поют: «Я пойду, пойду косить во зелёный луг».

Столетний

В червях.

Муж Елены (кладя карты)

Пас.

Кобылович

Тоже пас.

Постин

Везёт вам нынче славно…

Столетний

Но только что это за глупая игра?

Постин

Вам всё бы банк да банк!

Кобылович

А кстати, вот забавно!

Я страшно счастлив в банк и в горку… До утра

Играл я раз — и всё на даму…

И мне везло… Андрей Михайлыч мне

Заметил, впрочем, раз…

Мертвилов (наклонясь к Постину)

Заметьте.

Кобылович

Что упрямо,

Как дамы, счастие — и так же, как оне,

Обманчиво…

Столетний

Однако вы забыли,

Что ваша очередь сдавать.

Подкосилов (кричит)

Иван Ильич!.. вели подать

Чего-нибудь сюда… Чудесно откосили!

Корнет (за другим столом)

Ва-банк!

Постин (обращаясь туда)

А куш велик?

Корнет (меча карты, с презрением)

Что! триста серебром…

Отец семейства

(за одним столом с корнетом)

Ну, было — не было! последнюю ребром!

Постин (обращаясь к нему)

Эй, брось играть…

Домой придётся воротиться!

Отец семейства

Ну, что бы ни было, косить, так уж косить!..

Вот угораздил чёрт меня жениться…

Да, впрочем, что тут говорить,

Валяй, коси, руби… Вели мне дать хватить

Скорее «Ро́мео»… да пусть поют цыганы…

Постин

А вот за этим к атаману

Мы обратимся… Эй ты, любезный друг…

Подкосилов (подходит, немного шатаясь, к Столетнему)

Что, каково поют?..

Столетний (ставя карту)

Отстань, мне недосуг.

Подкосилов

Иван Ильич, вели подать туда съестного.

Постин

Распоряжайся сам, да кстати, атаман,

Вели — «Лови, лови!»

Подкосилов (ревёт неестественно в пифическом восторге)

Лови, лови

Часы любви…

(Те же, доктор Гольдзелиг)

Постин (вставая)

А! гостя дорогого

Я только что и ждал — садитесь на диван,

Ложитесь лучше, вы устали,

Я думаю…

Гольдзелиг (подавая ему руку)

День целый я гонял…

Минуты просто нет свободной…

(Постину тихо)

Что за народ у вас!..

Постин (насмешливо)

Народ всё благородный,

И даже столбовой.

Гольдзелиг

Ставунин не бывал?

Постин

Покамест нет ещё.

Гольдзелиг

Но будет?

Постин

Обещал.

Мертвилов (подходя к Гольдзелигу)

Вы были у Донской?

Гольдзелиг (сухо)

Она больна.

Мертвилов

С скандала?

Гольдзелиг (так же сухо)

С какого?

Мертвилов

Разве нынче вам

Эме о том не рассказала?

Гольдзелиг (почти презрительно)

Не каждый же к её вестям

Как вы внимателен.

Мертвилов (насмешливо)

Забыл я, извините,

Что влюблены вы, и давно.

Гольдзелиг (вспыльчиво)

Мертвилов, если вы не замолчите…

Мертвилов (с хохотом)

Monsieur, мы будем драться?

Гольдзелиг

Вам смешно?

Мертвилов

Да как же нет — вы мне простите,

Но это странно — медик вы,

Должны людей лечить, а убивать хотите!

(отходит)

Гольдзелиг (про себя)

Я глуп!

(Постину)

Они играют, — что же вы?

Постин (презрительно)

Помилуйте, они играют по полтине!

Вот подождём Ставунина, тогда…

Кобылович (который кончил сдавать, к Постину)

Послушайте, когда я был в Волыни…

Подкосилов (подходя об руку с безнадёжным поэтом, оба уже сильно пьяные)

Что? каково поют — беда…

Безнадёжный поэт

Оставь, всё это души

Холодные.

Подкосилов (Столетнему)

Ты слушай соло Груши!

(Те же, Ставунин и Незнакомец)

Ставунин (Постину)

Я опоздал к вам — виноват.

Рекомендую вам: двоюродный мой брат.

(Незнакомец молча кланяется)

Я к вам его привёз без церемоний, прямо

Постин

Обязан много. Очень рад знакомству вашему.

(Пожимает руку Незнакомца.)

Ставунин

Гольдзелиг.

(Пожимая ему руку.)

Гольдзелиг (отводя его в сторону)

Ты упрямо

Искал свидания — и что же?

Ставунин

Что она?

Гольдзелиг

Ты знаешь, верно, сам, — она больна.

Ставунин

Опасно?

Гольдзелиг

Может быть… У ней давно чахотка,

Cette femme mourra d'une mort subite, —

Je vous le dis.

Ставунин (как бы про себя)

Да, безмятежно, кротко

Она заснёт!..

Гольдзелиг

Когда уже не спит…

Ставунин (изменяясь в лице)

Что говоришь ты?

Гольдзелиг

Да — болезнь такого рода,

Что случай незначительный, пустой

Способно ускорить…

Ставунин (про себя)

Да, видно, час свободы

И для неё настал со мной…

Постин (садясь за стол)

Владимир Фёдорыч, я понтирую…

Кто с нами, господа?

Корнет

Что, куш большой?

Постин

Пятнадцать тысяч.

Отец семейства

Уж рискну я.

Столетний (вставая)

И я.

Корнет

И я…

Ставунин (как бы про себя)

Да, безмятежно, кротко

Она заснёт!..

<Гольдзелиг>

Когда уже не спит…

<Славунин> (изменясь в лице)

Что говоришь ты?

Гольдзелиг

Да — болезнь такого рода,

Что случай незначительный, пустой

Способен укорить…

Ставунин (про себя)

Да, видно час свободы

И для неё настал со мной…

Постин (садясь за стол)

Владимир Фёдорович, я понтирую…

Кто с нами, господа?

Корнет

Что, куш большой?

Постин

Пятнадцать тысяч.

Отец семейства

Уж рискну я.

Столетний (вставая)

И я.

Корнет

И я…

Ставунин. (садится у стола, за ним садится Незнакомец)

Мечите… ставлю туз.

Постин (мечет)

Вы странно счастливы.

Ставунин.

На пе.

Цыгане поют, слышен топот и свист. Подкосилов и безнадежный поэт пляшут вприсядку с цыганами.

Столетний.

Держу я…

Уймите этот шум.

Постин (мечет)

Нельзя, — питомец муз

И атаман неудержимы стали…

Что счастье!..

Вы, Столетний, проиграли.

Столетний.

На пе…

(те же, входит поспешно Вязмин)

Вязмин.

Столетний здесь?

Столетний (слыша его голос)

Зачем ты, подожди,

Борис Владимирыч, на пе…

Вязмин (схватывая его за руку)

Нельзя — иди!

Столетний

Постой…

Вязмин

Скорее, скорее…

(Тихо)

Сестра…

Столетний (быстро вскакивает со стула)

Что?

Вязмин (увлекая его в угол)

Боже мой!.. Гляди,

Письмо от матушки.

Падает на диван в волнении. Столетний, пробегая мимо, бледнеет и остаётся долго немым.

Столетний (приходя в себя)

О! я убью злодея.

Вязмин (бледный)

Он здесь… Он здесь… Ставунин!

Столетний (поражённый)

Он!

Вязмин

Сестра моя!. О боже мой, это сон,

Ужасный сон!

Столетний (с сосредоточённым гневом подходя Ставунину)

Ставунин — слово

Одно.

Ставунин (спокойно)

Что нужно вам?..

Столетний

Сказать,

Что вы… что вы… но вам не ново

Прозванье ни одно.

Ставунин

Но я хотел бы знать,

Что значит это всё?

Столетний

Вы знаете… Пред вами

Жених и брат.

Ставунин (холодно)

Так что ж?

Вязмин (вставая)

Так вы дерётесь с нами

На чём угодно вам.

Ставунин

Простите, господа,

Но, к сожалению, скажу вам,

Что не деруся никогда…

Столетний

Но я заставлю вас!

Ставунин

Посмотрим… Метко бью я

И верно, мне не страшен пистолет;

Но, к сожалению, я должен отказаться, —

Я не дерусь.

Столетний

Последний ваш ответ?

Ставунин

Последний… или нет: когда нам нужно драться

И нужно умереть кому из нас двоих,

Есть средство лучшее.

Столетний

Какое же?

Ставунин

Сыграться

На жизнь…

Столетний

Я ваш партнёр.

Ставунин

Садитесь же…

Вязмин (Столетнему)

Мой друг,

Но он со мною должен рассчитаться…

Столетний

Со мною прежде — и обоим вдруг

Нельзя…

Ставунин

Так, если будет вам угодно…

Играем мы, но прежде благородно

Поговорим, чтоб наша смерть была

Полезна для неё… чтоб то, что в нашем свете

Зовётся, — возвратить она могла.

Есть у меня жених для Веры на примете.

Когда условья примет он мои,

Дерёмся мы, mosieur Столетний, с вами.

(Вязьмину)

А с вами я пред светом примирён,

Не правда ль!

Столетний

Это так…

Вязмин (презрительно)

Жених? Но кто же он?

Не вы ль?

Ставунин

Нет, я женат — но здесь он, между нами.

(Столетнему).

Садитесь же за стол, я буду к вам сейчас.

(Подходя к Мертвилову)

Не можете ли вы поговорить со мной?

Мертвилов (принуждённо)

Que vous plait-il, monsierur?

Ставунин (Вязьмину)

Оставьте нас.

Вот видите ль, заметил в вас одно я

Так много редкого ума и вместе с тем

(Мертвилов кланяется)

Так много редкого презренья

К различным предрассудкам, так зачем

(Мертвилов кланяется)

Мне предисловие… Общественного мненья

Боитесь вы немного, вот одно,

О чём хотелось мне поговорить давно.

Вы сами знаете, что главное — именье

На этом свете, да?

Мертвилов

Я вас благодарю…

За мненье… вот в чём дело?

Ставунин

Угодно слушать вам? Итак, я говорю,

И говорю без предисловий, смело;

Скажите, если б вам нежданно получить

Хоть тысяч двести так, задаром?

Мертвилов

Я вижу, вы со мной хотите пошутить…

Ставунин

Нимало.

Мертвилов

Если так… Я их бы принял с жаром,

Конечно…

Ставунин

Если б вам сосватал я жену?

Мертвилов (не много думая)

Жену!.. И вы…

Ставунин

Мне кажется, друг друга

Мы поняли…

Мертвилов

Но просьбу я одну

Имея к вам: мне звание супруга

Нейдёт.

Ставунин

Вы можете в Кардебалет

Отправиться. Итак?

Мертвилов

Я очень рад.

Ставунин (берёт его руку)

Итак — я вам рекомендую…

(Подходит к Вязмину с ним. Вязмину).

Брат вашей будущей жены,

Monsieur Мертвилов…

(Оставляя их, идёт к окну)

Что ж!

Постин

Я понтирую.

Ставунин и Столетний становятся друг против друга, за Ставуниным Незнакомец. Мёртвое молчанье.

Постин

Напрасно туз… Ну-ну — вы созданы

Под сча́стливой звездой…

Ставунин (про себя)

Не странны ль игры рока?

Столетний (ему и мрачно и язвительно)

Желаю счастья вам.

Ставунин (грустно)

Взаимно.

Столетний (тихо ему)

Ей упрёка

Не посылаю я…

Желаю счастья ей.

Уходит. Вязмин хочет идти вслед за ним, он его удерживает)

Ставунин (про себя)

Да! рок привык играть минутами людей!

Незнакомец

Но игры рока — тайны рока!

Неистовая песня раздаётся в соседней комнате, с притоптыванием, со свистом и припевом: «Жизнь для нас копейка!»

Действие четвёртое

Гостинная Донских; вечер.

Донская (одна сидит на диване, сжавши голову руками, перед ней книга)

Так страшно — тяжело! Тоска, одна тоска,

И впереди одно и тоже.

Больна я, но от гроба далека…

Мне жить ещё судил ты долго, боже.

(бросая книгу)

О, для чего раскрыты предо мной

Страданьем говорящие страницы…

Зачем они насмешливо с судьбой

Зовут меня бороться?.. Вереницы

Забытых призраков роятся вкруг меня…

Мне душно, душно… Сжалься надо мной,

Дай мира мне, дай мира и покоя,

Источник вечного огня…

Боролась я… у мира сожаленье

Я не просила… я перед тобой…

Горда, чиста… но есть предел терпенья.

Возьми меня, о вечный, в твой покой…

Страдала я… конца моим страданьям

Я не просила… я любила их.

Любила ропот гордый — но роптаньям

Пределы есть в обя́тиях твоих…

Любила я… мне равное любила,

Не низшее иль высшее меня…

В обоих нас присутствовала сила

Единая палящего огня…

Любила я… свободно, безнадёжно

Любила я… любили оба мы…

Мы разошлись, я знаю, неизбежно

Расстаться было нам… мы созданы

Равно мы были оба для смиренья,

Любили мы друг друга, как судьбу,

Страдания, как гордую борьбу

Без отдыха, без сладкого забвенья…

Без чудных слов земного бытия…

Отец, отец, — в борьбе устала я,

Дай мира мне и дай успокоенья…

(Донская. Донской)

Донской

Мария, к вам можно?

Донская (выходя из самопогружения)

Что угодно вам?

Донской

Вы помните… про тульское именье

Я говорил третье́го дня — хоть вам

Оно доход порядочный приносит,

Но что же делать?..

Донская

Что ж в этом мне?

Донской

Вы видите ль, Мари: для формы просит

Мой кредитор доверенность. Одни

(Вынимает из кармана доверенность).

Лишь формы… это — подписать…

Донская

Извольте.

(Подписывает)

Донской

Благодарю вас, ангел мой, Мари.

(Смотрит)

Вы так добры… ещё здесь слова три

Необходимы.

Конечно… Позвольте

Теперь проститься с вами…

Донская (презрительно)

В клуб?

Донской (с ужимкою)

Увы!

Притом же вам авось не будет скучно,

(Насмешливо)

И без меня нейдёте, верно вы

Теперь кого-нибудь: я равнодушно

Смотрю на всё…

Донская (с оскорблённым достоинством)

Что говорите вы?

Донской (насмешливо пожимая плечами)

Что говорят.

Донская

Но кто же?

Донской

Пол-Москвы…

Но мне до вас нет вовсе дела,

Вы можете и жертвовать собой,

И с предрассудками бороться смело…

Я человек, известно вам, простой,

Не карточный игрок, не отъявлённый гений,

Не понимаю ваших я воззрений,

И предпочёл давно всему покой.

Пока, Мари.

(Уходит)

Донская

О боже, боже мой…

Так судит свет… Что, если бы для света

Любовь мою я в жертву принесла?.

Как жалко бы я пала… как ответа

И даже б веры в свете не нашла…

Но я давно к общественному мненью

В лицо взглянула прямо, без страстей,

Давно уже я каждому влеченью

Свободно предавалась — для людей

Не жертвовала я ничем…

Душой моей

Пожертвовала я давно уж воле рока…

И перед ним чиста я, без упрёка,

И перед ним горда я…

Скоро ль путь

Окончу я!.. Скорее бы вздохнуть

Свободнее… Скорее б духу крылья,

Чтоб, разорвав сожжённую им грудь,

За гордую судьбу, за тщетные усилья

В объятиях отца не мог бы отдохнуть.

(Погружается в задумчивость)

(Донская, Ставунин входит тихо)

Донская (быстро взглядывает на него)

Вы! в этот час…

Ставунин (с покойною холодностью)

Проститься с вами.

Донская

Вы едете… куда же?

Ставунин

На Кавказ.

Донская

Хотите вы лечить себя водами…

Ставунин (садясь)

Лечиться глупо кажется для вас

И для меня… Теперь в последний раз

Мы видимся.

Донская (подавая ему руку)

Расстанемся друзьями.

Ставунин (отдёргивая быстро руку)

О нет, о нет, врагами же скорей!

От вас любовь или вражду возьму я —

Но дружбу — нет…

Донская (отнимая руку печально)

Вы правы.

Ставунин

Но одну я

Имею просьбу к вам.

Донская (чертя по столу пальцем)

Какую?

Ставунин

Вот видите ль… Прошедшее у вас

Изгладилось, иль нет из памяти, не знаю —

Но я — я помню вас… Вы помните ли раз, —

То было вечером.

Донская (как бы поражённая)

О! Я припоминаю.

Ставунин

Вы пели песню — песня та была

Исполнена таинственной надежды,

Покоя смерти… Перед неё бы вежды

Закрыть хотелось мне всегда… Светла

И так полна печали песня эта…

И так мольбой покоя дышит, — вы

Её забыли?. Я стихи поэта

Напомню вам, но звуки, звуки — вы

Найдёте в памяти — они просты

И глубоки.

Донская (твёрдо и тихо)

Я помню их

(Выходит в другую комнату).

(Раздаются звуки рояля.)

Горные вершины

Спят во мгле ночной,

Тихие долины

Полны свежей мглой…

Не пылит дорога, не дрожат кусты,

Подожди немного,

Отдохнёшь и ты…

Ставунин (При уходе Донской бьстро вскакивая и хватая стакан с лимонадом на её столике)

Мгновенье

В моих руках… прости меня… прости,

Источник жизни, если исступленье

Я совершил.

(Бросает яд: слышно: «Отдохнёшь и ты!»)

Да, да — мы отдохнём,

Мы отдохнём с тобою оба…

Мы жили врозь, но вместе мы умрём,

Соединит нас близость гроба.

Донская (входит и бросается на диван в сильном волнении, грудь её сильно поднимается)

Ставунин… мы расстаться навсегда

Теперь должны…

Ставунин

Кто знает?

Донская

Воля рока.

Ставунин

Всё рок один!

Донская

Нам больше никогда

Не встретиться ещё быть может, я жестоко

Играла вами, вашею душой…

Что делать, час последний мой

Ещё не близок… Душно мне.

(Пьёт)

Ставунин (вставая медленно и торжественно)

Для вас

Теперь он пробил…

Донская

Что?

Ставунин

Ваш смертный час.

(Донская смотрит на него неподвижно)

Мари, Мари… вы пили яд.

Донская (как бы потрясённая электрической искрой, с радостью)

Ужели?..

Ставунин

Ты яд пила, Мари…

Безумной цели

Достиг я… я у берега.

Донская

О нет,

Не верю я… вы обмануть меня хотите,

Меня, Ставунин… Искупленье, свет,

Свобода… Говорите, говорите,

То правда ли?

Ставунин (падая у её ног)

О да, дитя моё…

Прости меня… тебя любил я странно,

Болезненно, безумно, постоянно,

Тебя любил я — бытие своё

Я приковал давно к одной лишь цели,

К тебе одной… Не спрашивай меня,

Зачем я жил так долго и тебе ли

Об этом спрашивать?… Давно, со дня

Разлуки нашей, мыслию одной

Я жил — упасть у ного твоих хоть раз…

Хоть раз один тебе спокойно в очи

Смотреть, смотреть в больные очи… Смертный час

Твой пробил, ты свободна; вечной ночи

Добыча ты — ты кончила рассчёт

С людьми и миром…

Донская

О! как страшно жжёт

Мне грудь твой яд…

Ставунин (у её ног)

Мгновение мученья

Пройдёт, дитя…

Донская (слабым голосом)

Проходит… Добрый друг,

Благодарю тебя; освобожденье

Я чувствую… почти затих недуг…

Свободна я… Владимир, руку, руку,

Дай руку мне!

Ставунин

На вечную разлуку,

Дитя моё, мой ангел… навсегда!

Прости… прости…

Донская

Владимир, до свиданья!

Свиданье есть… я чувствую… о да,

Свиданье есть… кто гордо нёс страданья,

Тот в жизнь его другую унесёт…

Мне кажется, заря теперь встаёт,

И дышит воздух утренней прохладой,

И мне дышать легко, легко… отрадой

Мне жизнь иная веет…

Ставунин

О! не умирай,

Ещё одно, одно последнее мгновенье,

Последнее дыханье передай

В лобзаньи мне последнем, первом…

(Долгий поцелуй, после которого Донская вдруг отрывается от него)

Донская (слабо и прерывисто)

Пробужденье…

Любовь… Свобода… Руку!..

(Умирает)

Ставунин

Умерла!

(Склоняется головой на её колени; потом через несколько минут приподнимается).

Всё кончено… теперь скорей с судьбой

Кончать расчёт…

(Бросается, но останавливается и снова падает около её ног)

Нет, жить ты не могла,

Дитя моё, — обоих нас с тобою

Звала судьба!. Но ты мертва, мертва…

Мари, Мари, — ужели ты не слышишь?..

Мертва, бледна… О боже, голова

Моя кружится… Ты нема, мертва…

Мари, дитя моё, мертва, не дышишь…

О, это страшно… Но твои слова

Я понимаю: до свиданья, до свиданья…

О, если бы!

(Встаёт и медленно идёт к дверям; тихо).

(Ставунин и доктор Гольдзелиг).

Гольдзелиг

Ты здесь…

Ставунин (тихо)

Тс!..

Гольдзелиг

Спит она?

Ставунин (с страшною улыбкой)

Сном смерти.

Гольдзелиг (бросаясь к ней)

Умерла!

Ставунин

Отравлена!

(Минута молчания)

Гольдзелиг (оставляя её руку, мрачно и грустно)

Её, как ты, любил я, — но роптанья

Безумны будут над тобой, над ней

Лежит судьба.

Ставунин

Прощай.

Гольдзелиг

Навеки?

Ставунин

К ней.

Молча пожимают друг другу руки. Ставунин уходит, в последний раз поцеловавши руку Донской. Гольдзелиг садится и долго смотрит на мёртвую.

Гольдзелиг

Да, странно, странно… Налегла

На них печать страданья и проклятья,

И тем, которых жизнь навеки развела,

Открыла смерть единые объятья…

Донской (входя с Кобыловичем)

Мари, вы здесь…

(Подходит и с удивлением обращается к доктору).

Что с нею?

Гольдзелиг (спокойно)

Умерла.

Донской (с удивлением)

Как? Умерла…

(с горестью ударяя себя в лоб).

А об завещаньи

Не хлопотал, — седьмая часть одна

Мне по закону следует.

Кобылович

Она

Скоропостижно так скончалась… Здесь нужна

Полиция, ничто без основанья

Законного не должно делать вам…

Мне часто говорил Андрей Михайлыч сам…

(Занавес падает при последних словах).

<1845>.

Поэмы

Олимпий Радин

(рассказ)

1

Тому прошло уж много лет,

Что вам хочу сказать я,

И я уверен, — многих нет,

Кого бы мог я испугать бы

Рассказом; если же из них

И есть хоть кто-нибудь в живых,

То, верно, ими всё равно

Забвению обречено.

А что до них? Передо мною

Иные образы встают…

И верю я: не упрекнут,

Что их неведомой судьбою,

Известной мне лишь одному,

Что их непризнанной борьбою

Вниманье ваше я займу…

2

Тому назад лет шесть иль пять назад,

Не меньше только, — но в Москве

Ещё я жил… вам нужно знать,

Что в старом городе я две

Отдельных жизни различать

Привык давно: лежит печать

Преданий дряхлых на одной,

Ещё не скошенных досель…

О ней ни слова… Да и мне ль

Вам говорить о жизни сей?

И восхищаться бородой,

Да вечный звон колоколов

Церквей различных сороков

Превозносить?.. Иные есть,

Кому охотно эту честь

Я уступить всегда готов;

Их голос важен и силён

В известном случае, как звон

Торжественный колоколов…

Но жизнь иную знаю я

В Москве старинной…

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

3

Из всех людей, которых я

В московском обществе знавал,

Меня всех больше занимал

Олимпий Радин… Не был он

Умом начитанным умён,

И даже дерзко отвергал

Он много истин, может быть;

Но я привык тот резкий тон

Невольно как-то в нём любить;

Был смел и зол его язык,

И беспощадно он привык

Все вещи называть по именам,

Что очень часто страшно нам…

В душе ль своей, в душе ль чужой

Неумолимо подводить

Любил он под итог простой

Все мысли речи и дела

И в этом пищу находить

Насмешке вечной — едко-злой,

Над разницей добра и зла…

В иных была б насмешка та

Однообразна и пуста,

Как жизнь без цели… Но на чём

Страданья гордого печать

Лежала резко — и молчать

Привык он — о страданьи том…

В былые годы был ли он

Сомненьем мучим иль влюблён —

Не знал никто; да и желать

Вам в голову бы ни пришло,

Узнав его, о том узнать,

Что для него давно прошло…

Так в жизнь он веру сохранил,

Так был о полон свежих сил,

Что было б глупо и смешно

В нём тайну пошлую искать,

И то, что им самим давно

Отринуто, разузнавать…

Быть может, он, как и другой,

До истин жизненных нагих,

Больной, мучительной борьбой,

Борьбою долгою постиг…

Но ей он не был утомлён, —

О нет! Из битвы вышел он

И здрав, и горд, и невредим…

И не осталося за ним

Ни страха тайного пред тем,

Что разум отвергался ем,

Ни даже на́ волос любви

К прошедшим снам… В его крови

Ещё пылал огонь страстей;

Ещё просили страсти те

Не жизни старческой — в мечте

О жизни прошлых, юных дней, —

О новой пищи, новых муках

И счастье нового… Смешон

Ему казался вечный стон

О ранней старости вокруг,

Когда он сам способен был

От слов известных трепетать,

Когда в душе его и звук,

И шорох многое будил…

Он был женат… Его жена

Была легка, была стройна,

Умела ежедневный вздор

Умно и мило говорить,

Подчас, пожалуй, важный спор

Вопросом легким оживить,

Владела тактом принимать

Гостей и вечно наполнять

Гостинную и, может быть,

Умела даже и любить,

Что, впрочем, роскошь. Пол-Москвы

Была от ней без головы,

И говорили все о ней,

Что недоступней и верней

Ее — жены не отыскать,

Хотя, признаться вам сказать,

Как и для многих, для меня,

К несчастью, нежная жена —

Печальный образ… — Но она

Была богата… Радин в ней

Нашел блаженство наших дней,

Нашел свободу — то есть мог

Какой угодно вам пророк

Иль недостаток не скрывать

И смело тем себя казать,

Чем был он точно…

4

Я ему

Толпою ценную друзей

Представлен был, как одному

Из замечательных людей

В московском обществе… Потом

Видался часто с ним в одном

Знакомом доме… Этот дом

Он постоянно посещал,

Я также… Долго разговор

У нас не ладился: то был

Или московский старый спор

О Гегеле, иль просто вздор…

Но слушать я его любил,

Затем что спору никогда

Он важности не придавал,

Что равнодушно отвергал

Он то же самое всегда,

Что перед тем лишь защищал.

Так было долго… Стали мы

Друг другу руку подавать

При встрече где-нибудь, и звать

Меня он стал в конце зимы

На вечера к себе, чтоб там

О том же вздоре говорить,

Который был обоим нам

Смешон и скучен… Может быть,

Так шло бы вечно, если б сам

Он не предстал моим глазам

Совсем иным…

5

Тот дом, куда и он, и я

Езжали часто, позабыть

Мне трудно… Странная семья,

Семья, которую любить

Привыкла так душа моя —

Пусть это глупо и смешно, —

Что и теперь еще по ней

Подчас мне скучно, хоть равно,

Без исключений, — прошлых дней

Отринул память я давно…

То полурусская семья

Была, — заметьте: это я

Вам говорю лишь потому,

Что, чисто русский человек,

Я, как угодно вам, вовек

Не полюблю и не пойму

Семейно-бюргерских картин

Немецкой жизни, где один

Благоразумно-строгий чин

Владеет всем и где хранят

До наших пор еще, как клад,

Неоцененные черты

Печально-пошлой чистоты,

Бирсуп и нежность… Русский быт,

Увы! совсем не так глядит, —

Хоть о семейности его

Славянофилы нам твердят

Уже давно, но виноват,

Я в нем не вижу ничего

Семейного… О старине

Рассказов много знаю я,

И память верная моя

Тьму песен сохранила мне,

Однообразных и простых,

Но страшно грустных… Слышен в них

То голос воли удалой,

Все злою волею женой,

Все подколодною змеей

Опутанный, то плач о том,

Что тускло зимним вечерком

Горит лучина, — хоть не спать

Бедняжке ночь, и друга ждать,

И тешить старую любовь,

Что ту лучина залила

Лихая, старая свекровь…

О, верьте мне: невесела

Картина — русская семья…

Семья для нас всегда была

Лихая мачеха, не мать…

Но будет скучно вам мои

Воззрения передавать

На русский быт… Мы лучше той

Не чисто русскою семьей

Займемся…

Вся она была

Из женщин. С матери начать

Я должен… Трудно мне сказать,

Лет сорок или сорок пять

Она на свете прожила…

Да и к чему? В душе моей

Хранятся так ее черты,

Как будто б тридцать было ей…

Такой свободной простоты

Была она всегда полна,

И так нежна, и так умна,

Что становилося при ней

Светлее как-то и теплей…

Она умела, видя вас,

Пожалуй, даже в первый раз,

С собой заставить говорить

О том, о чем не часто вам

С другим придется, может быть;

Насмешке ль едкой, иль мечтам

Безумно-пламенным внимать

С участьем равным; понимать

Оттенки все добра и зла

Так глубоко и равно,

Как женщине одной дано…

Она жила… Она жила

Всей бесконечной полнотой

И мук, и счастья, — и покой

Печально-глупый не могла

Она от сердца полюбить…

Она жила, и жизни той

На ней на всей печать легла,

И ей, казалось, не забыть

Того, чего не воротить…

И тщетно опыт многих лет

Рассудка речи ей шептал

Холодные, и тщетно свет

Ее цепями оковал…

Вам слышен был в ее речах

Не раболепно-глупый страх

Пред тем, что всем уже смешно,

Но грустный ропот, но одно

Разуверенье в гордых снах…

И между тем была она

Когда-то верная жена

И мать примерная потом,

Пример всегда, пример во всем.

Но даже добродетель в ней

Так пошлости была чужда,

Так благородна, так проста,

Что в ней одной, и только в ней,

Была понятна чистота…

И как умела, боже мой!

Отпечатлеть она во всем

Свой мир особый, — и притом

Не быть хозяйкой записной, —

Не быть ни немкою, речь

Вести о том, как дом беречь,

Ни русской барыней кричать

В огромной девичьей… О нет!

Она жила, она страдать

Еще могла, иль сохранять,

По крайней мере, лучших лет

Святую память… Но о ней

Пока довольно: дочерей,

Как я умею описать

Теперь мне кажется пора…

Их было две, и то была

Природы странная игра:

Она, казалось, создала

Необходимо вместе их,

И нынче, думая о них,

Лишь вместе — иначе никак —

Себе могу представить их.

Их было две… И, верно, так

Уж было нужно… Создана

Была, казалося, одна

Быть вечной спутницей другой,

Как спутница земле луна…

И много общих черт с луной

Я в ней, особенно при той,

Бывало часто находил,

Хоть от души ее любил…

Но та… Ее резец творца

Творил с любовью без конца,

Так глубоко и так полно,

И вместе скупо, что одно

Дыханье сильное могло

Ее разбить… Всегда больна,

Всегда таинственно-странна,

Она влекла к себе сильней

Болезнью странною своей…

И так я искренне любил

Капризы вечные у ней —

Затем ли, что каприз мне мил

Всегда, во всем — и я привык

Так много добрых, мало злых

Встречать на свете, — или жаль

Цветка больного было мне,

Не знаю, право; да и льзя ль,

И даже точно и дано

Нам чувство каждое вполне

Анализировать?.. Одно

Я знаю: С тайною тоской

Глядел я часто на больной,

Прозрачный цвет ее лица…

И долго, долго без конца,

Тонул мой взгляд в ее очах,

То чудно ярких, будто в них

Огонь зажегся, то больных,

Полупогасших… Странный страх

Сжимал мне сердце за нее,

И над душой моей печаль

Витала долго, — и ее

Мне было долго, долго жаль…

Она страдать была должна,

Страдать глубоко, не одна

Ей ночь изведана без сна

Была, казалось; я готов

За это был бы отвечать,

Хоть никогда б не отыскать

Вам слез в очах ее следов…

Горда для слез, горда и зла,

Она лишь мучится могла

И мучить, может быть, других,

Но не просить участья их…

Однако знал я: до зари

Сидели часто две сестры,

Обнявшись, молча, и одна

Молиться, плакать о другой

Была, казалось, создана…

Так плачет кроткая луна

Лучами по земле больной…

Но сухи были очи той,

Слова молитв ее язык

Произносить уже отвык…

Она страдала: много снов

Она рассеяла во прах

И много сбросила оков,

И ропот на ее устах

Мне не был новостью, хотя

Была она почти дитя,

Хоть часто был я изумлен

Вопросом тихим и простым

О том, что детям лишь одним

Ново́; тем более, что он

Так неожиданно всегда

Мелькал среди ее речей,

Так полных жизнию страстей…

И вдвое, кажется, тогда

Мне становилося грустней…

Ее иную помню я,

Беспечно-тихое дитя,

Прозрачно-легкую, как тень,

С улыбкой светлой на устах,

С лазурью чистою в очах,

Веселую, как яркий день,

И юную, как детский сон…

Тот сон рассеян… Кто же он,

Который первый разбудил

Борьбу враждебно-мрачных сил

В ее груди и вызвал их,

Рабов мятежных власти злой,

Из бездны тайной и немой,

Как бездна, тайный и немых!

6

Безумец!.. Знал или не знал,

Какие силы вызывал

Он на страданья и борьбу, —

Но он, казалось, признавал

Слепую, строгую судьбу

И в счастье веровать не мог,

И над собою и над ней

Нависший страшно видел рок…

То был ли в нем слепых страстей

Неукротимый, бурный зов,

Иль шел по воле он чужой —

Не знаю: верить я готов

Скорей в последнее, и мной

Невольный страх овладевал,

Когда я вместе их видал…

Мне не забыть тех вечеров,

Осенних, долгий… Помню я,

Как собиралась вся семья

В свой тесный, искренний кружок,

И лишь она, одна она,

Грозой оторванный листок,

Вдали садилась. Предана

Влиянью силы роковой,

Всегда в себя погружена,

И, пробуждаяся порой

Лишь для того, чтоб отвечать

На дважды сделанный вопрос,

И с гордой грустию молчать,

Когда другому удалось

Ее расстройство увидать…

Являлся он… Да! в нем была —

Я в это верю — сила зла:

Она одна его речам,

Однообразным и пустым,

Давала власть. Побывши с ним

Лишь вечер, грустно было вам,

Надолго грустно, хоть была

Непринужденно — весела

И речь его, хоть и не был он

«Разочарован и влюблен»…

Да! обаянием влекло

К нему невольно… Странно шло

К нему, что было бы в другом

Одной болезнью иль одним

Печально- пошлым хвастовством.

И взором долгим и больным,

И испытующим она

В него впивалась, и видна

Во взгляде робость том была:

Казалось, было трудно ей

Поверить в обаянье зла,

Когда неумолим, как змей,

Который силу глаз своих

Чутьем неведомым постиг,

Смотрел он прямо в очи ей…

7

А было время… Предо мной

Рисует память старый сад,

Аллею лип… И говорят

Таинственно между собой,

Качая старой головой,

Деревья, шепчутся цветы,

И, озаренные луной,

Огнями светятся листы

Аллеи темной, и кругом

Прозрачно-светлым, юным сном

Волшебным дышит всё… Они

Идут вдали от всех одни

Рука с рукой, и говорят

Друг с другом тихо, как цветы…

И светел он, и кротко взгляд

Его сияет, и возврат

Первоначальной чистоты

Ему возможен… С ней одной

Хотел бы он рука с рукой,

Как равный с равною, идти

К высокой цели… В ней найти он мог

Ту половину нас самих,

Какую с нами создал бог

Неразделимо…

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

8

То был лишь сон один… Иных,

Совсем иных я видел их…

Я помню вечер… Говорил

Олимпий много, помню я,

О двух дорогах бытия,

О том, как в молодости был

Готов глубоко верить он

В одну из двух… и потому

Теперь лишь верит одному,

Что верить вообще смешно,

Что глупо истины искать,

Что нужно счастье, что страдать

Отвыкнуть он желал давно,

Что даже думать и желать —

Напрасный труд и что придет

Для человечества пора,

Когда с очей его спадет

Безумной гордости кора,

Когда вполне оно поймет,

Как можно славно есть и пить

И как неистово любить…

С насмешкой злобною потом

Распространялся он о том,

Как в новом мире все равны,

Как все спокойны будут в нем,

Как будут каждому даны

Все средства страсти развивать,

Не умерщвляя, и к тому ж

Свободно их употреблять

На обрабатыванье груш.

Поникнув грустно головой,

Безмолвно слушала она

Его с покорностью немой,

Как будто власти роковой

И неизбежной предана…

Что было в ей добро и зло?

На нем, на ней давно легло

Проклятие; обоим им

Одни знакомы были сны,

И оба мучились по ним,

Еще в живых осуждены…

Друг другу никогда они

Не говорили ни о чем,

Что их обоих в оны дни

Сжигало медленным огнем, —

Обыкновенный разговор

Меж ними был всегда: ни вздор,

Ни голос трепетный порой

Не обличили их…

Лишь раз

Себе Олимпий изменил,

И то, быть может, в этот час

Он слишком искренне любил…

То было вечером… Темно

В гостиной было, хоть в окно

Гляделся месяц; тускло он

И бледно-матово сиял.

Она была за пьяно; он

Рассеянно перебирал

На пьяно ноты — и стоял,

Облокотяся, перед ней,

И в глубине ее очей

С невольной, тайною тоской

Тонул глазами; без речей

Понятен был то взгляд простой:

Любви так много было в нем,

Печали много; может быть,

Воспоминания о том,

Чего вовек не возвратить…

Молчали долго; начала

Она, и речь ее была

Тиха младенчески, как в дни

Иные… В этот миг пред ним

Былая Лина ожила,

С вопросом детским и простым

И с недоверием ко злу…

И он забылся, верить вновь

Готовый в счастье и любовь

Хоть на минуту… На полу

Узоры странные луна

Чертила… Снова жизнью сна,

Хотя больного сна, кругом

Дышало всё… Увы! потом,

К страданью снова возвращен,

Он снова проклял светлый сон…

9

Его проклясть, но не забыть

Он мог — хоть гордо затаить

Умел страдание в груди…

Казалось, с ним уже всему

Былому он сказал прости,

Чему так верил он, чему

Надеялся не верить он

И что давно со всех сторон

Рассудком бедным осудил…

Я помню раз, в конце зимы,

С ним долго засиделись мы

У них; уж час четвертый был

За полночь; вместе мы взялись

За шляпы, вместе поднялись

И вышли… Вьюга нам в глаза

Кидалась… Ветер выл,

И мутно-серы небеса

Над нами были… Я забыл,

С чего мы начали, садясь

На сани: разговора связь

Не сохранила память мне…

И даже вспоминать мне о нем,

Как о больном и смутном сне,

Невольно тяжко; говорил

К чему-то Радин о годах

Иных, далеких, о мечтах,

Которым сбыться не дано

И от которых он не мог —

Хоть самому ему смешно —

Отвыкнуть… Неизбежный рок

Лежал на нем, иль виноват

Был в этом сам он, но возврат

Не для него назначен был…

Он неизменно сохранил

Насмешливый, холодный взгляд

В тот день, когда была она

Судьбой навек осуждена…

10

Ее я вижу пред собой…

Как ветром сломанный цветок,

Поникнув грустно головой,

Она стояла под венцом…

И я… Молиться я не мог

В тот страшный час, хоть все кругом

Спокойны были, хоть она

Была цветами убрана…

Или в грядущее проник

Тогда мой взгляд — и предо мной

Тогда предвиденьем возник,

Как страшный сон, обряд иной —

Не знаю, — я давно отвык

Себе в предчувствиях отчет

Давать, но ровно через год,

В конце зимы, на ней

Я увидал опять цветы…

Мне живо бледные черты

Приходят в память, где страстей

Страданье сгладило следы

И на которых наложил

Печать таинственный покой…

О, тот покой понятен был

Душе моей, — печать иной,

Загробной жизни; победил,

Казалось, он, святой покой,

Влиянье силы роковой

И в отстрадавшихся чертах

Сиял в блистающих лучах…

11

Что сталось с ним? Бежал ли он

Куда под новый небосклон

Забвенья нового искать

Или остался доживать

Свой век на месте? — Мудрено

И невозможно мне сказать;

Мы не встречались с ним давно

И даже встретимся едва ль…

Иная жизнь, иная даль,

Необозримая, очам

Моим раскинулась… И свет

В той дали блещет мне, и там

Нам, вероятно, встречи нет…

(1845)

Видения

Is ist eine alte Geschichiclite,

Dosh bleibt sie immer neu.[3]

1

Опять они, два призрака опять…

Старинные знакомцы: посещать

Меня в минуты скорби им дано,

Когда в душе и глухо, и темно,

Когда вопрос печальный не один

На дно ее тяжелым камнем пал

И вновь со дна затихшую подъял

Змею страданий… Длинный ряд картин

Печальною и быстрой чередой проносятся предо мной…

То — образы давно прошедших лет,

То — сны надежд, то — страсти жаркий бред,

То радости, которых тщетно жаль,

То старая и сладкая печаль,

То всё — чему в душе забвенья нет!

И стыдно мне, и больно, и смешно,

Но стонов я не в силах удержать

И к призракам, исчезнувшим давно,

Готов я руки жадно простирать,

Ловить их тщетно в воздухе пустом

И звать с рыданьем…

2

Вот он снова — дом

Архитектуры легкой и простой,

С колоннами, с балконом — и кругом

Раскинулся заглохший сад густой.

Луна и ночь… Всё спит; одно окно

В старинный сад свечой озарено,

И в нем — как сон, как тень, мелькнет подчас

Малютка ручка, пара ярких глаз

И детский профиль… Да! не спит она, —

Взгляните — вот, вполне она видна —

Светла, легка, младенчески чиста,

Полуодета… В знаменье креста

Сложились ручки бледные!.. Она

В молитве вся душой погружена…

И где ей знать, и для чего ей знать,

Что чей-то взгляд к окну ее приник,

Что чьей-то груди тяжело дышать,

Что чье-то сердце мукою полно…

Зачем ей знать? Задернулось окно

Гардиною, свеча погашена…

Немая ночь, повсюду тишина…

3

Но вот опять виденье предо мной…

Дом освещен, и в зале небольшой

Теснятся люди; Мирный круг своих

Свободно-весел… Ланнера живой

Мотив несется издали, то тих,

Как шепот страсти, то безумья полн

И ропота, как шумный говор волн,

И вновь она, воздушна и проста,

Мелькает легкой тенью меж гостей,

Так хороша, беспечна так… На ней

Лишь белизной блестит одной убор…

Ей весело. Но снова чей-то взор

С болезненным безумием прильнул

К ее очам — и словно потонул

В ее очах: молящий и больной,

За ней следит он с грустию немой…

4

И снова ночь, но эта ночь темна.

И снова дом — но мрачен старый дом

Со ставнями у окон: тишина

Уже давным-давно легла на нем.

Лишь комната печальная одна

Лампадою едва озарена…

И он сидит, склонившись над столом,

Ребенок бледный, грустный и больной…

На нем тоска с младенчества легла,

Его душа, не живши, отжила,

Его уста улыбкой сжаты злой…

И тускло светит страшно впалый взор, —

Печать проклятья, рока приговор

Лежит на нем… Он вживе осужден,

Зане и смел, и неспособен он

Ценой свободы счастье покупать,

Зане он горд способностью страдать.

5

Старинный сад… Вечернею росой

Облитый весь… Далекий небосклон…

Как будто чаша, розовой чертой,

Зари сияньем ярко обведен.

Отец любви!.. В священный ночи час

Твой вечный зов яснее слышен в нас.

Твоим святым наитием полна,

Так хороша, так девственна она,

Так трепетно рука ее дрожит

В чужой руке — и робко так глядит

Во влаге страсти потонувший взгляд…

О чем? Бог весть… Но чудно просветлен

Зарей любви, и чист, и весел…

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

6

Опять толпа… Огнями блещет зал,

Огромный и высокий: светский бал

Веселостью натянутой кипит,

И масок визг с мотивом вальса слит.

Всё тот же Ланнер страстный и живой,

Всё так же глуп, бессмыслен шум людской,

И средь людей — детей или рабов

Встречает он, по-прежнему суров,

По-прежнему святым страданьем горд —

Но равнодушен, холоден и тверд.

И перед ним — она, опять она!

И пусть теперь она осквернена

Прикосновеньем уст и рук чужих, —

Она — его, и кто ж разрознит их?

Не свет ли? Не законы ли людей?..

Но что в них? — Свободным нет цепей…

Но это робкий, этот страстный взгляд,

Ребячески-пугливый, целый ад

В его груди измученной зажег.

О нет, о нет! не люди — гневный бог

Их разделил… Обоим дико им

Среди людей встречаться, как чужим,

Но суд небес над ними совершен,

И холоден взаимный их поклон,

Едва заметный, робкий.

7

И опять

Видение исчезло, чтобы дать

Иному место. Комната: она

Невелика, но пышно убрана

Причудливыми прихотями мод…

В замерзшее окно глядит луна,

И тихо всё, ни голоса… но вот

Послышался тяжелый чей-то вздох.

Опять они… и он у милых ног,

С безумством страсти в очи смотрит ей…

Она молчит, от головы своей

Не отрывает бледных, сжатых рук.

Он взял одну… он пламенно приник

Устами к той руке — но столько мук

В ее очах: больной их взгляд проник

Палящим, пожирающим огнем

В его давно истерзанную грудь…

Он тихо встал и два шага потом

К дверям он сделал… он хотел вздохнуть,

И зарыдал, как женщина… и стон,

Ужасный стон в ответ услышал он.

И вновь упал в забвении у ног…

И долго слов никто найти не мог

На языке найти — и что слова?

Она рыдала… на руки опять

Горячая склонилась голова…

Она молчала… он не мог сказать

Ни слова… Даль грядущего ясна

Была обоим и равно полна

Вражды, страданья, тайных, жгучих слез,

Ночей бессонных… Смертный приговор

Давно прочтен над ними, и укор

Себе иль небу был бы им смешон…

Она страдала, был он осужден.

8

Исчезли тени… В комнате моей

По-прежнему и пусто, и темно,

Но мысль о нем, но скорбь и грусть о ней

Мне давят грудь… Мне стыдно и смешно,

А к призракам давно минувших дней

Готов я руки жадно простирать

И, как ребенок, плакать и рыдать…

(28 января 1846)

Предсмертная исповедь

1

Он умирал один, как жил,

Спокойно горд в последний час;

И только двое было нас,

Когда он в вечность отходил.

Он смерти ждал уже давно;

Хоть умереть и не искал,

Он всё спокойно отстрадал,

Что было отстрадать дано.

И жизнь любил, но разлюбил

С тех пор, как начал понимать,

Что всё, что в жизни мог он взять,

Давно, хоть с горем, получил.

И смерти ждал, но верил в рок,

В определенный жизни срок,

В задачу участи земной,

В связь тела бренного душой

Неразделимо; в то, что он

Не вовсе даром в мир рожден;

Что жизнь — всегда он думал та —

С известной целью нам дана,

Хоть цель подчас и не видна, —

Покойник страшный был чудак!

2

Он умирал… глубокий взгляд

Тускнел заметно; голова

Клонилась долу, час иль два

Ему еще осталось жить,

Однако мог он говорить.

И говорить хотел со мной

Не для тогою, чтоб передать

Кому поклон или привет

На стороне своей родной,

Не для того, чтоб завещать

Для мира истину, — о нет!

Для новых истин слишком он

Себе на горе был уме!

Хотел он просто облегчить

Прошедшем сдавленную грудь

И тайный ропот свой излить

Пред смертью хоть кому-нибудь;

Он также думал, может быть,

Что, с жизнью кончивши расчет,

Спокойней, крепче он уснет.

3

И, умирая, был одним,

Лишь тем одним доволен он,

Что смертный час его ничьим

Участьем глупым не смущен;

Что в этот лучший жизни час

Не слышит он казенных фраз,

Ни плача прошлого о том,

Что мы не триста лет живем,

И что закрыть с рыданьем глаз

На свете некому ему.

О да! не всякому из нас

Придется в вечность одному

Достойно, тихо перейти;

Не говоря уже о том,

Что трудно в наши дни найти,

Чтоб с гордо поднятым челом

В беседе мудрой и святой,

В кругу бестрепетных друзей,

Среди свободных и мужей,

С высоким словом на устах

Навек замолкнуть иль о той

Желанной смерти, на руках

Души избранницы одной,

Чтобы в лобзании немом,

В минуте вечности — забыть

О преходящем и земном

И в жизни вечность ощутить.

4

Он умирал… Алел восток,

Заря горела… ветерок

Весенней свежестью дышал

В полуоткрытое окно, —

Лампады свет то угасал,

То ярко вспыхивал; темно

И тихо было всё кругом…

Я говорил, что при больном

Был я один… Я с ним давно,

Почти что с детства, был знаком.

Когда он к невским берегам

Приехал после многих лет

И многих странствий по пескам

Пустынь арабских, по странам,

Где он — о, суета сует! —

Целенье думал обрести

И в волнах Гангеса святых

Родник живительный найти

И где под сенью пальм густых

Набобов видел он одних,

Да утесненных и рабов,

Да жадных к прибыли купцов.

Когда, приехавши больной,

Измученный и всем чужой

В Петрополе, откуда сам,

Гонимый вечною хандрой,

Бежал лет за пять, заболел

Недугом смертным, — я жалел

О нем глубоко: было нам

Обще с ним многое; судить

Я за хандру его не смел,

Хоть сам устал уже хандрить.

5

Его жалел я… одинок

И болен был он; говорят,

Что в этом сам он виноват…

Судить не мне, не я упрек

Произнесу; но я слыхал,

Бывало, часто у него,

Что дружелюбней ничего

Он стад бараньих не вида.

«Львы не стыдятся», — говорил,

Бывало, часто он, когда

И горд, и смел, и волен был;

Но если горд он был тогда,

За эту гордость заплатил

Он, право, дорого: тоской

Тяжелой, душной; от родных

Забыл давно уже; друзей,

Хоть прежде много было их,

Печальной гордостью своей

И едкой злостию речей

Против себя вооружил.

И точно, в нем была странна

Такая гордость: сатана

Его гордее быть не мог.

Он всех так нагло презирал

И так презрительно молчал

На каждый дружеский упрек,

Что только гений или власть

Его могли бы оправдать…

А между тем ему на часть

Судьба благоволила дать

Удел и скромный, и простой.

Зато, когда бы мог прожить

Спокойно он, как и другой,

И с пользой даже, может быть,

Он жил, томясь тоскою злой,

И, словно чуждый, осужден

Был к одинокой смерти он.

6

Но я жалел о нем… Не раз,

Когда, бездействием томясь,

В иные дни он проклинал

Себя и рок, напоминал

Ему о жизни я былой

И память радостных надежд

Будил в душе его больной,

И часто, не смыкая вежд,

Мы с ним сидели до утра

И говорили, и пора

Волшебной юности для нас,

Казалось оживала вновь

И наполняла, хоть на час,

Нам сердце старая любовь

Да радость прежняя… Опять

Переживался ряд годов

Беспечных, сча́стливых; светлей

Нам становилось: из гробов

Вставало множество теней

Знакомых, милых… Он рыдал

Тогда, как женщина, и звал

Невозвратимое назад;

И я любил его, как брат,

За эти слезы, умолял

Его забыть безумный бред

И жить, как все, но мне в ответ

Он улыбался — этой злой

Улыбкой вечною, змеей

По тонким вившейся усам…

Улыбка та была страшна,

Но обаятельна: она

Противоречила слезам,

И, между тем, я даже сам

Тогда смеяться был готов

Своим словам: благодаря

Змее — улыбке смысл тех слов

Казался взят из букваря.

Так было прежде, и таков

Он был до смерти; вечно тверд,

Он умер, зол, насмешлив, горд.

7

Он долго тяжело дышал

И бледный лоб рукой сжимал,

Как бы борясь в последний раз

С земными муками; потом,

Оборотясь ко мне лицом,

Сказал мне тихо: «Смертный час

Уж близок… правда или нет,

Но в миг последний, говорят.

Нас озаряет правды свет

И тайна жизни нам ясна

Становится — увы! навряд!

Но — может быть! Пока темна

Мне жизнь, как прежде». И опять

Он стал прерывисто дышать,

И ослабевшей головой

Склонился… Несколько минут

Молчал и, вновь борясь с мечтой,

Он по челу провел рукой.

«Вот наконец они заснут —

Изочтены им были дни —

Они заснут… но навсегда ль?» —

Сказал он тихо. — «Кто они?» —

С недоуменьем я спросил.

«Кто? — отвечал он. — Силы! Жаль

Погибших даром мощных сил.

Но точно ль даром? Неужель

Одна лишь видимая цель

Назначена для этих сил?

О нет! я слишком много жил,

Чтоб даром жить. Отец любви,

Огня-зиждителя струю,

Струю священную твою

Я чувствовал в своей крови,

Страдал я, мыслил и любил —

Довольно… Я недаром жил».

Замолк он вновь; но для того,

Чтоб в памяти полней собрать

Пути земного своего

Воспоминанья, он отдать

Хотел отчет себе во всем,

Что в жизни он успел прожить,

И, приподнявшися потом,

Стал тихо, твердо говорить.

Я слушал… В памяти моей

Доселе исповедь жива;

Мне часто в тишине ночей

Звучат, как медь, его слова.

8

Еще от детства, — начал он, —

Судьбою был я обречен

Страдать безвыходной тоской,

Тоской по участи иной,

И с верой пламенною звать

С небес на землю благодать.

И рано с мыслью свыкся я,

Что мы другого бытия

Глубоко падшие сыны.

Я замечал, что наши сны

Полней, свободней и светлей

Явлений бедных жизни сей;

Что нечто сдавленное в нас

Наружу просится подчас

И рвется жадно на простор;

Что звезд небесных вечных хор

К себе нас родственно зовет;

Что в нас окованное ждет

Минуты цепи разорвать,

Чтоб целый новый мир создать,

И что, пока еще оно

В темнице тело пленено,

Оно мечтой одной живет;

И, что лишь враг его заснет,

В самом себе начнет творить

Миры, в которых было б жить

Ему не тесно… То мечта

Была пустая или нет,

Мне скоро вечность даст ответ.

Но, правда то или мечта,

Причина грез мох проста:

Я слишком гордым создан был,

Я слишком высоко ценил

В себе частицу божества,

Ее священные права,

Ее свободу; а она

Давно, от века попрана,

И человек, с тех пор как он,

Змеей лукавый увлечен,

Добро и зло равно познал,

От знанья счастье потерял.

9

Я сам так долго был готов

Той гордости иных основ

Искать в себе и над толпой

Стоять высоко головой,

И думал гения залог

Носить в груди, и долго мог

Себя той мыслью утешать,

Что на челе моем печать

Призванья нового лежит,

Что, рано ль, поздно ль, предлежит

Мне в жизни много совершить

И что тогда-то, может быть,

Вполне оправдан буду я;

Потом, когда душа моя

Устала откровений ждать,

Призванья нового, мечтать

И грезить стал я как дитя

О лучшей участи, хотя

Не о звездах, не о мирах,

Но о таких же чудесах:

О том, что по природе я

К иным размерам бытия

Земного предназначен был,

Что гордо голову носил

Недаром я и что придет

Пора, быть может, мне пошлет

Судьба богатство или власть.

Увы, увы! так страшно пасть

Давно изволил род людской,

Что не гордится он прямой

Единой честию своей,

Что он забыл совсем о ней,

И что потеряно навек

Святое слово — человек.

10

Да — это гордостью одной

Страдал я… Слабый и больной,

Ее я свято сохранил,

И головы не преклонил

Ни перед чем: печален, пуст

Мой бедный путь, но ложью уст

Я никогда не осквернил,

Еговы имени не стер

Я чуждым именем с чела;

И пусть на мне лежит укор,

Что жизнь моя пуста была.

Я сохранил, как иудей,

Законы родины моей,

Я не служил богам иным,

Хотя б с намереньем благим,

Я жизни тяжесть долго нес,

Я пролил много жгучих слез,

Теряя то, чем мог владеть,

Когда б хотел преодолеть

Вражду с кумиром или лгать

Себе и людям; но страдать

Я предпочел, я верен был

Священной правде, и купил

Страданьем право проклинать…

Не рок, конечно, нет, ему

Я был покорен одному

И, зная твердо, наперед,

Что там иль сям, наверно, ждет

Потеря новая, на зов

Идти смиренно я готов.

11

Я был один, один всегда,

Тогда ль, как в детские года

Подушку жарко обнимал

И ночи целые рыдал;

Тогда ль, как юношей потом,

Глухой и чуждый ко всему,

Что ни творилося кругом,

Стремился жадно к одному

И часто всем хотел сказать:

«О Марфа, Марфа! есть одно,

Что на потребу нам дано…

Пора благую честь избрать!»

Тогда ль, когда, больной и злой,

Как дикий волк, в толпе людской

Был отвергаем и гоним,

И эгоистом прозван злым,

И сам вражды исполнен был,

Вражды ко псам, вражды жида,

Зане я искренно любил;

Я был один, один всегда.

Увы! кто прав, кто виноват?

Другие, я ли? Но, как брат,

Других любил я, и прости

Мне гордость, боже, но вести

К свободе славы божьих чад

Хотел я многих… Сердце грусть

Стесняет мне при мысли той;

Любил я многих, молодой,

Святой любовью, да — и пусть

Я был непризнанный пророк,

Но не на мне падет упрек,

Когда досель никто из них

Нейдет дорогой божьих чад;

И пусть их уст безумцев злых

Вослед проклятья мне гремят

И обвиненья за разврат;

Я жил недаром!

12

Смолкнул он

И вновь склонился, утомлен,

Отягощенной головой.

Молчал я… Грустно предо мной

Годов минувших длинный ряд,

Прожитых вместе, проходил,

И понял я, за что любил

Его я пламенно, как брат.

Да, снова всё передо мной

Былое ожило… и он,

Ребенок бледный и больной,

Судьбой на муки обречен,

Явился мне: предстал опять

Тогда души моей очам

Старинный, тесный, мрачный храм,

Когда он уходил рыдать,

Где в темноте, вдали, в углу,

Моленье жаркое лилось,

Где, распростертый на полу,

Он пролил много жгучих слез,

Где он со стоном умолял

Того, чей лик вдали сиял,

Ему хоть каплю веры дать

И где привык он ожидать

Явлений женщины одной…

Я видел снова пред собой

Патриархально-тихий дом

И мук семейных целый ряд,

Упреки матери больной,

Однообразных пыток ряд

И ряд печальных стен порой…

Молчал я, голову склоня,

В раздумье тяжком, для меня

Он был оправдан… Тяжело

Вздохнул опять тогда больной,

И вновь горячее чело

Он обмахнул себе рукой.

13

«Но ты любил», — я начал речь,

Желая мысль его отвлечь

От слишком тяжких бытия

Вопросов к грезам юных лет,

С которыми, как думал я,

Покинуть веселее свет.

«Любил ты, кажется, не раз?» —

Я продолжал; но он в ответ

Как будто грезил тихо: Нас, —

Он говорил, — еще детей

Друг другу прочили, и с ней

Мы свыклись… Бедный ангел мой!

Теперь ты снова предо мной

Сияешь, девственно-чиста

И простодушна… Вот места,

Знакомые обоим нам, —

Пригорок, роща; там и сям

Еще не смолкли голоса

И стад мычанье, хоть роса

Ночная падает… горит

Зарею алой неба свод,

И скоро ярко заблестит

Звезд величавых хоровод;

И мы одни: привольно нам,

Как детям, под шатром небес,

И вместе странно… Близок лес,

Вечерний шепот по ветвям

Уж начался, и робко мне

Ты руку жмешь, и локон твой,

Твой длинный локоть над щекой

Скользит моей; она в огне.

Не видишь ты, она горит,

По тел сладостно бежит

Досель неведомая дрожь…

Мы были дети, да и кто ж

Нас разлучал тогда? Росли

Мы вместе… бедный ангел мой,

Моей сестрой, моей женой

Тебя от детства нарекли,

Чтобы с бесчувственностью злой

Обоим нам потом сказать:

«Прошла ребячества пора, —

Ведь это всё была игра;

Идите врозь теперь страдать».

14

И говорят, я сам виной,

Как всего, потери той…

Не та беда, что одинок

Я в божьем мире брошен был,

Что слишком долог был бы срок,

Когда бы соединил

Свою судьбу с ее судьбой…

И это правда, может быть;

Но свято гордости служить

Привык я, бедный ангел мой,

Любя тебя, тебе одной

Служа безумно… Ты могла

Любить того лишь, чье тело

Всегда подъято и светло.

Ты так горда, чиста была!

В тебе я сам же разбудил

Борьбу души мятежных сил,

Любовь к избранникам богов,

Презрение к толпе рабов.

О да! ты мною создана,

И ты со мной осуждена.

Меня, быть может, проклинать

В часы недуга ты могла;

Но ты не властна презирать

Того, чья жизнь всегда была

Неукротимою борьбой…

И чист, и светел образ мой

Среди вражды, среди клевет,

Быть может, пред одной тобой,

Мой бедный ангел лучших лет.

15

И помню: душно тяжело

Обоим было нам; легло,

Казалось, что-то между нас.

Одни в гостиной, у окна

Мы были; но за нами глаз

Следил чужой; была больна,

Была, как тень, бледна она,

И лихорадки блеск больной

Сверкал в задумчивых очах…

Мне было тяжко; мне во прах

Упасть хотелось перед ней

И руку бледную прижать

К горячей голове моей

И, как дитя, пред ней рыдать.

Но странен был наш разговор.

В ее лице немой укор

Порой невольно мне мелькал…

Укор за то, что я не лгал

Перед другими, перед ней,

Пред гордой совестью своей;

Укор за то, что я любил,

Что я любимым быть хотел,

Всей полнотой душевных сил

Любимым быть, что, горд и смел,

Хотел пред ней всегда сиять,

Хотел бороться и страдать;

Но вечно выше быть судьбы

Среди страданий и борьбы…

Молчали грустно мы… Потом,

Я говорить хотел о том,

Что нас разрознело; она

Безмолвно слушала — грустна,

Покорна, голову склоня;

И вдруг, поднявши на меня

Болезненно сверкавший взгляд,

Сказала тихо, что «навряд

Другие это всё поймут»,

Что «так на свете не живут».

16

Я долго по́ свету бродил,

С тех пор как рок нас разделил;

Но, видно, судил уж бог, —

Её я позабыть не мог,

Не потому, чтобы одна

Была любима мной она,

Не потому, чтоб истощил

Избыток весь душевных сил

Я в страсти той; ещё не раз

Любил я, может быть, сильней

И пламенней, но каждый час

Страданья с мыслию о ней

Сливался странно… Часто мне

Она являлася во сне,

Почти всегда в толпе чужих,

Почти всегда больна, робка,

С упрёком на устах немых;

И безотрадная тоска

Меня терзала. Ты видал,

Что я, как женщина, рыдал

В часы иные… Или есть

Родство существ? Увы! бог весть!

Но знаю слишком я одно,

Что было бытие моё,

Назло рассудку, без неё

Отравлено и неполно.

Но будет… вновь меня тоска

Начнёт терзать, а смерть близка.

В себе присутствие её

Я начинаю ощущать…

Зачем земное бытиё

В устах с проклятьем покидать?

Благословление всему,

Благословление уму,

За то что он благословлять

До смерти жизнь нам запретил.

Благословление судьбе,

Благословление борьбе,

Хотя бесплодной, наших сил!

Дай руку мне… открой окно,

Прекрасно… так! Ещё темно,

Но загорелась неба твердь…

Туда, туда! Авось хоть смерть

С звездами нас соединит,

И к бездне света отлетит

Частица светлая моя…

Авось её недаром я,

Как клад заветный сохранил.

Но, так иль иначе, я жил!

17

И с этим словом на устах

Замолк он: больше не слыхал

Ни звука я; в моих руках

Я руку хладную держал

И думал, что забылся он.

И точно, будто в тихий сон

Он погрузился… Ничего

В чертах измученных его

Не изменилось; так же зла

Улыбка вечная была,

И так же горд и грустен взгляд.

Мне было тяжко… Никогда

Лучу дневному не был рад

Я так от сердца, как тогда;

Вставало солнце, и в окно

Блеснуло, юное всегда,

Всегда прекрасное равно,

И озарило бедный прах,

Мечтавший так же, как оно,

Лучами вечными сиять,

И на измученных чертах

Ещё не стертую печать,

Недавней мысли грустный след,

Всему насмешливый привет.

(Февраль 1846)

Встреча

Рассказ в стихах

Посвящается А.Фету

1

Опять Москва, — опять былая

Мелькает жизнь передо мной,

Однообразная, пустая,

Но даже в пустоте самой

Хандры глубоко безотрадной

В себе таящая залог —

Хандры, которой русский бог

Души, до жизни слишком жадной,

Порывы дерзкие сковал, —

Зачем? Он лучше, верно, знал,

Предвидя гордую замашку

Жить чересчур уж нараспашку,

Перехвативши налету

И пережив почти за даром,

Что братья старшие в поту

Чела, с терпением и жаром,

Века трудились добывать,

. . . . . . . . . . . . . . .

2

Одни верхушки, как известно,

Достались нам от стран чужих.

И что же делать? Стало тесно

Нам в гранях, ими отлитых.

Мы переходим эти грани,

Но не уставши, как они:

От их борьбы, от их страданий

Мы взяли следствие одни.

И русский ум понять не может,

Что их и мучит, и тревожит,

Чего им рушить слишком жаль…

Ему, стоящему на гранях,

С желаньем жизни, с мощью в дланях,

Ясней неведомая даль,

И видит он орлиным оком

В своём грядущем недалеком

Мету совсем иной борьбы —

Иракла новые столбы.

3

Теперь же — зритель равнодушный

Паденья старых пирамид —

С зевотой праздною и скучной

На мир с просонья он глядит,

Как сидень Муромец, от скуки

Лежит да ждёт, сложивши руки…

Зачем лежит? чего он ждёт?

То знает бог… Он воззовёт

К работе спящий дух народа,

Когда урочный час придёт!

Недаром царственного рода

Скалы недвижней в нём оплот…

Недаром бдят неспящим оком

Над ним преемники Петра! —

Придёт та славная пора,

Когда в их подвиге высоком

Заветы господа поймёт

Избранный господом народ!

4

И пусть покамест он зевает,

В затылке роется подчас,

Хандрит, лениво протирает

Спросонья пару мутных глаз.

Так много сил под ленью праздной

Затаено, как клад, лежит,

И в той хандре однообразной

Залог грядущего сокрыт,

И в песни грустно-полусонной,

Ленивой, вялой, монотонной

Порыв размашисто-живой

Сверкает молнией порой.

То жажда лесу, вольной воли,

Размеров новых бытия —

Та песнь, о родина моя,

Предчувствие великой доли!..

Проснёшься ты, — твой час пробьёт,

Избранный господом народ!

5

С тебя спадут оковы лени,

Сонливость праздной пустоты;

Вождём племён и поколений

К высокой цели встанешь ты.

И просияет светом око,

Зане, кто зрак раба принял,

Тебя над царствами высоко,

О Русь, поставить предызбрал.

И воспарит орёл державный,

. . . . . . . . . . . . . . .

6

Но в срок великого призванья,

Всё так же степь свою любя,

Ты помянешь, народ избранья,

Хандру, вскормившую тебя,

Как нянька старая, бывало…

Ты скажешь: «Добрая хандра

За мною по пятам бежала,

Гнала, бывало со двора

В цыганский табор, в степь родную

Иль в европейский Вавилон,

Размыкать грусть-кручину злую,

Рассеять неотвязный сон».

Тогда тебе хандры старинной,

Быть может, будет даже жаль —

Так степняка берёт печаль

По стороне своей пустынной;

Так первый я — люблю хандру

И, вероятно, с ней умру.

7

Люблю хандру, люблю Москву я,

Хотел бы снова целый день

Лежать с сигарою, тоскуя,

Браня родную нашу лень;

Или, без дела и без цели,

Пуститься рыскать по домам,

Где все мне страшно надоели,

Где надоел я страшно сам

И где, приличную осанку

Принявши, с повестью в устах

О политических делах,

Всегда прочтённых на изнанку,

Меня встречали… или вкось

И вкривь — о вечном Nichts и Alles

Решали споры. Так велось

В Москве, бывало, — но остались

В ней, вероятно, скука та ж,

Вопросы те же, та же блажь.

8

Опять проходят предо мною

Теней китайских длинный ряд,

И снова брошен я хандрою

На театральный маскарад.

Театр кончается: лакеи,

Толчками все разбужены,

Ленивы, вялы и сонны,

Ругая барские затеи,

Тихонько в двери лож глядят

И карт засаленных колоды

В ливреи прячут… Переходы

И лестницы уже кипят

Толпой, бегущею заране

Ко входу выбираться, — она

Уж насладилася сполна

И только щупает в кармане,

Еще ль футляр покамест цел

Или сосед его поддел?

9

А между тем на сцене шумно

Роберта-Дьявола гремит

Трио́ последнее: кипит

Страданием, тоской безумной,

Борьбою страшной… Вот и (он),

Проклятьем неба поражен

И величав, как образ медный,

Стоит недвижимый и бледный,

И, словно вопль, несется звук:

Gieb mir mein Kind, mein Kind zuruck!

И я… как прежде, я внимаю

С невольной дрожью звукам тем

И, снова полон, болен, нем,

Рукою трепетной сжимаю

Другую руку… И готов

Опять лететь в твои объятья —

Ты, с кем мы долго были братья,

Певец хандры, певец снегов!..

10

О, где бы ни был ты и что бы

С тобою ни было, но нам,

Я твердо верю, пополам

Пришлось на часть душевной злобы,

Разубеждения в себе,

Вражды ко псам святого храма,

И, знаю, веришь ты борьбе

И добродетели Бертрама,

Как в годы прежние… И пусть

Нас разделили эти годы,

Но в час, когда больная грусть

Про светлые мечты свободы

Напомнит нам, я знаю, вновь

Тогда явится перед нами

Былая, общая любовь

С ее прозрачными чертами,

С сияньем девственным чела,

Чиста, как луч, как луч, светла!

11

Но вот раздался хор финальный,

Его не слушает никто,

Пустеют ложи; занято

Вниманье знати театральной

Совсем не хором: бал большой

В известном доме; торопливо

Спешат кареты все домой

Иль подвигаются лениво.

Пустеет кресел первый ряд,

Но страшно прочие шумят…

Стоят у рампы бертрамисты

И не жалеют бедных рук,

И вновь усталого артиста

Зовет их хлопанье и стук,

И вас (о страшная измена!)

Вас, петербургская Елена,

С восторгом не один зовет

Московской сцены патриот.

12

О да! Склонился перед вами,

Искусством дивным увлечен,

Патриотизм; он был смешон,

Как это знаете вы сами.

Пред вами в страх и строгий суд

Парижа пал — …

Так что же вам до черни праздной,

До местных жалких всех причуд?

Когда, волшебница, в Жизели

Эфирным духом вы летели

Или Еленою — змеей

Вились с вакхническим забвеньем,

Своей изваянной рукой

Зовя Роберта к наслажденьям,

То с замирающей тоской,

То с диким страсти упоеньем, —

Вы были жрицей! Что для вас

Нетрезвой черни праздный глас?

13

Смолкают крики постепенно,

Всё тихо в зале, убрались

И бертрамисты, но мгновенно

От кресел очищают низ,

Партер сливается со сценой,

Театр не тот уж вовсе стал —

И декораций переменой

Он обращен в громадный зал,

И отовсюду облит светом,

И самый пол его простой,

Хоть не совсем глядит паркетом,

Но всё же легкою ногой

По нем скользить, хоть в польке шумной,

Сумеют дамы… Но увы!

Не знать красавицам Москвы

Парижа оргии безумной.

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

14

Уж полночь било… масок мало,

Зато — довольно много шляп…

Вот он, цыганский запевало

И атаман — son nom m'echappe.

Одно я знаю: все именье

Давно растратив на цыган,

Давно уж на чужой карман

Живет, по общему он мненью;

А вот — философ и поэт

В кафтане, в мурмолке старинной…

С физиономиею длинной,

Иссохший весь во цвете лет,

И целомудренный, и чинный…

Но здесь ему какая стать?

Увы — он ходит наблюдать:

Забавы умственной, невинной

Пришел искать он на балу,

И для того засел в углу.

15

Вот гегелист — филистер вечный,

Славянофилов лютый враг,

С готовой речью на устах,

Как Nichts и Alles бесконечной,

В которой четверть лишь ему

Ясна немного самому.

А вот — глава славянофилов

Евтихий Стахьевич Панфилов,

С славянски-страшною ногой,

Со ртом кривым, с подбитым глазом,

И весь как бы одной чертой

Намазан русским богомазом.

С ним рядом маленький идет

Московский мистик, пожимая

Ему десницу, наперед

Перчатку, впрочем, надевая…

Но это кто, как властелин,

Перед толпой прошел один?

16

Он головой едва кивает

На многих дружеский привет,

Ему философ и поэт

С смущеньем руку пожимает.

В замену получает он

Один сухой полупоклон,

Да нагло резкий, нагло длинный

На синий охабень старинный

Насмешки злобной полный взгляд,

И дико пятится назад

Пред ним славянофил сердитый,

Нечесанный и неумытый…

Но прямо он идет к нему

С улыбкою великодушной,

Дивится он его уму,

Потом зевает равнодушно,

Лишь только тот разинул рот,

И дальше чрез толпу идет.

17

Кто он? — вы спросите, читатель, —

Кто он? — Во-первых, мой герой,

Потом — хороший мой приятель,

Сергей Петрович Моровой.

Родясь полуаристократом —

Немного с левой стороны, —

Он, говоря витиеватым

Казенным слогом, в дни весны,

Хандрою мучась беспощадной,

Свой миллионный капитал

В четыре года промотал

И, наслаждений вечно жадный,

Кругом в долгах, еще живет,

Как прежде, весело, покойно,

Пустых не ведая забот

И думая, что недостойно

С умом и волею людей

Перед судьбой упасть своей.

18

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

Не одного уж язвой дома

Его признал степенный град;

И не один, дотоле мирный,

Семейный круг расстроил он,

И не один рогато-смирный

Супруг покоя им лишен.

Его бранят и проклинают,

Он — давний ужас всех старух,

И между тем — таков уж дух! —

Его радушно принимают

Во всех порядочных домах

Богоспасаемого града,

Где он на всех наводит страх,

И в нем Москва — скандалу рада,

Хотя по сказкам — шулер он.

. . . . . . . . . . . . . . .

19

Лукавство вкрадчивого змея,

И математика расчет,

И медный лоб, который лжет

Спокойно, гордо, не краснея,

И обаятельная речь,

И злость насмешки страшно едкой,

Всегда губительной и едкой

И способ верный в сеть увлечь,

Владенье вечное собою —

Вот что герою моему

Дало влиянье над толпою,

Всегда покорною уму.

Он к людям не скрывал презренья —

Но их природу он постиг

И нагло требовал от них,

Как от рабов, повиновенья, —

И, сам не зная почему,

Покорен каждый был ему.

20

Его победам нет и счета,

Как говорит толпы язык, —

Но от любви уж он отвык

И любит только из расчета

Или из прихоти; зато

В искусстве дивном обольщенья

С ним не сравняется никто,

И он избытком пресыщенья,

И сердца хладом ледяным,

И зорким взглядом, вечно верным

И равнодушно-лицемерным,

Терпеньем старческим своим

Царит над женскою толпою…

Над ней лишь только тот один

Всевластный, гордый властелин,

Кто отжил жизнью молодою

И чует хлад в своей крови,

И только требует любви.

21

Его расчет был слишком верен,

И план рассчитан наперед.

В себе вполне он был уверен

И знал, что в прах он не падет

Холодно-гордой головою

Ни пред какою красотою

Иль чистотой, ни пред каким

Порывом девственно-святым.

Давно отвык он удивляться,

Давно не верил ничему,

Давно не мог он предаваться

Порыву сам ни одному,

И, тактик вечно равнодушный,

В порыве каждом видел он

Открытье слабых лишь сторон,

Да слишком длинный, слишком скучный

Маневров и усилий ряд,

Чему он вовсе не был рад.

22

И тихо, верно, постепенно

Умел до цели он дойти,

И выжидал почти смиренно,

Пока сокрытая в груди

Страсть жертвы бедной незаметно

Пробьет последний свой оплот,

Пока безумно, беззаветно

Она на грудь его падет.

Но и тогда, собой владея,

Он принимал холодный тон

И, сострадательно жалея,

Читал ей проповеди он;

Он не любил ловить мгновенья,

Он безгранично-роковой

Хотел преда́нности одной,

А не безумного забвенья.

Притом — упреков не любил

И нервами расстроен был

23

Совсем иным его видали

С девоткой строгой и сухой

И с резвой, свежей, молодой,

Еще не ведавшей печали

Благоухающей душой.

Любовью пламенной и томной,

И с маской чуть ли не святой,

И речью тихою и скромной

Ловил он первую; …

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

Но был с другою он другой:

Он с ней свободно обращался,

Брал на руки, как пожилой,

Над ней, как над дитей, смеялся,

И постепенно, день от дня,

Вливал в нее струю огня.

24

Взгляните: вот он, гордый, стройный,

Во фраке английском своем,

Вполне комфортном и простом,

С физиономиею знойной,

С бездонной пропастью очей,

Как ночь таинственная, темных

И полных пламенем страстей,

С его лениво-беззаботной

Походкой, с вечною хандрой

И с речью вялой, неохотной,

Но иронической и злой.

Взгляните: вот, толпу раздвинув,

Он в угол устремил лорнет,

От коего спасенья нет,

И, взглядом масок рой окинув,

Уже вдали узнал одно

С зеленой веткой домино.

25

Подходит он, — но как-то робко

И странно руку подает

То домино ему; идет

С ним неохотно и неловко,

А он свой беззаботный вид

Хранит по-прежнему; играя

Цепочкой, что-то говорит

Спокойно, строго, и, сгорая

Под маской злостью и стыдом,

Его молчать уж умоляют,

Но, с сожаленьем незнаком,

Он тихо проповедь читает,

За сплетню сплетней платит злой

И дамы маленькую руку

Он щиплет в кровь своей рукой.

Потом, окончив эту муку,

Уходит, поклонившись ей,

Влюбленной спутнице своей.

26

Идет он дальше… Писком шумным

Знакомых масок окружен,

Болтаньем их неостроумным

И сплетнями скучает он.

Уже зевать он начинает,

Готов отправиться домой,

Но вот одно его рукой

Из домино овладевает.

Он смотрит долго — кто оно,

Таинственное домино?

И видит только, из-под маски

Блестят полуденные глазки.

Она воздушна и мала,

Ее рука бледна, бела,

И кончик ножки из-под платья —

Из общих дамских ног изъятье.

И должен он сознаться в том,

Что с нею вовсе незнаком.

27

Была пора — и я когда-то

Любил безумно маскарад…

Годам минувшим нет возврата,

Но память их будить я рад.

И снова вы передо мною,

С своей живою красотою,

Царица масок, пронеслись!..

В ушах как будто раздались

И ваша речь, и смех ваш звонкой,

И остроумно-милый вздор,

Блестящий, светский разговор

И прелесть шутки вашей тонкой.

Философ jusqu'au bout de doigts,

Как вы меня назвали сами,

Заветы мудрости едва

Не забывал я вовсе с вами,

Чуть не терял я головы,

Когда шутили только вы!..

28

Но я увлекся… О герое

Я позабыл моем. Идут

Они давно уж вместе двое

И разговор живой ведут;

Но, равнодушный постоянно

И вечно дерзкий, мой герой,

Сергей Петрович Моровой,

Невольно ожил как-то странно,

И маски лепет внемлет он

С живым участьем… Неужели

Он также может быть влюблен?

О нет, о нет — но, в самом деле,

Полузагадочная речь

И тон таинственный намека

Опять могли его увлечь

К тому, что уж давно далеко,

К его забытым юным дням,

К его любви, к его мечтам…

29

И тщетно он припоминает

Событий прошлых длинный ряд, —

Так много их! Но озаряет

Его одно — и странный хлад

При мысли той бежит невольно

По телу… судорожно ей

Жмет руку он рукой своей

И, кажется, довольно больно;

Но так же весело она

Хохочет, та же речь живая

В устах, то страстная, то злая…

Она причудливо-странна,

И, околдован обоняньем,

Ей молча внемлет Моровой,

И вновь уносится душой

К своим былым воспоминаньям.

Но вот из рук его, змеей

Скользнувши к домино другой,

30

Она исчезла… Изумленный

Остался он; за нею вслед,

Встревоженный, почти смущенный,

Идти он хочет; но лорнет

В углы он тщетно направляет, —

Она исчезла, словно сон…

И сам он плохо доверяет

Тому, что здесь не грезит он.

Как? неужели это снова

Она, погибшая давно?..

То не она… твердит одно

Ему рассудок, но готово

Поверить сердце даже в вздор…

Но этот лепет, этот взор,

Как пламя яркий и мятежный,

Причудливый и злой язык?..

Он знает их… он к ним привык!

31

Пред ним опять старинной сказки,

Волшебной сказки вьется нить,

Опять ребяческие ласки

В лобзанья страсти обратить

Он жаждет… Пылкий и богатый,

Препятствий он не хочет знать.

Но не объятия разврата

Он ищет златом покупать.

Нет! Вызывать в душе невинной

Потребность жить, любить, страдать —

Вот цель его… И в вечер длинный,

Когда заснет старушка мать,

Он начинает понемногу

Змеиной хитростью речей

В душе неопытных страстей

Будить безумную тревогу

И краску первого стыда

Сгонять лобзаньями тогда.

32

Ее ланиты рдеют жаром,

Она дрожит в его руках,

Опалена страстей пожаром,

И сердце ей стесняет страх.

Но равнодушно перед нею

Он держит зеркало… Она

Взглянуть боится… сожжена

Стыдом и страстию своею…

Но он спокоен, он глядит

Ей прямо в очи, говорит

Свободно… Жарко ей, неловко,

И темно-русая головка

На грудь склоняется к нему…

Прерывисто ее дыханье,

И внятен страстный вздох ему,

И жарких персей колыханье —

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

33

И что ж потом? Увы! укором

Встает прошедшее пред ним, —

Ребенка грустным, скорбным взором,

Старухи камнем гробовым…

Поражена стыдом разврата,

Ребенок бедный, умерла

Или исчезла ты куда-то?

А он! Ужели ты была

Одною искреннею страстью

В эгоистически-сухой

И пресыщением больной

Душе его? Ужели счастью

С тобой одною верил он?

И вот опять твой детский лепет

Услышан им — и пробужден

В его душе бывалый трепет.

Но ты ли точно? Иль обман

Ему на миг судьбою дан?

34

Стоит он грустный и суровый,

Сложивши руки на груди,

И смотрит — но народ все новый

Напереди и назади;

Один лишь атаман цыганский,

Приятель карточный его,

Известный публике Рыганский,

Проходит мимо. «Отчего

Ты нынче невесел?» — с вопросом

Казенным подступает он

И, резким взглядом огромлен,

Ворча уйти уж хочет с носом.

Но вдруг, припомня что-то вмиг,

Опять к нему он добродушно:

«Не знал я всех проказ твоих,

Ты ходишь с ней!» Но равнодушно,

Досаду скрывши, Моровой

В ответ махнул ему рукой.

35

«А чудо женщина, ей-богу,

Цыганки лучше!» — продолжал,

Одушевляясь понемногу,

Неумолкающий нахал.

«Да кто она? скажи, пожалуй», —

Спросил спокойно Моровой.

«Эге! ну, славный же ты малый,

Не знаешь Кати!..» Как чумой,

Мгновенным хладом пораженный,

Сергей Петрович отступил

И, страшным словом огромленный,

Истолкованья не просил.

Довольно!.. Все ему понятно…

Сказали гнусные уста

Ее названье… Чистота

Ее погибла безвозвратно!

И дальше он скорей спешит,

Растерзан и почти убит.

36

Она погибла… Кто ж виною?

Не сам ли ты, кто разбудил

В ее груди начало злое?

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

Она погибла… Боже мой!

И знал другой ее объятья!

Молчит он… но в груди больной

Стесняет страшный стон проклятья.

И тихо, медленно идет

Под тихим бременем мученья,

И до дверей дошел… Но вот

Он чует вновь прикосновенье

Руки иной к руке своей,

И вновь она, и вновь он с ней…

37

Она влечет его… Послушно

Идет за нею он… Увы!

Где прежний гордо-равнодушный

Герой и властелин Москвы?

Он снова внемлет эти речи,

Он снова, снова, если б мог,

Упал у этих милых ног,

Лобзал с безумством эти плечи…

Он забывается опять

Под этот лепет детски-страстный,

Уж он не может проклинать,

Уж он влюблен опять, несчастный!

Он позабыл, что чуждых уст

Осквернена она лобзаньем,

Что мир и наг ему, и пуст

И что испытан он страданьем.

Он снова верит, снова он

Безумен, счастлив и влюблен!

38

«Пускай погибла… что за дело?

Так судит свет …

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

В степях иное небо есть.

Туда, туда! Мы позабудем

С тобою света жалкий суд,

Свободны, вольны, горды будем».

Так говорит он — жадно льнут

Его болезненные взгляды

Под маски траурный покров…

Нетерпеливый, он готов

Сорвать несносные преграды…

Но вот, далеко от людей,

Они в фойе садятся с ней.

39

Упала маска, с упоеньем

Он видит прежние черты —

Печать нездешней красоты.

Она молчит, его моленьям,

Его порывистым речам

Внимает тихо, как бывало,

Дитя покорное внимало

Его властительным словам.

Его она не прерывает,

С него не сводит влажный взор

И, как бывало, понимает

Его мольбу, его укор;

В его душе ей все понятно.

Но то, что было, — то прошло,

Оно прекрасно и светло,

Но, к сожаленью, невозвратно.

Меж ними опыт долгих лет…

И говорит она в ответ:

40

Безумец, с вечной волей рока

Оставь надежду враждовать:

На нас лежит его печать,

На нас обоих; пусть жестоко

Решенье воли роковой,

Но — рока суд не суд людской;

Печален путь, избранный мною,

Но он, как все, ведет к покою…

Нам не дано с тобой любить

И мир иным и лучшим видеть,

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

41

Как жрица древняя, сияла

Она волшебной красотой,

И мерно речь ее звучала

Какой-то силою иной.

Эллады юной изваяньем

Ему казалася она…

Пред ним, перед его рыданьем

Была она светла, сильна…

И гордо встал он… Молча руку

Ей подал он, не на разлуку —

На путь свободно-роковой,

На путь борьбы, хотя бесславной,

На путь, в который, равный с равной,

Пошли они рука с рукой…

И вот уж снова пред толпою

Они идут спокойно двое,

Равно презренья к ней полны,

Равно судьбой осуждены.

42

Они идут — для них дорога

Давно пустынна и ровна.

За ними прожитого много,

Пред ними — смерти тишина…

Им нет на завтра упованья;

На них печальное легло

Всей безнадежностью сознанья,

И пусть подъято их чело

Всегда невозмутимо-гордо

Пред ликом истины нагим,

Но жизнь пуста обоим им,

Хотя спокойно, тихо, твердо

Рука с рукой они идут,

Отринув радость и страданья,

И сердца суд, и света суд,

И даже суд воспоминанья…

Им прозвучал уж суд иной

Своей последнею трубой…

<Март 1846>

Первая глава из романа «Отпетая»

1

О мой читатель… вы москвич прямой

И потому, наверно, о Коломне

Не знаете… конечно, не о той

Я говорю, которая, как помню,

Лежит в стране, и мне, и вам родной,

Верст за сто от Москвы, да, впрочем, что мне

До счета верст — и вам, конечно… Есть

Другая — дай ей небо вечно цвесть!

2

В Коломне той вы, верно, не бывали.

Вы в Петербург езжали по делам —

Иль, ежели за делом приезжали,

То, вероятно, не селились там…

Литовский замок, впрочем, вы видали —

Я говорю без оскорбленья вам, —

О нет, вы не сидели в заключеньи,

Ни — даже за долги в известном отделеньи.

3

Но, может быть, вы в северную ночь

Болезненно-прозрачную бродили

По городу, как я… когда невмочь

От жару, от тоски, от страшной пыли

Вам становилось… Вас тогда томили

Бесцельные желанья — вы бежали прочь

От этих зданий, вытянутых фронтом,

От длинных улиц с тесным горизонтом.

4

Тогда, быть может, память вас влекла

Туда, где «ночь над мирною Коломной

Тиха отменно»; Где в тиши цвела

Параша красотой своею скромной;

Вы вспоминали, как она была мила,

Наивно любовавшаяся томной

Луной, мечтавшая бог весть о чем…

И, думая о ней, вы думали о нем.

5

О том певце с младенческой душою,

С божественною речью на устах,

С венчанной лаврами кудрявой головою,

С разумной думой мужеской в очах;

Вы жили вновь его отрадною тоскою

О тишине полей, о трех соснах,

Тоской, которой даже в летах зрелых

Страдал «погибший рано смертью смелых».

6

Иль нет — простите, я совсем забыл —

Вы человек другого поколенья:

Иной вожатый вас руководил

В иные страсти, муки и волненья;

Другой вожатый верить вас учил…

И вы влюбились в демона сомненья,

Вблизи Коломны Пушкина — увы! —

С тем злобным демоном бродили вечно вы!

7

А может быть, и вовсе не бродили,

Что даже вероятней… По ночам

Вы спали, утром к должности ходили

И прочее, как следует… Но вам

Европеизм по сердцу… Выходили

Из оперы вы часто, где певцам,

Желая подражать приемам европейским,

С остервенением вы хлопали злодейским.

8

Зимой, конечно, было это; нос

Вы в шубу прятали — и не глядели

Кругом… И гнал вас северный мороз

Скорей — но не домой и не к постели —

На преферанс…Но, верно, удалось,

Когда вы на санях к Морской летели,

Вам видеть замок с левой стороны…

И дальше вы теперь идти со мной должны.

9

В Коломне я искать решился героини

Для повести моей… и в том не виноват.

В частях других, как некие твердыни,

Все дамы неприступны… как булат

Закалены… в китайском тверды чине…

Я добродетели их верить очень рад —

Им только семь в червях представить могут грезы,

Да повесть Z… исторгнуть может слезы.

10

А героиня очень мне нужна,

Нужнее во сто тысяч раз героя…

Герой? герой известный — сатана…

Рушитель вечный женского покоя,

Единственный… Последняя жена,

Как первая, увлечена змеею —

Быть может… демон ей сродни

И понял это в первые же дни…

11

По-старому над грешною землей,

Неистощимой бездною страданий,

Летает он, князь области мирской…

По-старому, заклятый враг преданий,

Он вечно к новому толкает род людской,

Хоть старых полон сам воспоминаний.

Всегда начало сходится с концом,

И змей таинственным свивается кольцом.

12

Он умереть не может… Вечность, вечность

Бесплодных мук, бессмысленных страстей

Сознание и жажды бесконечность!..

И муки любит старый враг людей…

И любит он ту гордую беспечность

Неисправимых Адамовых детей,

С которою они, вполне как дети,

Кидаются в расставленные сети…

13

. . . . . . . . . . . . . . .

14

Но что до ней, что до него?.. С зарею

Слилась заря… и влагою облит

Прозрачною, туманной, водяною —

Петрополь весь усталый мирно спит;

Спят здания, спят флаги над Невою;

Спит, как всегда, и вековой гранит;

Спит ночь сама… но спит она над нами

Сном ясновидящей с открытыми очами.

15

Болезненно-прозрачные черты

Ее лица в насильственном покое.

То жизнь иль смерть? Тяжелые мечты

Над ней витают…Бытие иное

В фосфо́ре глаз сияет… Страшной красоты

Полна больная… Так и над Невою

Ночь севера заснула чутким сном…

Беда, кто в эту ночь с бессонницей знаком!

16

Беда тебе, дитя мое больное!..

Зачем опять сидишь ты у окна

И этой ночи влажное, сырое

Дыхание впиваешь?..Ты больна,

Дитя мое… засни, господь с тобою…

Твой мир заснул… и ты не спишь одна…

Твой мир… и что тебе за дело до иного?

Твой мир — Коломна, к празднику обнова,

17

Известный круг, (балки), порою офицер

Затянутый, самодовольно-ловкой…

Мечтай о нем… об этом, например,

С усами черными… займись обновкой…

Вот твой удел; цвет глаз твоих так сер,

Как небо Петербурга… Но головкой

Качаешь ты, упрямица, молчишь,

С досадой детской ножкой в пол стучишь.

18

Чего ж тебе?.. Ты точно хороша —

Утешься… Эти серенькие глазки

Темны, облиты влагой… в них душа

И жажда жизни светится. Но сказки

Пока тебе любовь и жизнь… Дыша

Прерывисто, желанья, грезы, ласки

Передаешь подушке ты одной…

Ты часто резвишься, котенок бедный мой!

19

Гони же прочь бессоницу, молю я:

Тебе вредна болезненная ночь,

Твои уста так жаждут поцелуя,

И грудь твоя колышется точь-в-точь,

Как сладострастная Нева…Тоскуя,

Ведь ты сама тоски не хочешь превозмочь.

Засни, засни… и так уж засверкали

Твои глаза холодным блеском стали.

20

Погибнешь ты… меж ночью и тобой

Родство необъяснимое заметно…

Забудь о нем… Удел прекрасен твой,

Со временем и он блеснет тебе приветно

В лице супруга с Анной, даже со звездой, —

Чего тебе… Но тщетно, тщетно, тщетно!

Погибла ты… и чей-то голос над тобой

Звучит архангела судебною трубой.

21

Не слышишь ты, но вся природа внемлет

Ему в забвении, как первая жена,

И чутким сном под этот голос дремлет.

Таинственного трепета полна,

Тоска ее глубокая объемлет…

Князь области воздушной, сатана,

В сей час терзается тоскою бесконечной

И говорит с своей ирониею вечной

(1)

«Мелеет он, Адамов род,

И чем быстрей бежит вперед,

Тем распложается сильней,

И с каждым шагом человек

Дробится мельче на людей.

Я жду давно — который век! —

Разбить запор тюрьмы моей,

Пробиться всюду и во всем

Всепожирающим огнем,

Проклятием, объявшим всех…

. . . . . . . . . . . . . . .

(2)

Был век великий, славный век,

Когда меня лицом к лицу

Почти увидел человек;

Мои страдания к концу,

Казалось близились… Во всем

Я разливаться начинал,

И вместе с чернью с торжеством

Дубов верхушки обрезал.

Мне надоело в них сиять

Лучами славы и борьбы,

Хоть было жалко обрезать

Те величавые дубы…

Я в них страдал, я в них любил,

И, как они же, полон был

Презренья к мелочи людской

И враждования с землей…

Мне стало жаль… мне гнусен стал

Пигмеев кровожадный пир…

Я с чернью пьянствовать устал

И заливать бес цели мир

Старинной кровью… Я узнал,

Что вечный рок сильней меня,

Что есть один еще оплот,

Что он созданье бережет

От разрушителя огня.

(3)

. . . . . . . . . . . . . . .

(4)

Но близок час… огонь пробьет

Последний, слабый свой оплот,

И, между тем, меня печаль

Терзает, и тебя мне жаль…

Мне страшно грустен образ твой;

Тебя я с бешеной хулой

Влеку к паденью… чистота

Твоя исчезла, и бежит

С твоих ланит хранитель — стыд;

Не облит влагой тихий взор —

Холодным блеском светит он;

Вошла ты также с небом в спор;

Из груди также рвется стон

Проклятий гордых на судьбу.

Как я, отвергла ты закон,

Как я, забыла ты мольбу,

И скоро для обоих нас

Пробьет покоя вечный час…

22

В таком ли точно тоне говорил

Князь области воздушной, я наверно

Сказать вам не могу: сатаниил —

Поэт не нам чета, и лишь примерно

Его любимый ритм я здесь употребил —

Ритм Байрона — хотя, быть может, скверно.

Не в этом дело, впрочем: смысл же слов,

Ручаюсь головою, был таков.

23

Любил не раз он — это вам известно —

По крайней мере, вам то Мейербер

И Лермонтов открыли — очень лестно

Для женщин это… надоел размер

Страстей обыкновенных им — и тесно

Им в узких рамках …

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

24

В наш век во вкусах странен Евин род;

Не красота, тем меньше добродетель,

Ни даже ум в соблазн его влечет:

К уродам страсть бывает… Не один свидетель

Тому найдется. Дьявольский расчет

И равнодушие (в глуши ль то будет, в свете ль)

С известной степенью цинизма — вот

Что нынче увлекает Евин род.

25

Жуанов и Ловласов племя ныне

Уж вывелось — героев больше нет;

Герой теперь сдал место героине,

И не Жуан — Жуана ныне свет

Дивит своим презрением к святыне

Любви и счастья, дерзостью побед…

Змеиной гибкостью души своей и стана,

Пантеры злостию — вперед, вперед, Жуана.

26

Вперед, Жуана… путь перед тобой

Лежит отныне ровный и свободный…

Иди наперекор себе самой

В очах с презрением и дерзостью холодной,

В страдающей груди с глубокою тоской,

Иди в свой путь, как бездна, неисходный,

Не знаешь ты, куда тот путь ведет, —

Но ты пошла — что б ни было — вперед!

27

Светлеет небо… близок час рассвета,

А все моя красотка у окна…

Склонившись головой, полураздета,

Полусидит, полулежит она,

Чего-то ждет… Но ожиданье это

Обмануто… Она тоски полна,

Вот-вот на глазках засверкают слезы,

Но нет… смежает сон их… Снова грезы…

28

И девочке все грезится о нем,

О ком и думать запретили б строго…

Герой ее танцклассам всем знаком,

Играет в карты, должен очень много…

С ним Даша часто видится тайком;

Он проезжает этою дорогой

В извозчичьей коляске на лихих,

Немного пьян, но вечно мимо них.

29

Андрей Петрович… но о нем потом…

Семнадцать лет моей шалунье было,

Родительский ей страшно скучен дом,

В ней сердце жизни да любви просило,

Рвалось на волю… Вечно мать с чулком,

Мораль с известной властию и силой;

Столоначальник, скучный, как жених,

Который никогда не ездит на лихих.

30

И в будущем все то же, вечно то же,

Все преферанс в копейку серебром,

Все так на настоящее похоже —

Так страшно глупо смотрит целый дом.

Нет, нет, не создана она, мой боже!

К тому, что многим кажется добром,

И не бывать ей верною подругой…

Притом уже она просвещена подругой.

31

От наставлений матушки не раз,

От этой жизни праздной и унылой

С подругою она тайком в танцкласс

Зимою ездила… Подруге было

Лет двадцать… Даже не в урочный час

Они домой являлись. Но сходило

Все это с рук. Умела веру дать

В сердечной простоте всему старушка мать.

32

Жених-столоначальник глуповато

Смотрел на все: он был совсем готовый муж,

Чуждался сильно всякого разврата,

Особенно карманного, к тому ж

Доверчивостью был он одарен богато,

Носил в себе одну из одаренных душ

И, несмотря на то, что родился в столице,

Невинностью подобен был девице.

33

Поутру, вставши, пил он скверный чай,

Смотрел в окно, погоду замечая,

И собирался к должности, там рай

И ад свой весь прескромно заключая.

Но пред уходом в свой обетованный край

Он в книжке отмечал, «что будет кушать чаю

Такой-то у него», и книжку клал;

Потом: «со сливками» — подумав, прибавлял.

34

Вы спросите: зачем? Уж я не знаю —

Есть разные привычки. Так текла

Вся жизнь его. Ему всех благ желаю —

Но страшно ведь глупа она была

Во все периоды: до и после чаю…

И Дашу бедную такая жизнь ждала,

Когда б так называемый злой гений

Ей не дал мук, желаний и волнений.

35

Пускай она заснула — в ней не спят

Безумные, тревожные волненья;

Уста полураскрытые дрожат,

Облиты глазки влагою томленья.

Что снится ей?.. Соблазна полные виденья

Над нею видимо летают и кружат…

А чей-то голос слышен из-за дали,

Исполненный таинственной печали.

Дитя мое! очей твоих

Так влажно-бархатен привет…

Не звездный свет сияет в них —

Кометы яркий свет…

Лукавой хитрости полна

Улыбка детская твоя,

И гибок стан твой, как волна…

И вся ты как змея.

Ты так светла, что не звездам

Спокойным вечно так сиять;

Ты так гибка, что разгадать

В тебе легко сестру змеям.

Дитя мое! так много их

По тверди неба голубой

Светил рассыпано благих, —

О, будь кометой роковой!

И дольний мир — ваш мир земной —

Богат стадами душ простых…

В нем много добрых, мало злых, —

О, будь же, будь змеей!

36

Тот голос был ли внятен ей?.. Она

Едва ль могла понять слова такие

Мудреные, хоть и весьма простые.

Прочла она в свой век Карамзина

Две повести, да две Марлинского другие

(«Фрегат „Надежда“», помнится была

Одна из них). Отборно объясняться

Привыкла потому — я должен вам признаться.

37

Но странно, что ее тревожил сон

Не Гремин с пламенной душою и с усами…

Ее герой усами не снабжен —

Он, вероятно, сталкивался с вами,

Читатель мой, быть может, часто. Он

Играет, я сказал; со многими домами

Знаком поэтому; ни дурен, ни хорош

Собой особенно — на всех людей похож.

38

Чиновник он — и жить не мог иначе,

Москвич — но с Петербургом ужился,

Привык зимой к театру, летом к даче,

Хоть молод, но серьезно занялся

Устройством дел карманных и тем паче

Служебных: рано он за ум взялся,

Как истый петербуржец. Был ласкаем

Почтенными людьми и всеми уважаем.

39

Играл же он, во-первых, потому,

Что этим путь в дома чиновьической знати

Открыл себе свободный — хоть в палате

Служил какой-то… а притом ему,

Как, верно, русскому не одному,

Разгул по сердцу был — а здесь и кстати.

Играл он ловко, нараспашку жил

И репутацию с тем вместе заслужил.

40

На женщин он смотрел с полупрезреньем,

От добродетельных чиновниц прочь

Бежал всегда… Искать любви терпеньем

Ему казалось глупо и невмочь,

В чем был он прав… Свободным наслажденьям

Любил он посвящать гораздо лучше ночь.

Он был герой, и даже очень пылкой,

В танцклассе и с друзьями за бутылкой.

41

И там-то Даша встретилася с ним.

Он был хорош, особенно вполпьяна;

В минуту эту мог он быть любим;

Разочарован был, казалось, очень рано,

Безумствовал. Чем не герой романа,

Особенно когда другого нет?

Ведь было ей всего семнадцать лет.

42

Он дерзостью какой-то начал с нею.

Она краснела, хоть не поняла…

Переглянувшись с менторшей своею,

Ему на польку руку подала.

И улыбнулася ему, злодею…

Потом уж с ним шампанское пила

И глупости девчонка лепетала,

Хоть вся, как лист, от страха трепетала.

43

А стоил ли он трепета любви? —

Другой вопрос… Не в этом, впрочем, дело,

Он был любим… Увы! в твоей крови,

Дитя мое, страсть бешенно кипела,

Рвалась наружу… а глаза твои

Сияли слишком ярко, хоть несмело,

Стыдливо опускались… ты была в огне…

Пусть судит свет — судить тебя не мне!

44

А свет свершит свой строго-неизбежный

И, может быть, свой справедливый суд,

И над твоей головкою мятежной,

Быть может многие теперь произнесут

Свой приговор бесстрастный и безгрешный;

Быть может, камень многие возьмут,

И в том сама виновна ты, конечно…

Ты жизни придалась безумно и беспечно.

45

А впрочем, что ж? Да разве ты одна

Осуждена толпой безгрешной и бесстрастной

За то, что ты, как женщина, страстна?

Утешься — и не в этом твой ужасный

Удел, дитя мое… Иное ты должна

Узнать еще… Покамест, сладостно

Раскинувшись… ты грезам предана…

46

Но вот она проснулась… С Офицерской

Коляска мчится… точно, это он,

Кому от матушки иного нет, как «мерзкой»,

Названия… Завоеватель дерзкой,

Он, как всегда, разгулен и хмелен…

Его немножко клонит даже сон…

Но, не менее, зевая, он выходит

Из экипажа — и к окну подходит.

47

Зевая — правду вам, читатель мой,

Я говорить обязан, — да-с, зевая,

«Здорово!» он сказал ей… На какой

Привет что отвечать, почти не зная,

Она «здорово!» с странною тоской

Сказала также… Он, не замечая,

С ней начал говорить о том, как он играл

И как на рысака пари держал.

48

И Даша молча слушала… И в очи

Ему смотрела робко… чуть дыша…

При тусклом свете петербургской ночи

Она была как чудно хороша…

Собой владеть ей не хватало мочи,

Из груди вон просилась в ней душа;

Болезненно и сладостно тоскуя…

Уста ее просили поцелуя…

49

И вот в окошко свесилась она

И обвила его прозрачными руками,

И, трепета безумного полна,

К его устам прижалася устами…

И в полусонных глазках так видна

Вся страсть ее была… что, небесами

Клянусь, я отдал бы прохладу светлых струй,

Как некогда поэт за светлый поцелуй.

50

О поцелуй!.. тебя давно не пели

Поэты наши… Злобой и тоской

Железные стихи их нам звенели —

Но стих давно уж не звучал тобой…

На божий мир так сумрачно глядели

Избранники, нам данные судьбой,

И Лермонтов и Гоголь… так уныло,

Так без тебя нам пусто в мире было!

51

Мы знали все — я первый, каюсь, знал

Безумство влажного вакханок поцелуя…

И за него я душу отдавал,

Томилась жаждой… Но иной люблю я,

Иной я поцелуй теперь припоминал…

То первый поцелуй, упругий, острый, жгучий,

Как молния, прорезавшая тучи.

52

Как молния, по телу он бежит

Струею сладкого, тревожного томленья…

Как детский сон, он быстро пролетит —

Похищенный украдкой… Но волненья,

Оставленного им, — ничто не заменит,

Но рад бы каждый, хоть ценой спасенья…

Так робко, нежно, девственно опять

Тот поцелуй с упругих уст сорвать.

53

О Ро́мео и Юлия! Вы были

Так молоды, так чисты: целый мир

Вы в поцелуе первом позабыли…

За что же вас и люди, и Шекспир,

Насмешник старый, злобно так сгубили

За этот поцелуй?.. Безжалостный вампир

Был автор ваш… наполнил вас любовью,

Чтобы вкусней упиться вашей кровью.

54

О Ромео и Юлия!.. Не раз

Ночь, ночь Италии, я вижу пред собою,

Лимонов запах слышу, вижу вас

Под тенью их стыдливою четою,

Увлажненных безумной, молодою,

На все готовой страстью… Божий мир

Благословлял вас… дьявол был Шекспир!

55

Вот поцелуй куда красотки нашей

Завел меня… Что делать? виноват,

И каюсь в том: быть может, слишком Дашей

Я занимаюсь… Но часы летят,

И веет утром… Тот, кто полной чашей

Любви блаженство пьет, едва ли утру рад…

Его наивно Даша проклинала, —

Со мною, с вами Это же бывало.

56

Андрей Петрович был, напротив, рад

Успокоению от жизненных волнений;

Любил он крепко стеганный халат

И сладкий сон без всяких сновидений…

Они проснулись… Сел он — быстро мчат

Его лихие кони… и мгновений

Любви не жаль ему… Но думал он о чем

Дорогою — узнаете потом.

57

Она же долго вдаль с тоской глядела,

Потом окно закрыла и легла,

Всё думала, и хоть заснуть хотела,

Но и заснуть бедняжка не могла…

Уж солнце встало… Ложками гремела

Старушка мать, и к ней потом вошла,

Неся с собой свой кофе свой кофе неизбежный

Да вечную мораль родительницы нежной.

58

И снова день, бесплодно-глупый день

С уборкою того, что убирать не надо,

И с вечной пустотой, которой лень

И праздность жизни прикрывать так рада

Была старушка… Вновь ночную тень

Зовет моя красотка… Хуже ада

Такая жизнь… со сплетнями, с чулком,

И с кофеем, и с глупым женихом.

(1847)

Venezia la bella

1

Есть у поэтов давние права,

Не те одни, чтоб часто самовольно

Растягивать иль сокращать слова

Да падежи тиранить произвольно;

Есть и важнее: тем, кого едва

Назвать вы смеете — и с кем невольно

Смущаетесь при встрече, слова два

С трудом проговорите… смело, вольно

Вы можете эпистолы писать…

Я выбрал формы строгие сонета;

Во-первых, честь Италии воздать

Хоть этим за радушие привета

Мне хочется, а во-вторых, в узде

Приличной душу держат формы те!

2

И ты прочтешь когда-нибудь (вступаю

Я в давности права и слово ты

С тревогой тайной ставить начинаю,

С тоской о том, что лишь в краях мечты

(Мои владенья), ты прочтешь, я знаю,

Чего, о жрица гордой чистоты,

Какой тебя поднесь воображаю,

В твоей глуши, средь праздной суеты

И тишины однообразно-пошлой, —

Ты не прочла бы, судорожно смяв,

Как лист завялый, отзыв жизни прошлой,

Свой пуританский чествуя устав,

Когда б мольбы, призывы и упреки

В размеренные не замкнулись строки!

3

«Но благородно ль это?» — может быть,

Ты скажешь про себя, сей бред тревожный

Читая… В самом деле, возмутить

Пытался то, что нужно осторожно

В тебе беречь, лелеять, свято чтить…

Да! это безобразно и ничтожно…

Я знаю сам… Но так тебя любить

Другому, кто б он ни был, — невозможно…

Где б ни был я, куда б судьба меня

Не бросила — с собой мечту одну я

Ношу везде: в толпе ли, в шуме ль дня,

Один ли, в ночь бессонную тоскуя,

Как молодость, как свет, как благодать

Зову тебя! Призыв мой услыхать

4

Должна же ты!.. Увы! я верю мало,

Чтоб две души беседовать могли

Одна с другой, когда меж ними стало

Пространство необъятное земли;

Иль искренней сказать: душа устала

Таинственному верить; издали

Она тебя столь часто призывала,

Что звезд лучи давно бы донесли,

Когда б то было делом их служенья,

Тебе и стон, и зов безумный мой…

Но звезды — прехолодные творенья!

Текут себе по тверди голубой

И нам бесстрастно светят в сей юдоли.

Я им не верю больше… А давно ли

5

Я звал тебя, трикраты звал, с мольбой,

С томленьем злой тоски, всей силой горя

Бывалого, всей жаждой и тоской

Минуты?.. Предо мной царица моря

Узорчатой и мрачной красотой

Раскидывалась, в обаяньи споря

С невиданного неба синевой

Ночного… Вёсел плеск, как будто вторя

Напевам гондольера, навевал

На душу сны волшебные… Чего-то

Я снова жаждал, и молил, и ждал,

Какая-то в душе заныла нота,

Росла, росла, как длинный змей виясь…

И вдруг с канцоной страстною сплелась!

6

То не был сон. Я плыл в Риальто, жадно

Глядя на лик встававших предо мной

Узорчатых палаццо. С безотрадной,

Суровой скорбью памяти немой

Гляделся в волны мраморный и хладный,

Запечатленный мрачной красотой,

Их старый лик, по-старому нарядный,

Но плесенью подернутый сырой…

Я плыл в Риальто от сиявших ярко

Огней на площади святого Марка,

От праздника беспутного под звон

Литавр австрийских… сердцем влекся в даль,

Туда, где хоть у волн не замер стон

И где хоть камень полн еще печалью!

7

Печали я искал о прожитом,

Передо мной в тот день везде вставала,

Как море, вероломная в своем

Величии La bella. Надевала

Вновь черный плащ, обшитый серебром,

Навязывала маску, опахало

Брала, шутя в наряде гробовом,

Та жизнь, под страхом пытки и кинжала

Летевшая каким-то пестрым сном,

Та лихорадка жизни с шумно-праздной

И пестрой лицевою стороной,

Та греза сладострастья и соблазна,

С подземною работою глухой

Каких-то сил, в каком-то темном мире

То карнавал, то Ponte dei sospiri.

8

И в оный мир я весь душой ушел, —

Он всюду выжег след свой: то кровавый,

То траурный, как черный цвет гондол,

То, как палаццо дождей, величавый.

Тот мир не опочил, не отошел…

Он в настоящем дышит старой славой

И старым мраком; память благ и зол

Везде лежит полузастывшей лавой:

Тревожный дух какой-то здесь живет,

Как вихрь кружит, как вихрь с собой уносит;

И сладкую отраву в сердце льет,

И сердце, ноя, неотступно просит

Тревожных чувств и сладострастных грез,

Лобзаний лихорадочных и слез.

9

Я плыл в Риальто. Всюду тишь стояла:

В волнах канала, в воздухе ночном!

Лишь изредка с весла струя плескала,

Пронизанная месяца лучом,

И долго позади еще мелькала,

Переливаясь ярким серебром.

Но эта тишь гармонией звучала,

Баюкала каким-то страстным сном,

Прозрачно-чутким, жаждущим чего-то.

И сердце, отозвавшись, стало ныть,

И в нем давно нетроганная нота

Непрошенная вздумала ожить

И быстро понеслась к далекой дали

Призывным стоном, ропотом печали.

10

Тогда-то ярко, вольно разлилась

Как бы каденца из другого тона,

Вразрез с той нотой сердца, что неслась

Печали ропотом, призывом стона,

Порывисто сверкая и виясь,

Божественной Италии канцона,

Которая как будто родилась

Мгновенно под колоннами балкона,

В час ожиданья трепета полна,

Кипенья крови, вздохов неги сладкой,

Как страстное лобзание звучна,

Тревожна, как свидание украдкой…

В ней ритм не нов, однообразен ход,

Но в ней, как встарь, вулкана жизнь живет.

11

Ты вырвалась из мощного вулкана,

Из груди гордым холмом поднятой,

Широкой, словно зыби океана,

Богатой звука влагою густой

И звонкостью и ясностью стеклянной,

И силой оглушительной порой;

И ты не сжалась в тесный круг избранный,

А разлилась по всей стране родной,

Божественной Италии канцона!

Ты всем далась — от славных теноров

До камеристки и до ладзарона,

До гондольеров и до рыбаков…

И мне, пришельцу из страны туманной,

Звучала ты гармонией нежданной.

12

К нам свежий женский голос долетал,

Был весь грудной, как звуки вьолончели;

Он страстною вибрацией дрожал,

Восторг любви и слезы в нем кипели…

Мой гондольер всё ближе путь держал

К палаццо, из которого летели

Канцоны звуки. Голос наполнял

Весь воздух; тихо вслед ему звенели

Гитарные аккорды. Ночь была

Такая, что хотелось плакать — много

И долго плакать! Вод сырая мгла,

Вся в блестках от лучей луны двурогой,

Истому — не прохладу в грудь лила.

Но неумолчно северная нота

Все ныла, ныла… Это было что-то

13

Подобное германских мастеров

Квартетам, с их глубокою и странной

Постройкою, с подземной, постоянно

Работающей думой! Средь ходов

Веселых, поражающих нежданно

Таинственною скорбью вечный зов

В какой-то мир, погибший, но желанный;

Подслушанная тайна у валов

Безбрежного, мятущегося моря,

У леса иль у степи; тайный яд

Отравы разъедающего горя…

И пусть аккорды скачут и звенят,

Незаглушим в Бетховена иль Шпора

Квартете этот вечный звук раздора.

14

Ты помнишь лишь один, совсем больной,

Квартет глухого мастера? Сидела

Как статуя, недвижно ты, с слезой

В опущенных очах. О! как хотела

Ты от себя прогнать меня, чтоб мой

Язык, тебе разоблачавший смело

Весь новый мир, владеющий тобой,

Замолк! Но тщетно: делал то же дело

Квартет. Дышал непобедимой он,

Хотя глухой и сдавленною страстью,

И слышалось, что в мир аккордов стон

Врывался с разрушительною властью

И разъедал основы строя их,

И в судорожном tremolo затих.

15

О, вспомни!.. И нельзя тебе забыть!

Твоя душа так долго, так сурово

Возобладать собою допустить

Боялася всему, что было ново.

Ты не из тех, которые шутить

Спокойно могут с тайным смыслом слова,

Которым любо век себя дразнить,

Которым чувство каждое обнова…

ты не из тех! И вечно будь такой,

Мой светлый сильф, с душой из крепкой стали,

Пусть жизнь моя разбита вся тобой,

Пусть в душу мне влила ты яд печали, —

Ты пра́ва!.. Но зачем у ног твоих

Я не могу, целуя страстно их,

16

Сказать, что, право, честно ты решила

Вопрос, обоим, может быть, равно

Тяжелый нам? Безмолвна, как могила,

Твоя душа на зов моей давно…

Но знай, что снова злая нота ныла

В разбитом сердце, и оно полно

Все той же беззаконной жажды было.

Где б ни был я — во мне живет одно!

И то одно старо, как моря стоны,

Но сильно, как сокрытый в перстне яд:

Стон не затих под страстный звук канцоны,

Былые звуки tremolo дрожат,

Вот слезы, вот и редкий луч улыбки —

Квартет и страшный вопль знакомой скрипки!

17

За то, чтоб ты со мной была в сей миг,

За то, чтобы, как встарь, до нервной дрожи

Заслушавшись безумных грез моих,

Ты поняла, как внутренно мы схожи,

Чтобы, следя за ходом дум твоих

И холод их искусственный тревожа,

Овладевать нежданно нитью их…

О! я за это отдал бы, мой боже,

Без долгих справок всё, что мне судил

Ты в остальном грядущем!.. Было б пошло

Назвать и жертвой это. Тот, кто жил

Глубоким, цельным чувством к жизни прошлой

Хоть несколько мгновений, — не мечтай

Жить вновь — благодари и умирай!

18

Один лишь раз… о да! сомнений нет —

Раз только — хаос груди проникает

Таинственный глагол: «да будет свет!»

Встает светило, бездну озаряет,

И все, что в ней кипело много лет,

Теплом лучей вкруг центра собирает.

Что жить должно — на жизнь дает ответ;

В чем меры нет — как море опадает;

Душевный мир замкнут и завершен:

Не темная им больше правит сила,

А стройно, мерно двигается он

Вокруг животворящего светила.

Из бездны темной вырвавшись, оно

Все держит властно, все живит равно.

19

О, не зови мечтанием безумным

Того, что сердцу опытом далось!

Едва ль не все, что названо разумным,

Родилося сначала в царстве грез,

Явясь на свет, встречалось смехом шумным

Иль ярым кликом бешеных угроз,

Таилось в тишине благоразумным

И кровью многих смелых полилось.

И вновь нежданно миру представало,

И, бездны мрак лучами озаря,

Блестящим диском истины сияло,

А греза-то была его заря!

То было бездны смутное стремленье

Создать свой центр, найти определенье.

20

Нет! не зови безумием больным

Того, что ты, пугливою борьбою

Встречая долго и мечтам моим

Отдаться медля, чуткою душою

Поймешь, бывало, ясно той порою,

Когда пойдут по небесам ночным

Лампады зажигаться над землею!

В тот час к земле опущенным твоим

Ресницам длинным было подниматься

Вольнее — и, борьбой утомлена,

Решалася ты вере отдаваться,

И, девственно-светла, чиста, нежна,

Ты слушала с доверчивостью жадной

То проповедь, то ропот безотрадный!

21

Как я любил в тебе, мой серафим,

Борьбу твою с моею мыслью каждой,

Ту робость, что лишь избранным одним

Душа́м дается, настоящей жаждой

Исполненным… Приходит вера к ним

Не скоро, но, поверивши однажды,

Они того, что истинно-святым

Признали раз, не поверяют дважды.

Таких не много. Их благословил

Иль проклял рок — не знаю. В битву смело

Они идут, не спрашиваясь сил.

Им жизнь — не сон, а явь, им слово — дело.

И часто… Но ведь есть же, наконец,

Всеправящий, всевидящий отец!

22

И что мне было в этих слепо-страстных

Иль страстно-легкомысленных душах,

Которых вечно можно влечь, несчастных,

Из неба в ад, с вершины в грязь и прах,

Которых, в сердца чувствиях невластных,

Таскай куда угодно, — в тех рабах,

Привыкших пыл движений любострастных

Цитатами и в прозе и в стихах

Раскрашивать? Душе противно было

Слепое их сочувствие всегда,

Пусть не одна из них меня любила

С забвеньем долга, чести и стыда,

Бессмысленно со мною разделяя

И тьму и свет, и добрая и злая!

23

Но ты… Нервический удар в тот час,

Когда б сбылись несбыточные грезы,

Разбил бы полнотой блаженства нас,

Деливших все: молитву, думы, слезы…

Я в это верю твердо… Но не раз

Я сравнивал тебя с листом мимозы

Пугливо-диким, как и ты подчас,

Когда мой ропот в мрачные угрозы

Переходил и мой язык, как нож,

В минуты скорби тягостной иль гнева,

Мещанство, пошлость, хамство или ложь

Рубил сплеча направо и налево…

Тогда твои сжималися черты,

Как у мимозы трепетной листы.

24

Прости меня! Романтик с малолетства

До зрелых лет — увы! я сохранил

Мочаловского времени наследство

И, как Торцов, «трагедии любил».

Я склонность к героическому с детства

Почувствовал, в душе ее носил

Как некий клад, испробовал все средства

Жизнь прожигать и безобразно пил;

Но было в этом донкихотстве диком

Не самолюбье пошлое одно:

Кто слезы лить способен о великом,

Чье сердце жаждой истины полно,

В ком фанатизм способен на смиренье,

На ком печать избранья и служенья.

25

А все же я «трагедии ломал»,

Хоть над трагизмом первый издевался…

Мочаловский заметный идеал

Невольно предо мною рисовался;

Но с ужасом я часто узнавал,

Что я до боли сердца заигрался,

В страданьях ложных искренно страдал

И гамлетовским хохотом смеялся,

Что билася действительно во мне

Какая-то неправильная жила

И в страстно-лихорадочном огне

Меня всегда держала и томила,

Что в меру я — уж так судил мне бог —

Ни радоваться ни страдать не мог!

26

О вы, насмешкой горько-ядовитой

Иль шуткой меткой иль забавно-злой

Нередко нарушавшие покой

Скрываемой и часто ловко скрытой,

Но вечной язвы, вы, кому душой,

Всей любящей без меры, хоть разбитой

Душой я предавался — раны той,

Следов борьбы не стихшей, но прожитой,

Касались вы всегда ли в добрый час,

Всегда ль с сознаньем истины и права?

Иль часто брат, любивший братски вас,

Был дружескому юмору забава?..

Что б ни было — я благодарен вам:

Я в юморе искал отрады сам!

27

Но ты… тебя терзать мне было любо,

Сознательно, расчетливо терзать…

Боль сердца — как нытье больного зуба

Ужасную — тебе я передать

Безжалостно хотел. Я был сугубо

Виновен — я, привыкший раздувать

В себе безумство, наслаждался грубо

Сознанием, что в силах ты страдать,

Как я же! О, прости меня: жестоко

Наказан я за вызов темных сил…

Проклятый коршун памяти глубоко

Мне в сердце когти острые вонзил.

И клювом жадным вся душа изрыта

Nell mezzo del cammin di mia vita!

28

Я не пою «увядший жизни цвет»,

Как юноша, который сам не знает

Цены тому, что он, слепец, меняет

На тяжкое наследье зол и бед.

Обновка мрачной скорби не прельщает

Меня давно — с тех пор, как тридцать лет

Мне минуло… Не отжил я — о нет!..

И чуткая душа не засыпает!

Но в том и казнь: на что бы ни дала

Душа свой отзыв — в отзыве таится

Такое семя будущего зла,

Что чуткости своей она боится,

Но и боясь, не в силах перестать

Ни откликаться жизни, ни страдать.

29

Порой единый звук — и мир волшебный

Раскрылся вновь, и нет пределов снам!

Порою женский взгляд — и вновь целебный

На язвы проливается бальзам…

И зреет гимн лирически-хвалебный

В моей душе, вновь преданной мечтам;

Но образ твой, как клад зимы враждебной,

Убийствен поздней осени цветам.

Из опьяненья сердце исторгая

Явленьем неожиданным своим,

Всей чистотой, всей прелестью сияя,

Мой мстительный и светлый серафим

То тих и грустен, то лукав и даже

Насмешлив, шепчет он: Я та же, та же

30

Твоя звезда в далекой вышине,

Твой страж крылатый и твое творенье,

Твой вздох в толпе, твой вопль наедине,

Твоя молитва и твое сомненье;

Я та же, та же — мне, единой мне,

Принадлежит и новое волненье.

Вглядись, вглядись!.. Не я ли в глубине

Стою, светла, за этой бледной тенью:

И в ней моей улыбки ищешь ты,

Моих ресниц, опущенных стыдливо,

Моей лукаво-детской простоты,

Отзывчивости кротко-молчаливой…

Зачем искать? Безумец! Я одна

Твоей сестрой, подругой создана.

31

Не верь во мне — ни гордости суровой,

Ни равнодушной ясности моей.

Припомни, как одно, бывало, слово

Изобличит всю ложь моих речей.

Вглядись, вглядись! Я в мире жизни новой

Все тот же лик волшебницы твоей,

На первый зов откликнуться готовой,

На песню первую бывалых дней!

Твоим мольбам, мечтам, восторгам, мукам

Отвечу я, сказавшись чутко им

Фиалки скромной запахом ночным,

Гитары тихим, таинственным звуком.

Ты знаешь край? О! мы опять пойдем

В тот старый сад, в тот опустелый дом!

32

И жадно я знакомым звукам внемлю,

И обольщенья призрака порой

За тайный зов души твоей приемлю,

И мнится мне, я слышу голос твой,

Чрез горы и моря в чужую землю

Ко мне достигший из земли родной…

Но пробудясь — ясней умом объемлю

Всю бездну мук души своей больной:

Мысль о тебе железом раскаленным

Коснется ран, разбередит их вновь,

разбудит сердце и взволнует кровь.

И нет тогда конца ночам бессонным

Или горячке безотвязных снов…

То — пса тоска, то мука злых духов!

33

Да, пса тоска! Тот жалобно-унылый,

Однообразный вой во тьме ночей,

Что с призраками ночи и с могилой

Слился в пугливой памяти людей…

У сладостных певцов «тоской по милой»

На нежном языке бывалых дней

Звалась она, — но кто со всею силой

Ее изведал, тот зовет верней.

Правдивое, хоть грубое названье

Пришло давно мне в голову… Оно

Разлуками, отравами свиданья

Да осени ночами грозно…

Глядишь, как сыч, бывало… сердце ноет,

А пес так глупо, дико, жалко воет!

34

Из тех ночей особенно одна

Мне памятна дождливая. — Проклятья

Достаточные от меня она

Терпела. В этот вечер увидать я

Тебя не мог — была увезена

Куда-то ты, — но дверь отворена

В твой уголок, дышавший благодатью,

В приют твой девственный была, и платье

Забытое иль брошенное там

Лежало на диване… С замираньем

Сердечным, с грустью, с тайным содроганьем

Я прижимал его к моим устам,

И ночь потом — сколь это ни обидно —

Я сам, как пес, выл глупо и бесстыдно!

35

И здесь, один, оторванный судьбой

От тягостных вопросов, толков праздных,

От дней, обычной текших чередой,

От дружб святых и сходок безобразных,

Я думы сердца, думы роковой

Не заглушил в блистательных соблазнах

Былых веков, встававших предо мной

Громадами чудес разнообразных…

Хоть накануне на хребте своем,

На тихом, бирюзово-голубом,

Меня адриатические волны

Лелеяли… хоть изумленья полный

Бродил я день — душою погружен

В великолепно-мрачный пестрый сон.

36

Царица моря предо мной сияла

Красой своей зловещей старины;

Она, как море, бездны прикрывала

Обманчивым покоем тишины…

Но сих-то бездн душа моя алкала!

Пришлец из дальней северной страны,

Хотел сорвать я жадно покрывало

С закутанной в плащ бархатный жены…

У траурных гондол дознаться смысла

Иль тайны сладострастно-гробовой…

И допроситься, отчего нависло

С ирониею сумрачной и злой

Лицо палаццо старых над водою,

И мрак темниц изведать под землею…

37

В сей мрак подземный, хладный и немой,

Сошел я… Стоном многих поколений

Звучал он — их проклятьем и мольбой…

И мнилось мне: там шелестели тени!

И мне гондолы траур гробовой

Понятен стал. День страстных упоений

В той, как могила, мрачной и немой

Обители плывучей наслаждений

Безумно-лихорадочных — прием

Волшебного восточного напитка…

Нажиться жизнью в день один… Потом

Холодный мрак тюрьмы, допрос и пытка,

Нежданная, негаданная казнь…

О! тут исчезнет всякая боязнь.

38

Тут смолкнут все пугливые расчеты.

Пока живется — жизни дар лови!

О том, что завтра, — лишние заботы:

Кто знает? chi lo sa?.. В твоей крови

Кипит огонь?.. Лишь стало бы охоты,

А то себе безумствуй и живи!

Какой тут долг и с жизнью что за счеты!

Пришла любовь?.. Давай ее, любви!

О, милый друг! Тогда под маской черной

Ты страсти отдавалась бы смелей.

И гондольер услужливо проворный

Умчал бы нас далеко от людей,

От их суда, нравоучений, крика…

Хоть день, да наш! а там — суди, владыка!

39

Хоть день, да наш! Ужели ж лучше жить

Всей пошлостию жизни терпеливо,

А в праздники для отдыха кутить

(И то, чтоб уж не очень шаловливо!)

Так только немец может с сластью пить

В Тиргартене своем берлинском пиво —

А нам — увы! — в Тиргартен не ходить!

На русский вкус, хотя неприхотливый,

Но тонкий от природы, — ни гроша

Тиргартен с их хваленой дешевизной

Не стоит. Наша странная душа

Широкою взлелеяна отчизной…

Уж если пить — так выпить океан!

Кутить — так пир горой и хор цыган!

40

А там — что будет, будет! И могла же

Ты понимать когда-то, ангел мой,

Что ничего не выдумаешь гаже

Того, в чем немцы видят рай земной;

Что «прожиганье жизни» лучше даже

Их праздничной Аркадии, сухой

Иль жирно-влажной… Ты все та же, та же,

Стоишь полна сочувствий предо мной…

И молодую грудь твою колышет

Тревожно все, в чем мощь и широта,

Морская безграничность жизни дышит,

Любви, надежды, веры полнота:

Свободы ли и правды смелой слово,

Стих Пушкина иль звуки песни новой.

41

Ты предо мной все та же: узнаю

Тебя в блестящем белизной наряде

Среди толпы и шума… Вновь стою

Я впереди и, прислонясь к эстраде,

Цыганке внемлю, — тайную твою

Ловлю я думу в опуще́нном взгляде;

Упасть к ногам готовый, я таю

Восторг в поклоне чинном, в чинном хладе

Речей, — а голова моя горит,

И в такт один, я знаю, бьются наши

Сердца — под эту песню, что дрожит

Всей силой страсти, всем контральтом Маши…

Мятежную венгерки слыша дрожь!

42

Как в миг подобный искренности редкой

Бывала ты чиста и хороша!

Из-под ресниц, спадавших мягкой сеткой,

Столь нежная, столь кроткая душа

Глядела долгим взглядом… Если ж едкой

Тоски полна и, тяжело дыша,

Язвила ты насмешливой заметкой

Иль хладом слов того, кто, пореша

Вопрос души заветнейший, тобою,

Твоим дыханьем девственным дышал,

Твоей молился чистою мольбою,

Одной твоей тоскою тосковал…

О, как тогда глаза твои блистали

Безжалостным, холодным блеском стали!

43

Да! помню я тебя такой! Но

И блеск стальной очей, и хлад поклона —

Все это было муками дано,

Изучено в борьбе как оборона.

Хоть быть иначе было не должно

И не могло в тебе во время оно:

С твоей душою кроткой суждено

Тебе бороться было, Дездемона!

И ты боролась честно!.. Из борьбы

С задумчивым, но не смущенным взором

Ты вышла — слава богу!.. До судьбы

Другой души, зловещим метеором

На небосклоне девственном твоем

Горевшей мутным вражеским огнем,

44

Что нужды?.. Но зачем же лик твой снова

С печалью тихой предо мной стоит…

Зачем опять не гордо и сурово,

А скорбно так и робко он глядит?

Из-под ресниц слеза сбежать готова,

Рука тревожно, трепетно дрожит,

Когда язык разлуки вечной слово

Неумолимо строго говорит.

Опять окно и столик твой рабочий,

Канва шитья узорного на нем,

С печальным взором поднятые очи,

И приговор в унылом взгляде том…

И мнится — вновь я вижу с содроганьем,

Как голову склоняешь ты с рыданьем!

45

Ты знаешь ли?.. Я посетил тот дом.

Я посетил и тот другой, старинный,

С его балконом ветхим, залой длинной

И с тишиной безлюдною кругом…

Тот старый дом, тот уголок пустынный,

Где жизнь порой неслась волшебным сном

Для нас обоих, где таким огнем,

Такой любовью — под завесой чинной,

Под хладной маской — тайный смысл речей

Пылал порой, где души говорили

То песнею, то молнией очей!

Молил я, помнишь, чтобы там застыли

Иные речи в воздухе на век…

Глуп иногда бывает человек!

46

Я посетил… Отчаянная смелость

Войти в сей мир оглохший и немой

Минувшего, с душой еще больной,

Нужда была. Но мне собрать хотелось,

Прощаяся с родимой стороной,

Хотя на миг сухие кости в целость,

Облечь скелет бывалой красотой…

И если б в них хоть искра жизни тлелась,

В сухих костях, — они на вопль души

Отозвались бы вздохом, звуком, словом,

Хоть шелестом, хоть скрежетом гробовым,

Хоть чем-нибудь… Но в сумрачной тиши

Дышало все одной тоской немою,

Дом запустел, и двор порос травою!

47

Заглохло все… Но для чего же ты

По-прежнему, о призрак мой крылатый,

Слетаешь из воздушных стран мечты

В печальный, запустением объятый,

Заглохший мир, где желтые листы,

Хрустя, шумят, стопой тяжелой смяты;

Сияя вся как вешние цветы

И девственна, как лик Аннунциаты,

Прозрачно-светлый догарессы лик,

Что из паров и чада опьяненья,

Из кнастерного дым и круженья

Пред Гофманом, как светлый сон, возник —

Шипок расцвесть готовящейся розы,

Предчувствие любви, томленья грезы!

48

Аннунциата!.. Но на голос мой,

На страстный зов я тщетно ждал отзыва.

Уже заря сменялася зарей

И волны бирюзовые залива

Вдали седели… Вопль безумный мой

Одни палаццо вняли молчаливо,

Да гондольер, встряхнувши головой,

Взглянул на чужеземца боязливо,

Потом гондолу тихо повернул,

И скоро вновь Сан-Марко предо мною

Своей красой узорчатой блеснул.

Спи, ангел мой…да будет бог с тобой.

А я?.. давно пора мне привыкать

Без любви по морю блуждать.

(1857)

Вверх по Волге

1

Без сожаления к тебе,

Без сожаления к себе

Я разорвал союз несчастный…

Но, боже, если бы могла

Понять ты только, чем была

Ты для моей природы страстной!..

Увы! мне стыдно, может быть,

Что мог я так тебя любить!..

Ведь ты меня не понимала!

И не хотела понимать,

Быть может, не могла понять,

Хоть так умно под час молчала.

Жизнь не была тебе борьба…

Уездной барышни судьба

Тебя опутала с рожденья…

Тщеславно-пошлые мечты

Забыть была не в силах ты

В самих порывах увлеченья…

Не прихоть, не любовь, не страсть

Заставили впервые пасть

Тебя, несчастное созданье…

То злость была на жребий свой,

Да мишурой и суетой

Безумное очарованье.

Я не виню тебя… Еще б

Я чей-то медный лоб

Винил, что ловко он и смело

Пустить и блеск, и деньги мог,

И даже опиума сок

В такое «миленькое» дело…

Старо все это на земли…

Но помнишь ты, как привели

Тебя ко мне?.. Такой тоскою

Была полна ты, и к тебе,

Несчастной, купленной рабе,

Столь тяготившейся судьбою,

Больную жалость сразу я

Почуял — и душа твоя

Ту жалость сразу оценила;

И страстью первой за нее,

За жалость ту, дитя мое,

Меня ты крепко полюбила.

Постой… рыданья давят грудь,

Дай мне очнутся и вздохнуть,

Чтоб предать любви той повесть

О! пусть не я тебя сгубил, —

Но, если б я кого убил,

Меня бы так не грызла совесть.

Один я в городе чужом

Сижу теперь пред окном,

Смотрю на небо: нет ответа!

Владыко боже! дай ответ!

Скажи мне: прав был я аль нет?

Покоя дай мне, мира, света!

Убийцу Каина едва ль

Могла столь адская печаль

Терзать. Душа болит и ноет…

Вина, вина! Оно одно,

Лиэя древний дар — вино,

Волненья сердца успокоит.

2

Я не был в городе твоем,

Но, по твоим рассказам, в нем

Я жил как будто годы, годы…

Его черт три года искал,

И раз зимою подъезжал,

Да струсил снежной непогоды,

Два раза плюнул и бежал.

Мне видится домишко бедный

На косогоре; профиль бледный

И тонкий матери твоей.

О! как она тебя любила,

Как баловала, как рядила,

И как хотелось, бедной ей,

Чтоб ты как барышня ходила.

Отец суров был и угрюм,

Да пил запоем. Дан был ум

Ему большой, и желчи много

В нем было. Горе испытав,

На жизнь невольно осерчав,

Едва ль он даже верил в бога

(В тебя его вселился нрав).

Смотрел он злобою печальной —

Предвидя в будущности дальной

Твоей и горе, и нужду, —

Как мать девчонку баловала,

И как в ней суетность питала,

И как ребенку ж на беду

В нем с детства куклу развивала.

И был он прав, но слишком крут;

В нем неудачи, тяжкий труд

Да жизнь учительская се́ли

Все соки лучшие. Умен,

Учен, однако в знаньи он

Ни проку не видал, ни цели…

Он даже часто раздражен

Бывал умом твоим пытливым,

Уже тогда самолюбивым,

Но знанья жаждавшим. Увы!

Безумец! Он и не предвидел,

Что он спасенья ненавидел

Твоей горячей головы, —

И в просвещеньи зло лишь видел.

Работы мозг лишил он твой…

Ведь если б, друг несчастный мой,

Ты смолоду чему училась,

Ты жизнь бы шире понимать

Могла, умела б не скучать,

С кухаркой пошло б не бранилась,

На светских женщин бы не злилась.

Ты поздно встретилась со мной.

Хоть ты была чиста душой,

Но ум твой полон был разврата.

Тебе хотелось бы блистать,

Да «по-французскому» болтать —

Ты погибала без возврата,

А я мечтал тебя спасать.

Вновь тяжко мне. Воспоминанья

Встают, и лютые терзанья

Мне сушат мозг и давят грудь.

О! нет лютейшего мученья,

Как видеть, что, кому спасенья

Желаешь, осужден тонуть,

И нет надежды избавленья!

Пойду-ка я в публичный сад:

Им славится Самара-град…

Вот Волга-мать предо мной

Катит широкие струи,

И думы ширятся мои,

И над великою рекою

Свежею, крепну я душою.

Зачем я в сторону взглянул?

Передо мною промелькнул

Довольно милой «самарянки»

Прозрачный облик… Боже мой!

Он мне напомнил образ твой

Каким-то профилем цыганки,

Какой-то грустной красотой.

И вновь изменчивые глазки,

Вновь кошки гибкость, кошки ласки.

Скользящей тени поступь вновь

Передо мной… Творец! нет мочи!

Безумной страсти нашей ночи

Вновь ум мутят, волнуют кровь…

Опять и ревность, и любовь!

Другой… еще другой… Проклятья!

Тебя сожмут в свои объятья…

Ты, знаю, будешь холодна…

Но им отдашься все же, все же!

Продашь себя, отдашься… Боже!

Скорей забвенья, вновь вина…

И завтра, послезавтра тоже!

3

Писал недавно мне один

Достопочтенный господин

И моралист весьма суровый,

Что «так и так, дескать, ты в грязь

Упал: плотская эта связь,

И в ней моральной нет основы».

О старый друг, наставник мой

И в деле мысли вождь прямой,

Светильник истины великий,

Ты страсти знал по одному

Лишь слуху, а кто жил-тому

Поздравленья ваши дики.

Да! Было время… Я иной

Любил любовью, образ той

В моей «Venezia la bella»

Похоронен; была чиста,

Как небо, страсть, и песня та —

Молитва: Ave Maria stella!

Чтоб снова миг тот пережить

Той чистой страсти, чтоб вкусить

И счастья мук, и муки счастья,

Без сожаленья б отдал я

Остаток бедный бытия

И все соблазны сладострастья.

А отчего?.. Так развилось

Во мне сомненье, что вопрос

Приходит в ум: не оттого ли,

Что не была моей она?..

Что в той любви лишь призрак сна

Все были радости и боли?

Как хорошо я тосковал,

Как мой далекий идеал

Меня тревожно-сладко мучил!

Как раны я любил дразнить,

Как я любил тогда любить,

Как славно «псом тогда я скучил»!

Далекий, светлый призрак мой,

Плотско́ю мыслью ни одной

В душе моей не оскорбленный!

Нет, никогда тебя у ног

Другой я позабыть не мог,

В тебя всегда, везде влюбленный.

Но то любовь, а это страсть!

Плотская ль, нет ли — только власть

Она взяла и над душою.

Чиста она иль не чиста,

Но без нее так жизнь пуста,

Так сердце мчится тоскою.

Вот Нижний под моим окном

В великолепии немом

В своих садах зеленых тонет;

Ночь так светла и так тиха,

Что есть для самого греха

Успокоение… А стонет

Всё так же сердце… Если б ты

Одна, мой ангел чистоты,

В больной душе моей царила…

В нее сошла бы благодать,

Ее теперь природа-мать

Радушно бы благословила.

Да не одна ты… вот беда!

От угрызений и стыда

Я скрежещу порой зубами…

Ты всё передо мной светла,

Но прожитая жизнь легла

Глубокой бездной между нами.

И Нижний — город предо мной

Напрасно в красоте немой

В своих садах зеленых тонет…

Напрасно ты, ночная тишь,

Душе забвение сулишь…

Душа болит, и сердце стонет.

Былого призраки встают,

Воспоминания грызут

Иль вновь огнем терзают жгучим.

Сырых Полюстрова ночей,

Лобзанья страстных и речей

Воспоминаньями я мучим.

Вина, вина! Хоть яд оно,

Лиэя древний дар — вино!..

4

А что же делать? На борьбу

Я вызвал вновь свою судьбу,

За клад заветный убеждений

Меня опять насильно влек

В свой пеной брызжуший поток

Мой неотвязный, злобный гений.

Ты помнишь ли, как мы с тобой

Въезжали в город тот степной?

Я думал: вот приют покоя;

Здесь буду жить да поживать,

Пожалуй даже… прозябать,

Не корча из себя героя.

Лишь жить бы (честно)… Бог ты мой!

Какой ребенок я смешной,

Идеалист сорокалетний! —

Жить честно там, где всяк живет,

Неся усердно всякий гнет,

Купаясь в луже хамских сплетней.

В Аркадию собравшись раз

(Гласит нам басенный рассказ),

Волк старый взял с собою зубы…

И я, в Аркадию хамов

Взял, не бояся лая псов,

Язык свой вольный, нрав свой грубый.

По хамству скоро гвалт пошел,

Что «дикий» человек пришел

Не спать, а честно делать дело…

Ну, я, хоть вовсе не герой,

А человек весьма простой,

В борьбу рванулся с ними смело.

Большая смелость тут была

Нужна… Коли б тут смерть ждала!

А то ведь пошлые мученья,

Рутины ковы мелочной,

Интриги зависти смешной…

В конце же всех концов (лишенья).

Ну! ты могла ль бы перенесть

Всё, что худого только есть

На свете?.. всё, что хуже смерти —

Нужду, скопленье мелких бед,

Долги докучные? О, нет!

Вы в этом, друг мой, мне поверьте…

На жертвы ты способна… да!

Тебя я знаю, друг! Когда

Скакала ты зимой холодной

В бурнусе легком, чтоб опять

С безумцем старым жизнь связать,

То был порыв — благородный!

Иль за бесценок продала

Когда ты всё, что добыла

Моя башка работой трудной, —

Чтоб только вместе быть со мной,

То был опять порыв святой,

Хотя безумно-безрассудный…

Но пить по капле жизни яд,

Но вынесть мелочностей ад

Без жалоб, хныканья, упреков

Ты, даже искренно любя,

Была не в силах… От тебя

Видал немало я уроков.

Я обмануть тебя хотел

Иною страстью… и успел!

Ты легкомысленно-ревнива…

Да сил-то где ж мне была взять,

Чтоб к цели новой вновь скакать?

Я — конь избитый, хоть ретивый!

Ты мне мешала… Не бедна

На свете голова одна, —

Бедна, коль есть при ней другая…

Один стоял я без оков

И не пугался глупых псов,

Ни визга дикого, ни лая.

И мне случалось, не шутя

Скажу тебе, мое дитя,

Не раз питаться коркой хлеба,

Порою кров себе искать

И даже раз заночевать

Под чистым, ясным кровом неба…

Зато же я и устоял,

Зато же идолом я стал

Для молодого поколенья…

И всё оно прощало мне:

И трату сил, и что в вине

Ищу нередко я забвенья.

И в тесной конуре моей

Высокие случались встречи,

Свободные лилися речи

Готовых честно жить людей..

О молодое поколенье!

На Волге, матери святой,

Тебе привет, благословенье

На благородное служенье

Шлет старый друг, наставник твой.

Я устоял, я перемог,

Я победил… Но, знает бог,

Какой тяжелою ценою

Победа куплена… Увы!

Для убеждений головы

Я сердцем жертвовал — тобою!

Немая ночь, и всё кругом

Почиет благодатным сном

А мне не дремлется, не спится,

Страшна мне ночи тишина:

Я слышу шорох твой… Вина!

И до бесчувствия напиться!

5

Зачем, несчастное дитя,

Ты не слегка и не шутя,

А искренне меня любила.

Ведь я не требовал любви:

Одно волнение в крови

Во мне сначала говорило.

С Полиной, помнишь, до тебя

Я жил; любя иль не любя,

Но по душе… Обоим было

Нам хорошо. Я знать, ей-ей,

И не хотел, кого дарила

Дешевой ласкою своей

Она — и с кем по дням кутила.

Во-первых, всех не перечесть…

Потом, не всё ль равно?… Но есть

На свете дурни. И влюбился

Один в Полину; был он глуп,

Как говорят, по самый пуп,

Он ревновал, страдал, бесился

И, кажется, на ней женился.

Я сам, как честный человек,

Ей говорил, что целый век

Кутить без устали нельзя же,

Что нужен маленький расчет,

Что скоро молодость пройдет,

Что замужем свободней даже…

И мы расстались. Нам была

Разлука та не тяжела;

Хотя по-своему любила

Она меня, и верю я…

Ведь любит борова свинья,

Ведь жизнь во всё любовь вложила.

А я же был тогда влюблен…

Ах! это был премилый сон:

Я был влюблен слегка, немножко…

Болезненно-прозрачный цвет

Лица, в глазах фосфо́ра свет,

Воздушный стан, испанки ножка,

Движений гибкость… Словом: кошка

Вполне, как ты же, может быть…

Мне было сладко так любить

Без цели, чувством баловаться,

С больной по вечерам сидеть,

То проповедовать, то петь,

То увлекать, то увлекаться…

Но я боялся заиграться…

Всецело жил в душе моей

Воздушный призрак лучших дней:

Молился я моей святыне

И вклад свой бережно хранил

И чувствовал, что свет светил

Мне издали в моей пустыне…

Увы! тот свет померкнул ныне.

Плут Алексей Арсентьев, мой

Личарда верный, нумерной

Хозяин, как-то «предоставил»

Тебя мне. Как он скоро мог

Обделать дело — знает (бог)

Да он. Купцом московским славил

Меня он, сказывала ты…

А впрочем — бог ему прости!

И впрямь, как купчик, в эту пору

Я жил… Я де́ньгами сорил,

Как миллионщик, и — кутил

Без устали и без зазору…

Я «безобразие» любил

С младых ногтей. Покаюсь в этом,

Пожалуй, перед целым светом…

Какой-то странник вечный я…

Меня оседлость не прельщает,

Меня минута увлекает…

Ну, хоть минута, да моя!

А там… а та суди, владыко!

Я знаю сам, что это дико,

Что это к ужасам ведет…

Но переспорить ли природу?

Я в жизни верю лишь в свободу,

Неведом вовсе мне расчет…

Я вечно, не спросяся броду,

Как омежной кидался в воду,

Но честно я тебе сказал

И кто, и что я… Я желал,

Чтоб ты не увлекалась очень

Ни положением моим,

Ни особливо мной самим…

Я знал, что в жизни я не прочен…

Зачем же делать вред другим?

Но ты во фразы и восторги

Безумно диких наших оргий,

Ты верила… Ты увлеклась

И мной, и юными друзьями,

И прочной становилась связь

Между тобой и всеми нами.

Меня притом же дернул черт

Быть очень деликатным. Горд

Я по натуре; не могу я,

Хоть это грустно, может быть,

По следствиям, — переварить

По принужденью поцелуя.

И сам увлечься, и увлечь

Всегда, как юноша, хочу я…

А мало ль, право, в жизни встреч,

В которых лучше, может статься,

Не увлекать, не увлекаться…

В них семя мук, безумства, зла,

Быть может, в будущем таиться:

За них расплата тяжела,

От них морщины вдоль чела

Ложатся, волос серебрится…

Но продолжаю… Уж не раз

Видал я, что, в какой бы час

Ни воротился я, — горела

Всё свечка в комнатке твоей.

Горда ты, но однажды с ней

Ты выглянуть не утерпела

Из полузамкнутых дверей.

Я помню: раз друзья кутили

И буйны головы сложили

Повалкой в комнате моей…

Едва всем места доставало,

А всё меня раздумье брало,

Не спать ли ночь, идти ли к ней?

Я подошел почти смущенный

К дверям. С лукаво-затаенной,

Но видной радостью меня

Ты встретила. Задул свечу я…

Слились мы в долгом поцелуе,

Не нужно было нам огня.

А как-то раз я воротился

Мертвецки — и тотчас свалился,

Иль сложен был на свой диван

Алешкой верным. Просыпаюсь…

Что это? сплю иль ошибаюсь?

Что это? правда иль обман?

Сама пришла — и, головою

Склонившись, опершись рукою

На кресла… дремлет или спит…

И так грустна, и так прекрасна…

В тот миг мне стало слишком ясно,

Что полюбила и молчит.

Я разбудил тебя лобзаньем,

И с нервно-страстным содроганьем

Тогда прижалась ты ко мне.

Не помню, что мы говорили,

Но мы любили, мы любили

Друг друга оба — и вполне!..

О старый, мудрый мой учитель,

О ты, мой книжный разделитель

Между моральным и плотским!..

Ведь ты не знал таких мгновений?

Так как же — будь ты хоть и гений —

Даешь названье смело им?

Ведь это не вопрос норманской,

Не древность азбуки славянской,

Не княжеских усобиц ряд…

В живой крови скальпе́ль потонет,

Живая жизнь под ним застонет,

А хартии твои молчат,

Неловко ль, ловко ль кто их тронет.

А тут вот видишь: голова

Горит, безумные слова

Готовы с уст опять срываться…

Ну, вот себя я перемог,

Я с ней расстался — но у ног

Теперь готов ее валяться…

Какой в анализе тут прок?

Эх! Душно мне… Пойду опять я

На Волгу… Там «бурлаки-братья

Под лямкой песню запоют»…

Но тихо… песен их не слышно,

Лишь величаво, вольно, пышно

Струи багряные текут.

Что в них, в струях, скажи мне, дышит?

Что лоно моря так колышет?

Я море видел: убежден,

Что есть у синего у моря

Волненья страсти, счастья, горя,

Хвалебный гимн, глубокий стон…

Привыкли плоть делить мы духом…

Но тот, кто слышит чутким ухом

Природы пульс, будь жизнью чист

И не порочен он пред богом,

А всё же, взявши в смысле строгом,

И он частенько пантеист,

И пантеист весьма во многом.

6

А впрочем, виноват я сам…

Зачем я волю дал мечтам

И чувству разнуздал свободу?

Ну, что бы можно, то и брал…

А я бесился, ревновал

И страсти сам прибавил ходу.

Ты помнишь ночь… безумный крик

И драку пьяную… (Я дик

Порою.) Друг с подбитым глазом

Из битвы вышел, но со мной

Покойник — истинный герой —

Успел он сладить как-то разом:

Он был силен, хоть ростом мал —

Легко три пуда поднимал.

Очнулся я… Она лежала

Больная, бледная… страдала

От мук душевных… Оскорбил

Ее я страшно, но понятно

Ей было то, что я любил…

Ей стало больно и приятно…

Ведь без любви же ревновать,

Хоть и напрасно, — что за стать?

О, как безумствовали оба

Мы в эту ночь… Сменилась злоба

В душе — меня так создал бог —

Безумством страсти без сознанья,

И жгли тебя мои лобзанья

Всю, всю от головы до ног…

С тобой — хоть умирать мы будем —

Мы ночи той не позабудем.

Ведь ты со мной, с одним со мной,

Мой друг несчастный и больной,

Восторги страсти узнавала, —

Ведь вся ты отдавалась мне,

И в лихорадочном огне

Порой, как кошка, ты визжала.

Да! вся ты, вся мне отдалась,

И жизнь, как лава понеслась

Для нас с той ночи! Доверяясь

Вполне, любя, шаля, шутя,

Впервые, бедное дитя,

Свободной страсти отдаваясь,

Резвясь, как кошка, и ласкаясь,

Как кошка… чудо как была

Ты благодарна и мила!

Прочь, прочь ты, коршун Прометея,

Прочь, злая память… Не жалея,

Сосешь ты сердце, рвешь ты грудь…

И каторжник, и тот ведь знает

Успокоенье… Затихает

В нем ад, и может он заснуть.

А я Манфреда мукой адской,

Своею памятью дурацкой

Наказан… Иль совсем до дна,

До самой горечи остатка

Жизнь выпил я?.. Но лихорадка

Меня трясет… Вина, вина!

Эх! Жить порою больно, гадко!

7

У гроба Минина стоял

В подземном склепе я… Мерцал

Лишь тусклый свет лампад. Но было

Во тьме и тишине немой

Не страшно мне. В душе больной

Заря рассветная всходила.

Презренье к мукам мелочным

Я вдруг почувствовал своим —

И тем презреньем очищался,

Я крепнул духом, сердцем рос…

Молитве, благодати, слез

Я весь восторженно отдался.

Хотелось снова у судьбы

Просить и жизни, и борьбы,

И помыслов, и дел высоких…

Хотелось, хоть на склоне дней,

Из узких выбравшись стезей,

Идти путем стезей широких.

А ты… Казалось мне в тот миг,

Что тайну мук твоих постиг

Я глубоко, что о душе я

Твоей лишь, в праздной пустоте

Погрязшей, в жалкой суете

Скорблю, как друг, как брат жалею…

Скорблю, жалею, плачу… Да —

О том скорблю, что никогда

Тебе из праха не подняться,

О том жалею, что, любя,

Я часто презирал себя,

Что должно было нам расстаться.

Да, что́ тебе ни суждено —

Нам не сойтись… Так решено

Душою. Пусть воспоминаний

Змея мне сердце иссосет, —

К борьбе и жизни рвусь вперед

Я смело, не боясь страданий!

Страданья ниже те меня…

Я чувствую, еще огня

Есть у души в запасе много…

Пускай я сам его гасил,

Еще я жив, коль сохранил

Я жажду жизни, жажду бога!

8

Дождь ливмя льет… Так холодна

Ночь на реке и так темна,

Дрожь до костей меня пробрала.

Но я… я рад… Как Лир, готов

Звать на себя и я ветров,

И бури злобу — лишь бы спала

Змея-тоска и не сосала.

Меня знобит, а пароход

Всё словно медленней идет,

И в плащ я кутаюсь напрасно.

Но пусть я дрогну, пусть промок

Насквозь я — позабыть не мог

О ней, о ней, моей несчастной.

Надолго ль? Ветер позатих…

Опять я жертва дум своих.

О, неотвязное мученье!

Коробит горе душу вновь,

И горе это — не любовь,

А хуже, хуже: сожаленье!

И снова в памяти моей

Из многих горестных ночей

Одна, ужасная, предстала…

Одна некрасовская ночь,

Без дров, без хлеба… Ну, точь-в-точь,

Как та, какую создавала

Поэта скорбная душа,

Тоской и злобою дыша…

Ребенка в бедной колыбели

Больные стоны моего

И бедной матери его

Глухие вопли на постели.

Всю ночь, убитый и немой,

Я просидел… Когда ж с зарей

Ушел я… Что-то забелело,

Как нитки, в бороде моей:

Два волоса внезапно в ней

В ту ночь клятую поседело.

Дня за два, за три заезжал

Друг старый… Словом донимал

Меня он спьяну очень строгим;

О долге жизни говорил,

Да связь беспутную бранил,

Коря меня житьем убогим,

Позором общим — словом, многим…

Он помощи не предлагал…

А я — ни слова не сказал.

Меня те речи уязвили.

Через неделю до чертей

С ним, с старым другом лучших дней,

Мы на Крестовском два дня пили —

Нас в часть за буйство посадили.

Помочь — дешевле, может быть,

Ему бы стало… Но спросить

Он позабыл или, имeя

В виду высокую мораль,

И не хотел… «Хоть, мол, и жаль,

А уж дойму его, злодея!»

Ну вот, премудрые друзья,

Что ж? вы довольны? счастлив я?

Не дай вам бог таких терзаний!

Вот я благоразумен стал,

Союз несчастный разорвал

И ваших жду рукоплесканий.

Эх! мне не жаль моей семьи…

Меня все ближние мои

Так равнодушно продавали…

Но вас, мне вас глубоко жаль!

В душе безвыходна печаль

По нашей дружбе… Крепче стали

Она казалась — вы сломали.

А всё б хотелось, чтоб из вас

Хоть кто-нибудь в предсмертный час

Мою хладеющую руку

Пришел по-старому пожать

И слово мира мне сказать

На эту долгую разлуку,

Чтоб тихо старый друг угас…

Придет ли кто-нибудь из вас?

Но нет! вы лучше остудите

Порывы сердца; помяните

Меня одним… Коль вам ее

Придется встретить падшей, бедной,

Худой, больной, разбитой, бледной,

Во имя грешное мое

Подайте ей хоть грош вы медный.

Монета мелкая, но все ж

Ведь это ценность, это — грош.

Однако знобко… Сердца боли

Как будто стихли… Водки, что ли?

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

(1862)

Переводы с немецкого

Гимны

Эмлер. К мудрости

Голос

Мудрость, Вечного рожденье,

Руку матери простри

И дорогу возвращенья

Нам, подруга, озари —

В звездный край, к святой отчизне,

Где единый твой исток,

Где из вечной льется жизни

Человечества поток.

Хор

Мудрость вечная, о братья,

Нас сплела рука с рукой:

Наши песни и объятья

Будут ей святой хвалой.

Голос

Кто к святому полон жаром

И неправым раздражен,

Тот зовет себя недаром

Человеком: брат нам он.

Цепи вечного творенья,

Он и мы — одно звено,

И за гробом возрожденье

С нами ждет его равно.

Хор

Для миров — все блага силы,

Как природой нам дано,

Мы несем — и до могилы

Мы преследуем одно.

Голос

И туда, где враг лукавый

На святое клеветал,

Где язык его неправый

Яд змеиный источал;

Где посеял он проклятья

В смуту братиям меньшим,

Мы туда — клянитесь, братья! —

На спасенье спешим.

Хор

Солнце кроткими лучами

Пробуждает жизнь и цвет —

Так и нашими делами

Просветится вечный свет.

Голос

Всюду, где страдает правый,

Где невинный угнетен,

Где неправом помрачен

Первообраз вечной славы,

Где попран святой закон

Утеснителей ногами,

Где окованных цепями

До небес восходит стон…

Хор

Да, в очах слезу страданья

Мы клянемся осушать;

Меньшим братьям на восстанье

Кротко руку подавать.

Голос

О, клянитесь! Клятве внемлет

Бог миров, кто всё объемлет,

Чей божественный глагол

Человека произвел.

Клятву, братья! наши узы

Неразрывно сохранить!

В духе мира и союза

Благу вечному служить.

Хор

Посетит ли час смятенья,

Дальней скорби тяжкий час,

Одного из братий — в нас

Да найдет он исцеленье!

Голос

О, клянитесь воссиять

Миру делом и не знать

Ни на час успокоенья

До часа́ соединенья

Всех и каждого в одно.

Ниспослать на всё созданье

Света вечного сиянье

Нам, о братья, суждено.

Хор

Да! в сияньи представать

Перед миром и делами,

Благотворными лучами

Мы для всех должны сиять.

Песня художников

Голос

Снова ночь застала нас

У ворот святыни;

День прошел и не погас

Нам без благостыни.

Хор

День протекший оживил,

Братья, наши чувства;

Тайны новые открыл

Вечного искусства.

Голос

И святилищу мы вновь,

Братья, предстояли;

Снова братство и любовь

Нас к союзу звали.

Хор

Нас гармония вела

По искусства безднам;

И свобода нас влекла

К высшим сферам звездным.

Голос

Путеводною зарей

Мудрость нам сияла;

Добродетели прямой

Путь нам указала.

Хор

По терновому пути

Шли мы не робея;

Мудрость шла напереди,

Радость шла за нею.

Голос

Благо мира цель была,

Человеков счастье;

И награда за дела —

Братское участье.

Хор

Братья, день наш пролетал

В тихом наслажденьи;

Для веков он не пропал,

Нам в успокоенье.

Голос

Чудный день! как быстро он

На крылах зефира

В недра ночи унесен,

Пролетел для мира!

Хор

Братья, время! ночь сошла

На святое зданье;

Трижды дню тому хвала,

Трижды ликованье!

«Не унывайте, не падет…»

Не унывайте, не падет

В бореньи внутренняя сила:

Она расширит свой полет, —

Так воля рока ей сулила.

И пусть толпа безумцев злых

Над нею дерзостно глумится…

Они падут… Лукавство их

Пред солнцем правды обнажится.

И их твердыни не спасут,

Зане сам бог на брань восстанет,

И утеснители падут,

И человечество воспрянет…

Угнетено, утомлено

Борьбою с сильными врагами,

Доселе плачет всё оно

Еще кровавыми слезами.

Но вы надейтесь… В чудных снах

Оно грядущее провидит…

Цветы провидит в семенах

И гордо злобу ненавидит…

Отриньте горе… Так светло

Им сознана святая сила…

И в сновидении чело

Его сознанье озарило…

Не говорит ли с вами бог

В стремленьи к правде и блаженству?

И жарких слез по совершенству

Не дан ли вам святой залог?

И не она ль, святая сила,

В пути избранников вела,

И власть их голосу дала,

И их в пути руководила?

Да! то она, — веет вам

С высот предчувствие блаженства,

И горней горных совершенства

То близкий дух… Пусть не нам

Увидеть, как святое пламя

Преграды тесные пробьет…

Но нам знаком орла полет,

Но видим мы победы знамя.

И скоро сила та зажжет

На алтаре святого зданья

Добра и правды вечный свет,

И света яркое сиянье

Ничьих очей не ослепит…

И не загасит ослепленье

Его огня… Но поклоненье

Пред ним с любовью совершит!

И воцарится вечный разум,

И тени ночи убегут

Его сияния — и разом

Оковы все во прах падут.

Тогда на целое созданье

Сойдет божественный покой,

Невозмутим уже борьбой

И огражден щитом сознанья.

Нам цель близка, — вперед, вперед!

Ее лучи на нас сияют,

И всё исчезнет и падет,

Чем человечество страдает…

И высоко, превыше гор,

Взлетит оно, взмахнув крылами…

Его не видит ли ваш взор

Уже теперь между звездами?

О, радость! — мы его сыны,

И не напрасные усилья

Творцом от века нам даны…

Оно уж расправляет крылья,

Оно летит превыше гор…

О братья, зодчие!..Над нами

Его не видит ли ваш взор

Уже теперь между звездами?

Гердер. «Не зови судьбы веленья…»

Не зови судьбы веленья

Приговором роковым…

Правды свет — ее законом,

И любовь в законе оном,

И закон необходим…

Оглянись как подобает,

Как мудрец всегда глядит:

Что пройти должно — проходит,

Что прийти должно — приходит,

Что стоять должно — стоит.

Кротким, светлым сестрам рока,

А не бледным фуриям

Жизни власть дана над нами…

Бесконечный их руками

Вьется пояс грациями…

С той поры, когда Паллада

Вышла из чела отца,

Всё творит она перстами

Покрывало, что звездами

Нам сияет без конца…

И глядит, дивяся, парки

В умилении немом,

Как от века и до века,

От червя до человека,

Луч любви блестит во всем…

Не зови ж судьбы веленья

Приговором роковым…

Правды свет — ее законом,

И любовь в законе оном,

И закон необходим…

«Неразрывна цепь творенья…»

Неразрывна цепь творенья;

Всё, что было, — будет снова;

Всё одно лишь измененье;

Смерть — бессмысленное слово.

Каждый вечер дня светило

перед нами исчезает,

А наутро снова светом

Миру юному сияет.

Но времен круговращенье

Бесконечней звезд небесных,

Нынче — кукла в заключеньи,

Завтра — бабочкой порхает.

И повсюду — возрожденье,

И ничто не умирает,

А иные только виды

С блеском новым принимает…

Жизнью нашей, краткой сроком,

Станем жить полней и вдвое,

Ибо нам одним потоком

Льется доброе и злое…

Жить — но жить не беззаботно;

Пусть нас вечер без волненья

Приготовит ждать охотно

Час великий возрожденья…

«Кто родник святых стремлений…»

Кто родник святых стремлений

В жаркой гру́ди отыскал,

Кто лишь правды откровений

С жаждой пламенной желал,

Тот да смело чрез ступени

Во светилище идет,

Где падут сомнений тени,

Солнце знания взойдет.

Небо света разверзает

Искра истины в груди,

И преград она не знает

На торжественном пути.

Чтоб создать в нас храм святого,

Из источника она

Нам единого, родного,

Сходит, в свет облечена.

Благодатью озаренья

Обнажен нам целый мир,

Как мятежное волненье,

Как бесшумно-шумный пир,

Где обманчивым и близким

Чувством мерить всё дано,

Где зовут святое низким,

Где высокое смешно.

Незнакома духа пища

Миру тленному, и он

Лишь обман один и сон,

А не истины жилище.

Засветись же ярко в нас

Пламень истины, о братья!

О, стремитесь, — примет вас

Правда в вечные объятья!

«Тихо спи, измученный борьбою…»

Тихо спи, измученный борьбою,

И проснися в лучшем и ином!

Буди мир и радость над тобою

И покой над гробовым холмом!

Отстрадал ты, вынес испытанье,

И борьбой до цели ты достиг,

И тебе готова за страданья

Степень света ангелов святых.

Он уж там, в той дали светозарной,

Там, где странника бессмертье ждет,

В той стране надзвездной, лучезарной,

В звуках сфер чистейших он живет.

До свиданья, брат, о, до свиданья!

Да, за гробом, за минутой тьмы,

Нам с тобой наступит час свиданья,

И тебя в сияньи узрим мы!

Песнь о розе

Хор

Из недр природы розу нам

Извел отец творенья,

И богачам и беднякам

Равны в ней наслажденья.

Один голос

Ребенку почкою она,

Расцветом юноше сияет,

Раскрыта мужу вся сполна,

И старца в небо провожает.

Другой голос

И сильным радости дает,

И отирает слабых слезы,

И над могилою цветет

Всё тот же цвет прекрасной розы.

Оба

Кто прелесть розы той поймет,

Пусть дружбою ее зовет.

Хор

Из недр природы розу нам

Извел отец творенья,

И богачам и беднякам

Равны в ней наслажденья.

Один голос

В ланитах юноши горит

Она зарею упоенья

И в девственной груди родит

Святую жажду наслажденья.

Другой голос

Благоухание цветов

Всем принесенным посылает,

Цветет для них среди оков,

И, где цветет, не изменяет.

Оба

Кто прелесть розы той поймет,

Невинностью пусть назовет.

Хор

Из недр природы розу нам

Извел отец творенья,

И богачам и беднякам

Равны в ней наслажденья.

Один голос

Цветет и в пору соловьев,

И в ту, когда колосья зреют,

Иль листья падают с дерев,

Или поля снега завеют.

Другой голос

Везде вы встретитеся с ней,

Ее последний нищий знает;

Спешите же навстречу ей:

Она вас, други, ожидает.

Оба

Кто прелесть розы той поймет,

Невинностью пусть назовет.

Хор

Из недр природы вечный нам

Произрастил три розы,

Они сияют богачам

И сушат бедных слезы…

Братья

Из дружбы роз, о братья, вы

Венцы себе сплетайте,

И на веселые главы

С весельем надевайте…

Сестры

Венцы из роз, о сестры, вы

Невинности сплетайте

И на веселые главы

С весельем надевайте.

Все

И вместе братьям и сестрам

Роз радости венцами

Чело украсить должно нам

С веселыми душами.

«Что дух бессмертных горе́ веселит…»

Что дух бессмертных горе́ веселит

При взгляде на мир наш земной?

Лишь сердце, которого зло не страшит,

И дух, готовый на бой,

Да веры исполненный, смелый взгляд,

Подъятый всегда к небесам:

Зане там вечные звезды блестят

И сила вечная там.

Слеза, что из ока на землю бежит, —

Земле она дань, та слеза.

К святому эфиру отчизны парит

Божественный дух в небеса.

Покою в кругу богов обитать

Суждено от века веков,

И кто не умеет, как муж, умирать,

Не сын то бессмертных богов.

Спускаются тучи на дольный луг,

Но солнце не снидет с высот…

Горе́, горе́ окованный дух!

Туда, где туман не живет.

В сиянии лавр там нетленный цветет,

Где стремлению цель и конец;

Размахнись же крылом и смелее вперед, —

Там ждет тебя вечный венец.

Боролись великие старых времен,

Благородные братья твои,

И шли, герои, не зная препон,

В страну возданий они…

Из их травою поросших могил

Некий голос звучит на одно:

«Они чашу пили не утратили сил,

Им бессмертие славы дано».

И вот что бессмертных горе́ веселит

При взгляде на мир наш земной:

Лишь сердце, которого зло не страшит,

И дух, готовый на бой,

Да веры исполненный, смелый взгляд,

Подъятый всегда к небесам:

Зане там вечные звезды блестят

И сила вечная там.

«Еще бог древний жив…»

Еще бог древний жив,

Который над звездами

Господствует мирами

И внемлет наш призыв,

Пославши ль нам покой

Любовно ли смирив

Отеческой рукой.

Еще бог древний жив!

Еще бог древний жив!

Прочь трепет малодушный:

Вперед, ему послушный,

Идите, — он не лжив.

И пусть борьбы путем

Ведет к нему порыв, —

В борьбе мы не падем:

Еще бог древний жив!

Еще бог древний жив!

Жить будет бесконечно

И будет столь же вечно

В дарах своих правдив,

Послав ли радость нам,

Десницею ль смирив.

Доверьте к небесам,

Зане бог древний жив!

Дружеская песня

Руку, братья, в час великий!

В общий клик сольемте клики

И, свободы бренных уз,

Отложив земли печали,

Возлетимте к светлой дали,

Буди вечен наш союз!

Слава честь и поколенье

В горних Зодчему творенья,

Нас сотворившему для дел;

Разливать на миллионы

Правды свет и свет закона —

Наш божественный удел.

Вы, о мужи божьей рати,

На востоке, на закате,

Вы на всех земли концах!

Вечной истины исканье,

Благо целого созданья —

Да живут у нас в сердцах.

Гете. Похоронная песня

На пустынный жизни край,

Где на мели мель теснится,

Где во мрак гроза ложися,

Цель стремленью поставляй.

Под печатями немыми

Много предков там лежит,

И холмами молодыми

Вместе прах друзей сокрыт.

Вразумись! да прояснится

И в эфир, и в ночь твой взор,

Да светил небесных хор

Для тебя соединится

с цепью радостных часов,

Что проводишь с беспечальным

Кругом близких, к вечным дальным

Отлететь всегда готов!

«Судия, духо́в правитель…»

Судия, духо́в правитель,

Мириад миров строитель,

Преклони на нас твой взор!

Мы во страхе ожидаем:

Что во тьме мы созидаем,

Да не будет нам в укор.

В горник стройными кругами,

Бесконечными мирами

Ты достойнее хвалим.

Но и в храмах сокровенных,

Бледным светом озаренных,

Имя мы твое светим.

О, воззри же на служенье

И пошли благословенье

На союзный труд наш ты!

Для земли досель сокрытый,

Да восстанет он открытый,

В блеске вечной красоты.

Жить твоею лишь хвалою

Мудрым целию одною

Неизменной предстоит.

На хваленье дух и силы

Посвятим мы до могилы:

Там нас смерть возвеселит!

«Жизнь хороша…»

Хор

Жизнь хороша!

Голос

Наружу нежными ростками

Из недр земли она бежит,

Ей солнце силу шлет лучами,

Роса питает, дождь растит.

Цветет — и любви наслажденье

В ней дышит и ярко цветет;

Оно-то законом творенья

В плодах себе чад создает.

Цветущую жизнь вы, где можно, щадите,

Созданной творцом красоты не губите:

И растений жизнь хороша!

Хор

Цветущую жизнь щадим мы, где можно;

Созданное богом для нас непреложно:

И растений жизнь хороша!

Хор

Жизнь хороша!

Голос

Но вот на лестнице творенья

Одушевленных тварей круг,

И им даны для наслажденья

И зоркий глаз, и чуткий слух.

Дано им искать себе радость и пищу,

Им плавать дано, и лежать, и ходить,

И двигаться вольно, и в мире жилище

Свободным избраньем себе находить.

Животную жизнь от мучений щадите,

От смерти ее, где возможно, храните.

И животных жизнь хороша!

Хор

Животную жизнь щадим мы, где можно;

Пусть будет ей смерть лишь закон непреложный:

И животных жизнь хороша!

Хор

Жизнь хороша!

Голос

Светлей сияет пламень вечный;

Он в духе ярко отражен:

Зане́ любовью бесконечной

Там с чувством ум соединен.

В нем чувство к прекрасному есть и благому,

И разум свободный для истины в нем,

И в безднах души одному лишь знакомо

Предчувствие связи его с божеством.

Высоко, высоко над целым созданьем:

Человека жизнь хороша!

Хор

Высоко, высоко над целым созданьем

Стоим мы достоинства ясным созданьем:

Человека жизнь хороша!

Хор

Жизнь хороша!

Голос

Прекрасна сил многообразных

Чудесно-стройная игра!

Прекрасна цепь деяний разных

С сознаньем правды и добра.

Спокойное гордо стремленье,

И дело для пользы людской,

И право на благословенье,

И сладкий, блаженный покой.

И духом, и сердцем, и чувством живите,

И жизнь вы земную не праздно пройдите:

Человека жизнь хороша!

Хор

И духом, и сердцем, и чувством живем мы,

И жизни дорогу не праздно пройдем мы:

Человека жизнь хороша!

Хор

Жизнь хороша!

Голос

Но часто жизни наслажденья

Средь горя недоступны нам;

Вотще течет слеза стремленья,

И сердце рвется пополам.

Обмануты лучшие сердца надежды,

И злобы свободно клевещет язык,

И полны слезами страдающих вежды,

И слышится дикий отчаянный крик.

О, помощь повсюду, где есть лишь мученья!

Пролейте повсюду бальзам утешенья!

Побежденная скорбь хороша!

Хор

По силам спешим мы на голос мученья,

Да даст нам победу над ним утешенье:

Побежденная скорбь хороша!

Хор

Жизнь хороша!

Голос

Но, ах! прекрасный свет затмится,

Поблекнет молодости цвет,

И сила жизни утомится,

И смолкнет радостей привет.

Как быстро людское стремленье,

К развернутым вечно гробам:

Мы плачем о мертвых… Мгновенье —

И мы уже, как они, уже там.

Надейтесь: не духу исчезнуть во прахе,

В бессмертие веру храните во страхе:

С упованием смерть хороша!

Хор

Надежда!.. Не духу исчезнуть во прахе;

В бессмертие веру храним мы во страхе:

С упованием смерть хороша!

Хор

Жизнь хороша!

Шиллер. Надежда

Говорят и мечтают люди давно

О времени лучшем, грядущем;

Им целью златою сияет оно —

За счастьем издавна бегущем;

И стареет мир, и яснеет опять, —

Человек продолжает всё лучшего ждать.

Надежда проходит с ним жизни путь,

Крылами ребенка лелеет,

Мечтами волнует юноши грудь,

Для старца и в гробе не тлеет,

Зане и ко гробу склонясь, утомлен,

Насаждает у гроба надежду он.

И то не обманчивый призрак пустой,

порождение мозга больного, —

Нам сердце так ясно шепчет порой:

Рождены мы для чего-то иного.

И что внутренний голос шепчет в тиши,

Не обманет живых упований души.

(1845)

Гете. Божественное

Прав будь человек,

Милостив и добр:

Тем лишь одним

Отличаем он

От всех существ,

Нам известных.

Слава неизвестным,

Высшим, с нами

Сходным существам!

Его пример нас

Верить им учит.

Безразлична

Природа-мать.

Равно светит солнце

На зло и благо,

И для злодея

Блещут, как для лучшего,

Месяц и звезды.

Ветр и потоки,

Громы и град,

Путь совершая,

С собой мимоходом

Равно уносят

То и другое.

И счастье так,

Скитаясь по миру,

Осенит то мальчика

Невинность кудрявую,

То плешивый

Преступленья череп.

По вечным, медяным,

Великим законам,

Все бытия мы

Должны невольно

Круги свершать.

Человек один

Может невозможное:

Он различает,

Судит и рядит,

Он лишь в минуте

Сообщает вечность.

Смеет лишь он

Добро наградить

И зло покарать

Цели́ть и спасать,

Всё заблудшее, падшее

К пользе сводить.

И мы бессмертным

Творим поклоненье,

Как будто людям,

Как в бо́льшем творившим,

Что́ в малом лучший

Творит или может.

Будь же прав, человек,

Милостив и добр,

Создавай без отдыха

Нужное, правое…

Будь нам их образом

Провидимых нами существ.

(Апрель 1845)

Гете. Покаяние

Боже правый, пред тобой

Ныне грешница с мольбой.

Мне тоска стесняет грудь,

Мне от горя не заснуть.

Нет грешней меня, — но ты,

Боже, взор не отврати!..

Ах, кипела сильно в нем

Молодая кровь огнем!

Ах, любил так чисто он,

Тайной мукой истомлен.

Боже правый, пред тобой

Ныне грешница с мольбой.

Я ту муку поняла,

И безжалостно могла

Равнодушно так молчать

И на взгляд не отвечать.

Нет грешней меня, — но ты,

Боже, взор не отврати!..

Ах, его терзала я,

И погиб он от меня.

Потерялся, бедный, он,

Умер он, похоронен.

Боже правый, пред тобой

Ныне грешница с мольбой.

(Апрель 1845)

Гете. Перемена

На камнях ручья мне лежать и легко, и отрадно…

Объятья бегущей волне простираю я жадно,

И страстно мне жаркую грудь лобызает она.

Умчит ее прихоть — тотчас набегает другая,

Всё так же прохладна, всё так же мне сердце лаская

И вечною мерой душа так блаженно полна.

К чему же безумно, к чему же печально и тщетно

Часы наслажденья, летящие так незаметно,

Ты мыслью о милой неверной начнешь отравлять?

О, пусть возвратится, коль можно, пора золотая:

Целует так сладко, целует так страстно вторая,

Как даже и первая вряд ли могла целовать.

(Апрель 1845)

Гете. Молитва парии

Вечный Брама, боже славы,

Семя ты всему единый,

И лишь ты единый правый…

Неужель одни брамины

Да богатые с раджами

Созданы тобою, боже,

Или звери вместе с нами

Рук твоих созданье тоже?

Правда, мы неблагодарны:

Нам худое подобает;

Всё, что смертно для свободных,

То одно нас размножает.

Так судить прилично людям, —

Но не в мнение людское,

А в тебя мы верить будем:

Правых нет перед тобою.

И к тебе мое моленье:

Приими меня как сына

И восстань соединенье

В том, что было б нам едино.

Для любви твоей нет меры,

И тебя не тщетно чту я:

В искупленьи баядеры,

Вечный Бра́ма, чуда жду я!

(1845)

Гете. На озере

И пищу свежую, и кровь

Из вольной жизни пью.

Природа-мать! ты вся любовь,

Сосу я грудь твою.

И мерно челн качает мой

То вниз, то вверх волна,

И горы, в облаках главой,

Встречают бег судна.

Что ты поникло, око?

Ты ли снова, сон далекий?

Славный сон, ты лишний здесь…

Здесь любовь, и жизнь здесь есть…

На волнах сверкают

Тысячи звездочек вдруг,

Облака впивают

Даль немую вокруг.

Утренний ветр обвевает

Дремлющий тихо залив.

Озера зыбь отражает

Много зреющих слив.

(1850)

Гете. Лесной царь

Кто мчится так поздно под вихрем ночным?

Это — отец с малюткой своим.

Мальчика он рукой охватил,

Крепко прижал, тепло приютил!

«Что всё личиком жмешься, малютка, ко мне?»

— «Видишь, тятя, лесного царя в стороне?

Лесного царя в венке с бородой?»

— «Дитятко, это туман седой».

«Ко мне, мой малютка, со мною пойдем,

Мы славные игры с тобой заведем…

Много пестрых цветов в моем царстве растет,

Много платьев златых моя мать бережет».

— «Тятя, тятя… слышишь — манит,

Слышишь, что тихо мне он сулит?»

— «Полно же, полно — что ты, сынок?

В темных листах шелестит ветерок».

«Ну же, малютка, не плачь, не сердись.

Мои дочки тебя, чай, давно заждались.

Мои дочки теперь хороводы ведут;

Закачают, запляшут тебя, запоют…»

— «Тятя, тятя, за гущей ветвей

Видишь лесного царя дочерей?»

— «Дитятко, дитятко… вижу я сам,

Старые ивы за лесом вон там».

«Ты мне люб… не расстанусь с твоей красотой;

Хочешь не хочешь, а будешь ты мой…»

— «Родимый, родимый… меня он схватил…

Царь лесной меня больно за шею сдавил…»

Страшно отцу. Он мчится быстрей.

Стонет ребенок, И всё тяжелей…

Доскакал кое-как до дворца своего…

Дитя ж был мертв на руках у него.

(1850)

Гете. «Единого, Лилли, кого ты любить могла…»

Единого, Лилли, кого ты любить могла,

Хочешь вполне ты себе и по праву…

Твой он вполне и единственно.

Ибо вдали от тебя мне

Жизни быстро стремительной

Всё движение шумное,

Словно легкий флер, сквозь который я

Вижу твой лик из-за облака,

И, приветливо-верный, он светит мне,

Как за радужным блеском сиянья полночного,

Вечные звезды сверкают.

(1851)

Гете. Певец

«Что там за песня на мосту

Подъемном прозвучала?

Хочу я слышать песню ту

Здесь, посредине зала!» —

Король сказал — и паж бежит…

Вернулся; снова говорит

Король: «Введи к нам старца!»

— «Поклон вам, рыцари, и вам,

Красавицы младые!

Чертог подобен небесам:

В нем звезды золотые

Слилися в яркий полукруг.

Смежитесь, очи: недосуг

Теперь вам восхищаться!»

Певец закрыл свои глаза —

И песнь взнеслась к престолу.

В очах у рыцарей гроза,

Красавиц очи — долу,

Песнь полюбилась королю:

«Тебе в награду я велю

Поднесть цепь золотую».

— «Цепь золотая не по мне!

Отдай ее героям,

Которых взоры на войне —

Погибель вражьим строям;

Ее ты канцлеру отдай —

И к прочим ношам он пускай

Прибавит золотую!

Я вольной птицею пою,

И звуки мне отрада!

Они за песню за мою

Мне лучшая награда.

Когда ж награда мне нужна,

вели мне лучшего вина

Подать в бокале светлом».

Поднес к устам и выпил он:

«О сладостный напиток!

О, трижды будь благословен

Дом, где во всем избыток!

При счастье вспомните меня,

Благословив творца, как я

Всех вас благословляю».

(1852)

Гете. «Кто со слезами свой хлеб не едал…»

Кто со слезами свой хлеб не едал,

Кто никогда от пелен до могилы,

Ночью на ложе своем не рыдал,

Тот вас не знает, силы.

Вы руководите в жизни людей,

Вы предаете их власти страстей,

Вы ж обрекаете их на страданье:

Здесь на земле есть всему воздаянье!

(1852)

Гете. «О, кто одиночества жаждет…»

О, кто одиночества жаждет,

Тот скоро один остается!

Нам всем одинаково в мире живется,

Где каждый — и любит, и страждет.

И мне не расстаться с глубоким,

Изведанным горем моим…

Пусть буду при нем я совсем одиноким,

Но все же не буду одним.

Одна ли подруга? Подходит

Украдкой подслушать влюбленный…

Вот так-то и горе стопой потаенной

Ко мне, одинокому, входит.

И утром, и ночью глубокой

Я вижу и слышу его:

Оно меня разве лишь в гроб одинокой

Положит совсем одного.

(1852)

Гете. Завет

Внутри души своей живущей

Ты центр увидишь вечно сущий,

В котором нет сомнений нам:

Тогда тебе не нужно правил,

Сознанья свет тебя наставил

И солнцем стал твоим делам.

Вполне твоими чувства станут,

Не будешь ими ты обманут,

Когда не дремлет разум твой,

И ты с спокойствием свободы

Богатой нивами природы

Любуйся вечной красотой.

Но наслаждайся не беспечно,

Присущ да будет разум вечно,

Где жизни в радость жизнь дана.

Тогда былое удержимо,

Грядущее заране зримо,

Минута с вечностью равна.

(1859)

Шиллер. Текла

Голос духа

Где теперь я, что теперь со мною,

Как тебе мелькает тень моя?

Я ль не всё закончила с землею,

Не любила, не жила ли я?

Спросишь ты о соловьях залетных,

Для тебя мелодии свои

Расточавших в песнях беззаботных?

Отлюбив, исчезли соловьи.

Я нашла ль потерянного снова?

Верь, я с ним соединилась там,

Где не рознят ничего родного,

Там, где места нет уже слезам.

Там и ты увидишь наши тени,

Если любишь, как любила я, —

Там отец мой чист от преступлений,

Защищен от бедствия бытия.

Там его не обманула вера

В роковые таинства светил;

Там всему по силе веры мера —

Тот, кто верил, к правде близок был.

Есть в пространствах оных бесконечных

Упованьям каждого ответ;

Ройся ты в своих сомненьях вечных —

Смысл глубокий — в грезах детских лет.

(Октябрь 1847)

Шиллер. Тайна воспоминания

Л.Ф.Г-ой

Вечно льнуть к устам с безумной страстью…

Кто ненасыщаемому счастью,

Этой жажде пить твое дыханье,

Слить с твоим свое существованье,

Даст истолкованье?

Не стремятся ль, как рабы, охотно,

Отдаваясь власти безотчетно,

Силы духа быстрой чередою

Через жизни мост, чтобы с тобою

Жизнью жить одною?

О, скажи: владыку оставляя,

Не в твоем ли взгляде память рая

Обрели разрозненно братья

И, свободны вновь от уз проклятья,

В нем слились в объятья?

Или мы когда-то единились,

Иль затем сердца в нас страстно бились?

Не в луче ль погасших звезд с тобою

Были мы единою душою,

Жизнию одною?

Да, мы были, внутренно была ты

В тех эонах — им же нет возврата —

Связана со мною… Так в скрижали

Мне прочесть — в той довременной дали —

Вдохновенья дали.

Не́ктара источники пред нами

Разливались светлыми волнами —

Смело мы печати разрешали,

В светозарной правды вечной дали

Гордо возлетали.

Оттого-то вся преда́нность счастью —

Вечно льнуть к устам с безумной страстью,

Это жажда пить твое дыханье,

Слить с твоим свое существованья

В вечное лобзанье.

Оттого-то, как рабы, охотно,

Предаваясь власти безотчетно,

Силы духа быстрой чередою

Через жизни мост бегут с тобою

Жизнью жить одною.

Оттого, владыку оставляя,

У тебя во взгляде память рая

Обрели — и, тяжкий гнет проклятья

Позабыв, сливаются в объятья

Вновь они, как братья.

Ты сама… пускай глаза сокрыты,

Но горят зарей твои ланиты;

Мы родные-из страны изгнанья

В край родной летим мы в миг слиянья

В пламени лобзанья.

(Ноябрь 1847)

Гейне. «Они меня истерзали…»

Они меня истерзали

И сделали смерти бледней, —

Одни — своею любовью,

Другие — враждою своей.

Они не мой хлеб отравили,

Давали мне яда с водой, —

Одни — своею любовью,

Другие — своею враждой.

Но та, от которой всех больше

Душа и доселе больна,

Мне зла никогда не желала,

И меня не любила она!

(1842)

Гейне. «Ядовиты мои песни…»

Ядовиты мои песни,

Но виной тому не я:

Это ты влила мне яду

В светлый кубок бытия.

Ядовиты мои песни,

Но виной тому не я:

Много змей ношу я в сердце —

И тебя, любовь моя.

(1842)

Гейне. «Страдаешь ты, и молкнет ропот мой…»

Страдаешь ты, и молкнет ропот мой;

Любовь моя, нам поровну страдать!

Пока вся жизнь замрет в груди больной,

Дитя мое, нам поровну страдать!

Пусть прям и смел блестит огнем твой взор,

Насмешки вьется по устам змея,

И рвется грудь так гордо на простор,

Страдаешь ты, и столько же, как я.

В очах слеза прокрадется порой,

Дано тоске улыбку обличать,

И грудь твоя не сдавит язвы злой…

Любовь моя, нам поровну страдать.

(Январь 1844)

Гейне. «Жил-был старый король…»

Жил-был старый король,

С седой бородою да с суровой душою,

И — бедный старый король —

Он жил с женой молодою.

И жил — был паж молодой,

С головой белокурой да с веселой душою…

Носил он шлейф золотой

За царской женой молодою.

Есть старая песня одна —

Мне с самого детства ее натвердили:

Им гибель обоим была суждена —

Друг друга они слишком любили.

(1844)

Гейне. «Пригрезился снова мне сон былой…»

Пригрезился снова мне сон былой…

Майская ночь — в небе листы зажглися…

Сидели мы снова под липой густой

И в верности вечной клялися.

То были клятвы и клятвы вновь,

То слезы, то смех, то лобзанье было…

Чтобы лучше я клятву запомнил, ты в кровь

Мне руку взяла — укусила.

О милочка с ясной лазурью очей,

О друг мой и злой, и прелестный!

Целоваться, конечно, в порядке вещей,

Но кусаться совсем неуместно.

(1853)

Гейне. «Не пора ль из души старый вымести сор…»

Не пора ль из души старый вымести сор

Давно прожитого наследия?

Я с тобою, мой друг, как искусный актер,

Разыгрывал долго комедию.

Романтический стиль отражается во всем

(Был романтик в любви и искусстве я),

Палладинский мой плащ весь блистал серебром,

Изливал я сладчайшие чувствия.

Но ведь странно, что вот и теперь, как гожусь

Уж не в рыцари больше-в медведи я,

Всё какой-то безумной тоскою томлюсь,

Словно прежняя длится комедия.

О мой боже, должно быть, и сам я не знал,

Что был не актер, а страдающий

И что, с смертною язвою в груди, представлял

Я сцену: «Боец умирающий».

(1853)

Переводы с французского

Беранже. Сильфида

Пускай слепой и равнодушный

Рассудок мой не признает,

Что в высях области воздушной

Кружится сильфов хоровод..

Его тяжелую эгиду

Отринул я, увидя раз

Очами смертными сельфиду…

И верю, сильфы, верю в вас!

Да! вы родитесь в почке розы,

О дети влаги заревой,

И ваши я метаморфозы

В тиши подсматривал порой…

Я по земной сильфиде милой

Узнал, что действовать на нас

Дано вам благодатной силой…

И верю сильфы, верю в вас!

Ее признал я в вихре бала,

Когда, воздушнее мечты,

Она, беспечная, порхала,

Роняя ленты и цветы…

И вился ль локон самовластный,

В корсете ль ленточка рвалась —

Всё был светлей мой сильф прекрасный…

О сильфы, сильфы, верю в вас!

Ее тревожить рано стали

Соблазны радостного сна…

Ребенок-баловень, она,

Ее вы слишком баловали.

Огонь виднелся мне не раз

Под детской шалостью и ленью…

Храните ж вы ее под сенью…

Малютки-сильфы, верю в вас!

Сверкает ум живой струею

В полуребячьей болтовне.

Как сны, он ясен, что весною

Вы часто навевали мне…

Летать с ней — тщетные усилья:

Она всегда обгонит нас…

У ней сильфиды легкой крылья…

Малютки-сильфы, верю в вас!

И что ж? Ужели перед взором,

Светла, воздушна и легка,

Как чудный гость издалека,

Она мелькнула метеором,

В отчизну сильфов унеслась

Царить над легкою толпою

И к нам не спустится порою?

О сильфы, сильфы, верю в вас!

(Между 1845 и 1859)

Беранже. Начнем сызнова

Я счастлив, весел и пою;

Но на пиру, в чаду похмелья,

Я новых праздников веселья

Душою планы создаю…

Головку русую лаская,

Вином бокалы мы нальем,

Единодушно восклицая:

«О други, сызнова начнем!»

Люблю вино, люблю Лизету, —

И возле ложа создан мной

Благословенному Моэту

Алтарь достойный, хоть простой…

Лизета любит сок шипящий,

И мы чуть-чуть лишь отдохнем:

«Что ж, — говорит, лобзая чаще, —

Давай же сызнова начнем!»

Пируйте ж, други! Позабудем,

Что скоро надо перестать,

Что ничего не в силах будем

Мы больше сызнова начать…

Покамест, с жизнию играя,

Мы пьем и весело поем,

И, страстно красоту лобзая,

Мы скажем: «Сызнова начнем!»

(Между 1845 и 1849)

Беранже. Мой челнок

Витая по широкой

Равнине вольных волн,

Дыханью бурь и рока

Покорен ты, мой челн!

Зашевелиться ль снова

Наш парус, — смело в путь!

Суденышко готово,

Не смейте, вихри, дуть!

Суденышко готово —

Плыви куда-нибудь!

Со мною муза песен,

Плывем мы да поем,

И пусть челнок наш тесен,

Нам весело вдвоем…

Споем мы; да и снова

Пускаемся в наш путь…

Суденышко готово,

Не смейте, вихри, дуть!

Суденышко готово,

Плыви куда-нибудь!

Пусть никнут под грозою

Во прахе и в пыли

Могучей головою

Могучие земли..

Я в бурю — только снова

Успею отдохнуть!

Суденышко готово,

Не смейте, вихри, дуть!

Суденышко готово,

Плыви куда-нибудь!

Когда любимый Фебом

Созреет виноград,

Под синим южным небом,

В отраду божьих чад…

На берегу я снова

Напьюсь, и смело в путь…

Суденышко готово..

Не смейте, вихри, дуть!

Суденышко готово,

Плыви куда-нибудь!

Вот берега иные:

Они меня зовут…

На них полунагие

Киприду девы чтут..

К устам я свежим снова

Устами рад прильнуть…

Суденышко готово…

Не смейте, вихри, дуть!

Суденышко готово,

Плыви куда-нибудь!

Далеко за морями

Страна, где лавр растет…

Играя с парусами,

Зефир на брег зовет…

Встречает дружба снова…

пора и отдохнуть…

Пускай судно готово…

Ты, вихорь, можешь дуть…

Пускай судно готово,

Но мне не плыть уж в путь!

(Между 1846 и 1859)

Беранже. Падучие звезды

«Ты, дед, говаривал не раз…

Но вправду, в шутку ли — не знаю,

Что есть у каждого из нас

Звезда на небе роковая…

Коль звездный мир тебе открыт

И глаз твой тайны в нем читает,

Смотри, смотри: звезда летит,

Летит, летит и исчезает…»

— Хороший умер человек:

Его звезда сейчас упала….

В кругу друзей он кончил век,

У недопитого бокала.

Заснул он с песнею, — и спит,

И в сладких грезах умирает.

— Смотри, смотри: звезда летит,

Летит, летит и исчезает!

— «Дитя, то быстрая звезда

Новорожденного вельможи…

Была пурпуром обвита

Младенца колыбель — и что же?

Она пуста теперь стоит,

И лесть пред нею умолкает…»

— Смотри, смотри: звезда летит,

Летит, летит и исчезает.

— «Зловещий блеск, душа моя!

Временщика душа скатилась:

С концом земного бытия

И слава имени затмилась…

Уже врагами бюст разбит,

И раб кумир вот прах свергает!..»

— Смотри, смотри: звезда летит,

Летит, летит и исчезает!

— «О плачь, дитя, о, горько плачь!

Нет бедным тяжелей утраты!

С звездою той угас богач…

В гостеприимные палаты

Был братье нищей вход открыт,

Наследник двери затворяет!»…

— Смотри, смотри: звезда летит,

Летит, летит и исчезает.

— «То-мужа сильного звезда!

Но ты, дитя мое родное,

Сияй, смиренная всегда

Одной душевной чистотою!

Твоя звезда не заблестит,

О ней никто и не узнает…

Не скажет: вон звезда летит,

Летит, летит и исчезает!»

(Между 1845 и 1859)

Беранже. Самоубийство

Их нет, их нет! Еще доселе тлится

На чердаке жаровни чадный дым…

Цвет жизни их едва успел раскрыться

И подкошён самоубийством злым.

Они сказали: «Мир объят волнами. —

Корабль старинный, он не будет цел..

Матросы в страхе, кормчий побледнел, —

Скорей же вплавь искать спасенья сами!»

И, смело путь пробивши в мир иной,

Они туда ушли рука с рукой.

Больные дети! слышали давно ли

Вы над собой напевы детских лет?

Пусть рано вы вкусили тяжкой доли,

Но подождите: будет и рассвет!

Они сказали: «Пусть пора проходит:

Не нам сбирать здесь жатву, другим…

И не для нас светило дня восходит…»

И, смело путь пробивши в мир иной,

Они туда ушли рука с рукой.

Больные дети! Вы оклеветали

Земную жизнь, не вызнавши вполне,

Вы в горькой чаше бытия на дне

Любви святого перла не видали!

Они сказали: «Серафимов сон —

Любовь! — ей песни пела наша лира…

Рассеян сон, алтарь наш осквернен,

Мы видели падение кумира…»

И, смело путь пробивши в мир иной,

Они туда ушли рука с рукой.

Больные дети! Но, взмахнув руками,

Вы, как орлы, могли с гнезда вспорхнуть…

И в вышине, кружась над облаками,

Пробить к светилу славы вольный путь…

Они сказали: «Лавр истлеет прахом,

И прах развеет по ветру вражда,

И нас везде найдет она, куда

Не подняли б нас крылья вольным взмахом…»

И, смело путь пробивши в мир иной,

Они туда ушли рука с рукой.

Больные дети! Гнет печальной жизни

Во имя долга вы б могли сносить…

Вы мать нашли бы нежную в отчизне,

Она могла вас знаменем прикрыть.

Они сказали: «Знамя это кровью

Обагрено, напрасно пролитой,

Но куплено ли счастье кровью той?

Иной мы любим родину любовью…»

И, смело путь пробивши в мир иной,

Они туда ушли рука м рукой.

Больные дети! Может быть, хуленья

Нашептывал в час смертный ваш язык…

Но светит луч во тьме ожесточенья,

отец любви страданий внемлет крик…

Они сказали: «Пусть же остается

Святынею господне имя нам:

Не будем ждать, пока душевный храм

Сомнением в основах потрясеся…»

И, смело путь пробивши в мир иной,

Они туда ушли рука с рукой.

Отец любви! Прости им ослепленье…

Душевных мук был эхом ропот их,

Не ведали они, что в круг творенья

Мы посланы не для себя одних.

О, для чего я не пророк, чтоб людям

Я мог поведать голосом живым:

«Любить и быть полезными другим

Для наслажденья собственного будем…»

Но, смело путь пробивши в мир иной,

Они туда ушли рука с рукой!

(Между 1845 и 1859)

Беранже. Наполеоновский капрал

Марш, марш — вперед! Идти ровнее!

Держите ружья под приклад…

Ребята, целиться вернее,

Не тратить попусту заряд!

Эх! я состарился на службе,

Но вас я, молодых солдат,

Старик капрал, учил по дружбе…

Ребята, в ряд! не отставать,

Не отставать,

Не унывать,

Вперед — марш, марш! не отставать!

Загнул не в час дурное слово

Мне офицерик молодой…

Его я — хвать, дружка милова…

Мне значит: смерть! закон прямой!

С досады смертной, с чарки рому

Руки не мог я удержать;

Погасла трубка… Затянуся,

Черт побери в последний раз!

Дошли до места… Становлюся…

Но не завязывать мне глаз!

За труд прощения прошу я,

Чур только низко не стрелять…

Веди нас бог в страну родную;

Ребята, в ряд! не отставать,

Не отставать,

Не унывать,

Вперед, марш — марш! не отставать!

(Между 1845 и 1859)

Беранже. Воспоминания народа

Под соломенной крышей

Он по преданиям живет,

И доселе имя выше

Чтит едва ли чье народ.

И, старушку окружая

Вечерком, толпа внучат

«Про былое нам, родная,

Расскажи, — ей говорят. —

Пусть для нашего он края

Был тяжел, — что нужды в том?

Да, что нужды в том?

Вспоминает, золотая,

Всё народ об нем!»

— «Проезжал он здесь с толпою

Чужестранных королей…

Молода я и собою

Недурна была — ей-ей!

Поглядеть хотелось больно:

Стала я невдалеке…

Был он в шляпе треугольной,

В старом сером сюртуке…

Поравнялся лишь со мною,

„Здравствуй!“ — ласково сказал…

Так вот и сказал…»

— «Говорил, значит, с тобою

Он, как проезжал?»

«А потом в Париже вскоре

Я была… Пошла в собор…

В Нотрэ-Дам, в большом соборе,

Был и он, и целый двор.

Праздник был тогда великий,

Все в наряде золотом…

Раздавались всюду клики:

„Милость божия на нем!“

Был он весел; поняла я:

Сына бог ему послал,

Да сынка послал…»

— «Экий день тебе, родная,

Бог увидеть дал!»

— «Но когда в страну родную

Чужестранцев бог наслал

И один за дорогую

Он за родину стоял…

Раз, вот эдакой порою,

Стук в ворота… К воротам

Выхожу: передо мною —

Он стоит, смотрю: он сам!

„Боже мой! война какая!“ —

Он сказал — и тут вот сел»…

— «Как! сидел он тут, родная?»

— «Тут вот и сидел!

„Дай мне есть“, — сказал… Подать я —

Подала что́ бог послал…

У огня сушил он платье,

Кушал — а потом он спал…

Как проснулся, не могла я

Слез невольных удержать…

Он же точно утешая,

Обещал врагов прогнать.

А горшок тот сберегла я,

Из которого он ел,

Суп простой наш ел…»

«Цел горшок тот, цел, родная?

Говори ты: цел?»

— «Отвезли его в безвестный,

Дальний край: свою главу

Он сложил не в битве честной —

На пустынном острову.

Даже — верить ли? — не знали…

Всё ходил в народе слух:

Скоро, скоро из-за дали,

Грозный он нагрянет вдруг…

Тоже, плача, всё ждала я,

Что его нам бог отдаст,

Родине отдаст…»

— «Бог за слезы те, родная,

Бог тебе воздаст!»

(Между 1845 и 1859)

Мюссе. Люси

Друзья мои, когда умру я,

Пусть холм мой ива осенит…

Плакучий лист ее люблю я,

Люблю ее смиренный вид,

И спать под тению прохладной

Мне будет любо и отрадно.

Одни мы были вечером… я подле

Нее сидел… она головкою склонилась

И белою рукой в полузабвеньи

По клавишам скользила… точно шепот

Иль ветерок по тростнику скользил

Чуть-чуть — бояся птичек разбудить.

Дыханье ночи, полной неги томной,

Вокруг из чащ цветочных испарялось;

Каштаны парка, древние дубы

С печальным стоном листьями шумели.

Внимали ночи мы: неслось в окно

Полуоткрытое весны благоуханье,

Был ветер нем, пуста кругом равнина…

Сидели мы задумчивы, одни,

И было нам пятнадцать лет обоим;

Я на Люси взглянул… была она

Бледна и хороша. О, никогда

В очах земных не отражалась чище

Небесная лазурь… Я упивался ею.

Ее одну любил я только в мире,

Но думал я, что в ней люблю сестру…

Так вся она стыдливостью дышала;

Молчали долго мы… Рука моя коснулась

Ее руки — и на челе прозрачном

Следил у ней я думу… и глубоко

Я чувствовал, как сильны над душой

И как целительны для язв души

Два признака нетронутой святыни —

Цвет девственный ланит и сердца юность.

Луна, поднявшись на небе высоко,

Вдруг облила ее серебряным лучом…

В глазах моих увидела она

Прозрачный лик свой отраженным… кротко,

Как ангел, улыбнулась и запела.

Запела песнь, что трепет лихорадки,

Как темное воспоминанье, вырывал

Из сердца, полного стремленья к жизни

И смерти смутного предчувствия… ту песню,

Что перед сном и с дрожью Дездемона,

Склоняяся челом отягощенным,

Поет во тьме ночной, — последнее рыданье!

Сначала звуки чистые, полны

Печали несказанной, отзывались

Томительным каким-то упоеньем;

Как путник в челноке, на волю ветра

Отдавшись, по волнам несется беззаботно,

Не зная, далеко иль близко берег,

Так, мысли отдаваясь, и она

Без страха, без усилий по волнам

Гармонии от берегов летела…

Как будто убаюкиваясь песнью…

(1852)

Мюссе. Уста и чаша (Сцены)

1. Из пролога

Любить и пить, за дикими зверями

Охотиться — вот жизнь сынов Тироля,

Как горные орлы, как воздух горный,

Свободных… Чудный мир, где на равнины —

На океан с горами вместо волн —

Смотреть не хочет солнце… Чудный мир,

Сочувствий полный весь и эха полный!.. Ты не хуже

Италии, развратной Мессалины

В лохмотьях нищенских, давно поблекшей

От оргий и продажных поцелуев…

И я тебя люблю за то, что белых

Твоих покровов не срывал никто,

К тебе нейдут толпами, как в Неаполь,

И чичероне всех красот твоих

Наперечет не знают. Засыпает

Свободно снег твои нагие плечи.

Тебя люблю я, о Тироль, — и если

Исчезнет вовсе девственная прелесть

С лица земли, я поклонюсь статуям

2

Хор

Бледна, как любовь, и омыта слезами

Среброногая ночь на поля снизошла —

Поднялися туманы, слились с небесами…

К наслаждению время! Заря его — мгла.

Благосклонна была на охоте Дианою,

И под грузом добычи едва мы идем…

Пируют уж братья при звоне стакана,

Под этим же кровом и мы отдохнем…

Бога, Франк, не гневи — смиряться нам надо:

Человек без терпенья — без масла лампада…

О Франк! честолюбье тебя пожирает —

Стыдишься ты бедности жалкой своей;

Тебя ненасытная гордость терзает,

Подобных себе ты не терпишь людей.

Говори: хоть отца, хоть отчизну святую

Ты способен любить или нет?

Ты встречаешь ли утром зарю золотую

И садишься ль с молитвой за скромный обед?

3

Хор

Как повапленный гроб ты в гордыне своей,

Ты грозишься на небо, грозясь на людей.

Но напрасно с хулою и пеной в устах

Ты восстал на того, кто живет в небесах:

Он тебя не заметит,

Он тебе не ответит.

Да и вправе ль хулить ты?..

Так пал серафим.

Низверженный с неба хулитель,

Всех падших верховный властитель.

4

Франк

Не бесполезное безумство сделал я!

Меня винили в гордости и лени,

И были правы! Хижина моя

Была бы гробом мне: она — мое наследство

И к четырем ее стенам

Я в двадцать лет успел привыкнуть крепко;

Ну, я зажег ее и ухожу,

Себя и тень свою сжигаю я

И развеваю прах по ветру вместе

С соломенною крышей… Дуйте, дуйте

Вы, северные ветры: по ночам

Недаром вы в мои свистали окна!

К вам, к вам иду я, братья: отдаю

Вам голову я буйную свою.

5

Девушка

Добрый вечер, Франк! Куда ты?.. Никого с тобой!

Где ж верных гончих стая, неразумный горец мой?

Франк

Добрый вечер, Дейдамия! Где же мать твоя?

И куда идешь так поздно ты, разумная моя?

Девушка

Я вот шла путем — дорогой — незабудок нарвала:

Только жаль, они завяли, я букет не сберегла,

Коли хочешь, — ты на счастье их возьми с собой.

(Бросает ему букет)

Франк (Один, подымая букет)

Как бежит она, резвушка!.. Рядом мать жила со мной,

На моих глазах взросла она… Прощай же! так и быть!

А ведь вот — она могла бы, может быть, меня любить!

(Уходит)

6.

Странио

Долой с дороги, нищий! дай проехать!

Франк

Постой, дай только встать и берегись!

Странио

Скорей, собака, иль не встанешь с места.

Франк

Приятель всадник! нет тебе проезда.

Меч наголо скорей, иль ты погиб.

Ну, защищайся!

Дерутся. Странио падает.

Бельколоре

Как тебя зовут?

Франк

Карл Франк.

Бельколоре

Ты славный малый, славно дрался.

Откуда?

Франк

Из Тироля.

Бельколоре

Мне восемнадцать лет. Тебе?

Франк

Мне двадцать.

Бельколоре

Едем ужинать ко мне!

7.

Франк

Из всех пружин машины мировой

Тончайшая, важнейшая пружина,

О золото, всеобщее начало,

Слеза у солнца вырванная — сила

Единая и вечная; Медуза,

Преобращающая сердце в камень

И в тленный прах невинности покров,

Великий искуситель, ключ желаний,

Дай на себя вполне налюбоваться!

О, говори, что благо, честь —

Слова, лишенные значенья,

Души пустые сновиденья

И что в тебе лишь правда есть

О, говори, что нет желаний,

Нет прихотей безумных на земле,

Каких бы жертв и злодеяний

Они с собой ни принесли,

Которых бы с собой не прикрыла,

Не узаконила твоя, о демон, сила…

Иным не снилось и во сне,

Что наяву дается мне.

С каким восторгом, взором жадным

Впиваюсь в кучи злата я.

И с чувством злобным и отрадным

Твержу, что сила та — моя.

Пройдут века — и не одна планета

Свершит свой путь, — подобный же удел

Невиданным останется для света…

О нем и грезить я не смел.

Как мне становится понятно,

Что даже умирающим приятно,

На золото глядеть,

Что можно век над ним сидеть,

Боязнью за него терзаться,

С безумной страстию металлом любоваться,

Сундук обнявши, умереть…

(Считает.)

Пятнадцать тысяч деньгами — и много

Расписок… Вот так счастье, признаюсь!

Что было бы со мной сегодня, завтра,

Когда б я Странио не встретил на пути?

Вельможу убиваю и беру

Его любовницу; у ней я напиваюсь,

Ведут меня в игорный двор; конечно,

Я проиграл б трезвый… но везет

Мне пьяному… Выигрываю!.. Счастье!

(Отворяет окно)

Желал бы я, чтоб под окном прошел

Вчерашний Франк… Чтоб Франк, богач, властитель

Палат великолепных и сокровищ,

Увидел там внизу другого Франка —

Охотника несчастного, бедняжку

Голодного и со впалыми щеками,

И бросил золота ему —

Вот, мол, Франк, возьми, несчастный нищий.

(Берет горсть золота.)

Мне, право, кажется теперь, что нет

Ни на земле, нив небе ничего,

Что стоило б желанья моего,

Что с дня вчерашнего принадлежит мне свет.

(Уходит.)

8. Песня горцев

Охотник мой смелый, что видишь вдали?..

Собаки обнюхали след по земле:

Вставайте, друзья, — проснулся олень.

Красотка моя сияет, как день,

Олень встрепенулся, олень бежит —

Красотку мою господь сохранит.

Олень убежал от стаи в леса,

У красотки моей — словно звезды глаза,

Галлали, Галлали — настигнут олень,

Красотка моя сияет, как день!

9.

Хор

Не придет уже он на веселый наш зов,

Окружен своей сворой охотничьих псов,

Не будет могучими рвать он руками

Оленя за скромною трапезой с нами,

Не будет из чаши он, общей для всех,

Пить наш горный, девственный снег!

10.

Бельколоре

Спи, бедный юноша, предайся неге,

До завтра спит на груди моей:

Ты телом ослабел; восходит день,

А сон смежает очи голубые.

Франк

Нет — то не день! Не сплю я, а сгораю…

О Бельколоре! пламя жжет меня,

Томится сердце жаждою любви, —

Что мне до дня, до ночи и до неба?

Бельколоре

О Карло, Карло! голова твоя

Склоняется мне на руки: у чаши

Восторгов засыпаешь ты, несчастный,

И мысль твоя — далеко от меня.з

Франк

Да, день встает… о милая моя,

Я умираю… Да! бессилен я и болен,

Я — тень лишь самого себя, одно лишь

Пустое отраженье: ночью мне

Мерещится мой призрак… Боже, боже!

Я молод был вчера — а нынче стар!

И красота твоя — моя могила,

Твои лобзанья — ступени к гробу,

И прядь кудрей твоих — мой саван гробовой.

Задуй свечу, открой скорей окно,

Дай мне взглянуть, в последний раз, быть может,

На солнце, дай проститься с этим небом…

. . . . . . . . . . . . . . .

Бельколоре (Вздыхая)

Ах, не всегда жила я так, как ты,

Быть может, думаешь… Мое семейство

Когда-то во Флоренции цвело;

Несчастье разорило нас, несчастье

Моей виною жизни: не была я

Для этой жизни создана.

Франк (Отворачивается)

Всё та же,

Всё та же песня вечно от двадцатой,

Которою приходится спросить!

Ужели есть глупцы, чтоб верить им?

О боже мой! в какую грязь попал я!

Признаться, думал я, что эта поумней!

Бельколоре

Когда скончался батюшка…

Франк

Довольно!

Мне Джулия доскажет остальное,

Как только встречу я ее в харчевне!

11.

Хор

Как гонимы ураганом

С гор, увенчанных туманом,

Низвергаются снега,

Так мы с кличем, с барабаном

Устремлялись на врага.

Ни преграды, ни препоны

Не спасли от нас Кантоны…

Благородные бароны,

Свив победные знамена,

С торжеством идут назад.

Вставай же, вставай же, охотник лесной,

Вставай же, сын Рейна, боец удалой,

Тяжелые латы скорее снимай,

Гостей принимай да детей обнимай!

Стойте, братья, вот палаты,

Где Великий Франк живет, —

Целовал его, как брата,

Седовласый император,

Увенчал его народ.

И теперь еще у входа

Ждет кругом толпа народа,

Как он ужинать пойдет.

По заслугам честь герою —

Честь за славные дела:

Вырвал смело он из бою

Знамя Черного Орла.

Не раз исчезал он средь дыму и тьму,

Погибшим считали его уж не раз,

Но, подобно пловцу удалому,

Что ныряет из волн, — так вдруг среди нас

Под тучею ядер, под градом картечи

Являлся он снова властителем сечи.

И случай иль бог его спас,

Пули все мимо летали, —

Хоть близко его целых три прожужжали,

Лишь шпоры окрасил он кровью своей.

Но кто эта женщина, братья скажите?

По плечам ее волны кудрей…

Куда вы, красотка, так быстро бежите?

12.

Франк

Дорогою и шумом утомленный,

Сегодня я от лагеря отстал,

Томимый жаждою, усталый, запыленный,

На берегу источника я стал.

А на траве лежала предо мною

И сладким сном красавица спала…

Ее я знаю: мать ее была

Моей соседкой, Гюнтер; и с тоскою

Я вспоминал, как жизнь моя текла

Спокойно с ними. Девочка спала

С полуоткрытыми устами.

(Как розы, раскрываются уста

Беседовать с ночными небесами.)

Святыней девственной дышала красота,

Травой и сельскими цветами

Покрыты были плечи. Что во сне,

Что в светлом детском сне ей грезилось — не знаю,

Но с песнею, казалось мне,

Заснула девочка играя!

И песня та порхала на устах,

Как птичка легкая на полевых цветах.

Одни мы были: взял ее я руки,

Не разбудив ее, я наклонился к ним…

О Гюнтер!.. и прижал к устам своим,

И, как дитя, я зарыдал от муки!..

13.

Три пустынника

Господь на тьмы обитель обращает

Пылающий свой взор,

И, правосудный, изрекает

Он злым и добрым приговор,

Зане лишь он единый знает,

Кто прав, кто осужден,

И смерть на смертных посылает,

И мертвецов велит считать ей он.

Хор

Согрешил я, владыко, преступил твой закон.

Пустынники

Он битве рек глаголом власти:

«Сочти твоих борцов,

Которых гроб в широкой пасти

Пантер и львов,

И победил ли, пал ли правый,

Сочти, лишь меч вложен в ножны,

Всех падших словно дождь кровавый

И на поля и на холмы».

Хор

Искушенью, владыко, подвержены мы.

Пустынники

Приидет день. Реку глагол громовый,

Обильный ужасом, суда и гнева слово,

И остановится движенье естества,

Свинцом свернется неба синева,

И кости плотию оденутся из праха,

И бездна возвратит в день оный мертвецов.

Возопиют они от страха:

Спаси, спаси нас, бог отцов.

Хор

И будет плач и скрежет зубов!

14.

Франк

Вот, вот она, развратная сирена,

Машина, изобретенная чертом,

Чтоб в людях силы истощать, и кровь

Высасывать, и чувства притуплять.

Что за атмосфера вокруг нее разлита!

Она мертвит и поглощает силы,

Сама же все прекрасней и прекрасней!.. Всегда

Ее в объятьях сжимая, умереть

Желал я… О, беда тому, кто раз

Дозволил в сердце заползти разврату!

Сосуд глубокий — девственное сердце.

Когда впервые попадет туда

Вода нечистая, то целым морем

Ее со дна не смоешь… безысходна

Та бездна, и на дне ее — пятно.

15.

Франк

Нет, не хочу я умирать;

Я здесь, природа, пред тобою

Стою с подъятой головою,

На празднество твое пришел я пировать.

Я голоден — изволь же угощать!

(…)

Великолепный божий мир, созданье

Безмерное! везде ли так наго ты?

Скажи мне, мать безумная, зачем

Меня ты мучишь этой жаждой вечной,

Когда сама не знаешь, где источник

Живой воды?.. Есть для травы роса

И пища для орла… Что ж сделал я?

За что меня забыла?.. «Видно, было

Так нужно», — пусть так скажут старики;

А мне — мне двадцать лет!

(…)

О! если ты умрешь, надежды ангел,

В последний раз приди ко мне на сердце,

Последний поцелуй мне дай, скажи

Последнее прости! Я молод, жизнь люблю я:

Вступись же за меня, проси у неба

Хоть капли для увядшего цветка;

И вместе будем мы, прекрасный ангел,

С тобою жить, и вместе мы умрем!

16.

Дейдамия

Плетите венок мне, подруги мои,

И грезы мои увенчайте цветами,

Накиньте покров на томленье любви…

Мой милый придет — лишь солнце зайдет за горами.

Подруги

Дева гор, мы тебя провожаем,

Покидает нас счастье с тобой,

Мы слезами венок обливаем,

Мы из нашей гирлянды теряем

Тебя — наш цветок дорогой.

Женщины

Мы к воину, дева, тебя приведем,

И скинем с тебя мы девичий покров.

И скоро от странных, таинственных слов

Рука затрепещет под брачным кольцом.

Подруги

Эхо — песни в горах не услышит твоей,

Полотна не раскинешь под медными львами,

У которых из пасти стремится ручей,

Снег простится с твоими следами.

Женщины

Как сияет чело твое ясное

Красотою желанья и счастия!

Тебя ждет, Диана прекрасная,

Твой охотник с безумною страстию.

Дейдамия

А мне тяжело, о подруги мои,

Коль я хороша — вы скажите ему,

Коль я хороша — я достойней любви

И счастия милому больше я дам моему,

Но с прекрасной бессмертною я не сходна,

Как она же, я только бледна,

Побледнели от горя ланиты; текли

По ним мои слезы, и плакало все на земли,

Казалось, со мной, когда Карл убежал…

Вы скажите ему, как меня он терзал!

Вы скажите про слезы любви,

Вы скажите, подруги, сестрицы мои.

Горцы

Не умер Франк… То слух лишь был,

И тот, кто слух тот распускал,

С медведя шкуру продавал,

А сам медведя не убил.

Но только шутку ж Франк сыграл!

И их он славно одолжил.

Так некогда, как Геркулес

Фарнезский в Тибр низвержен был,

На пьедестал его залез

Другой, и всякий находил,

Что новый лучше и статней.

Нет ничего толпы глупей.

Но вышел вновь колосс из вод

И с самозванцем рядом стал,

И разом старого узнал

Кругом столпившийся народ.

Так ожил Франк. Не прежний он —

Ленивый, мрачный и больной…

Он вырос телом и душой

Веселый, всякому поклон

И речь приветная в устах;

Он храбр, и молод, и здоров.

Забыли о его грехах,

С ним всякий чокнуться готов.

Сегодня с Дейдамией он

Навеки будет обручен.

Что за девчонка, боже мой,

Как он любим ее душой!

(Уходят.)

Франк

И ты меня ждала, моя Маметта,

Считала ты с тоскою день за днем,

Сидела пригорюнясь на пороге.

Дейдамия

О милый, милый! плакала Маметта!

Франк

День уходил за днем… восход и ночь

Тебя равно встречали на тропинке,

Далеко был твой Карл — а ты, как счастье,

Сидела и ждала его у дома.

Дейдамия

Как бледен ты, как голос изменился!

Что делал ты вдали от нас так долго?

Уж матушка совсем отчаялась в тебе,

Но думал ты о нас, скажи по правде?

Франк

Несчастного глупца я знал когда-то;

Он прозывался Франком. Нелюдим…

Он был противен всем своим соседям;

От бедности, от голоду, от горя

Его глаза глубоко впали — кости

Да кожа был он весь. Под страшным гнетом

Презренья он сгорбился — и стыд,

Сопутник бедности, следил за ним повсюду;

Он враждовал с законами вселенной,

Ходил печально, медленно, как старый

Пастух лениво тащится за стадом,

Бродил он по лесам да по горам,

Разбоем жил, отвергнутый повсюду,

Свою судьбу он вечно проклинал.

Как под секирою, всегда склонивши шею,

Похож он был на вора, или хуже

Еще — на нищего, который робко

Дрожит пред преступлением, храня

Один лишь этот страх в себе, в замену

Всего добра… Вот что за человек,

Которого знавал я, о Маметта.

Примечания

1

Пусть тебя приветствует тот, кому оказали несправедливость (франц.) — Ред.

n_1

2

О, кто бы вы ни были, юноша или старик, богач или мудрец.

В. Гюго (фр.).

n_2

3

Старинная сказка? но вечно останется новой она

(немецк., перевод А. Н. Плещеева) — Ред.

n_3

FB2 document info

Document ID: 72e3de71-b468-4ed1-a236-72869feb35ca

Document version: 2.01

Document creation date: 04 August 2011

Created using: FictionBook Editor Release 2.6 software

Document authors :

- fb2design

About

This book was generated by Lord KiRon's FB2EPUB converter version 1.0.45.0.

Эта книга создана при помощи конвертера FB2EPUB версии 1.0.45.0 написанного Lord KiRon.

http://www.fb2epub.net

https://code.google.com/p/fb2epub/

Table of Contents

Павел Громов. Аполлон Григорьев

Стихотворения

Е.С.Р

«Нет, за тебя молиться я не мог…»

Доброй ночи

Обаяние

Комета

«Вы рождены меня терзать…»

«О, сжалься надо мной!..Значенья слов моих…»

Волшебный круг

«Нет, никогда печальной тайны…»

«Над тобою мне тайная сила дана…»

К Лавинии («Что́ не тогда явились в мир мы с вами…»)

Женщина

К Лавинии («Для себя мы не просим покоя…»)

Молитва («По мере горенья…»)

Тайна скуки

Памяти В***

К *** («Мой друг, в тебе пойму я много…»)

Памяти одного их многих

Воззвание

Две судьбы

Зимний вечер

Прости

Молитва («О боже, о боже хоть луч благодати твоей…»)

Отрывок из сказаний об одной темной жизни

Город («Да, я люблю его громадный, гордый град…»)

«Когда в душе твоей, сомнением больной…»

Героям нашего времени

Песня духа над Хризалидой

Призрак

Вопрос

Ночь

Владельцам альбома

Два сонета

К Лелии

«Расстались мы — и встретимся ли снова…»

Город («Великолепный град! пускай тебя иной…»)

«Нет, не рожден я биться лбом…»

Всеведенье поэта

Ожидание

В альбом В.С. М(ежеви)ча

Элегии

«В час, когда утомлен бездействием душно-тяжелым…»

«Будет миг… мы встретимся, это я знаю- недаром…»

«Часто мне говоришь ты, склонясь темно-русой головкой…»

К *** («Была пора… В тебе когда-то…»)

Старые песни, старые сказки

«Книга старинная, книга забытая…»

«В час томительного бденья…»

«Бывают дни… В усталой и разбитой…»

«То летняя ночь, июньская ночь была…»

«Есть старая песня, печальная песня одна…»

«Старинные, мучительные сны…»

К*** («Ты веришь в правду и в закон…»)

Артистке

«С тайною тоскою…»

Тополю

Автору «Лидии» и «Маркизы Луиджи»

Подражания

Песня в пустыне

Проклятие

Послание к друзьям моим А.О., Е.Э. и Т.Ф

Искусство и правда

«Была пора: театра зала…»

«И вот, пришла пора другая…»

«Театра зала вновь полна…»

«За вами я слежу давно…»

Отрывок из неконченного собрания сатир

Борьба

«Я ее не люблю, не люблю…»

«Я измучен, истерзан тоскою…»

«Я вас люблю… что делать — виноват…»

«Опять, как бывало, бессонная ночь…»

«О! кто бы ни был ты, в борьбе ли муж созрелый…»

«Прости меня, мой светлый серафим…»

«Доброй ночи!.. Пора!..»

«Вечер душен, вечер воет…»

«Надежду! — тихим повторили эхом…»

«Прощай, прощай! О, если б знала ты…»

«Ничем, ничем в душе моей…»

«Мой ангел света! Пусть пред тобой…»

«О, говори хоть ты со мной…»

Цыганская венгерка

«Будь счастлива… Забудь о том, что было…»

«В час томительного бденья…»

«Благословенье да будет над тобою…»

«О, если правда то, что помыслов заветных…»

Титании

«Хоть тихим блеском глаз, улыбкой, тоном речи…»

Импровизации странствующего романтика

«Больная птичка заперта́я…»

«Твои движенья гибкие…»

«Глубокий мрак, но из него возник…»

«О, помолись хотя единый раз…»

«О, сколько раз в каком-то сладком страхе…»

Песня сердцу

«Страданий, страсти и сомнений…»

Отзвучие карнавала

«Прощай и ты, последняя зорька…»

К мадонне Мурильо в Париже

«Мой старый знакомый, мой милый альбом…»

«И все же ты, далекий призрак мой…»

Два эгоизма Драма в четырех действиях, в стихах

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Картина первая

Картина вторая

Действие четвёртое

Поэмы

Олимпий Радин (рассказ)

Видения

Предсмертная исповедь

Встреча Рассказ в стихах

Первая глава из романа «Отпетая»

Venezia la bella

Вверх по Волге

Переводы с немецкого

Гимны

Эмлер. К мудрости

Песня художников

«Не унывайте, не падет…»

Гердер. «Не зови судьбы веленья…»

«Неразрывна цепь творенья…»

«Кто родник святых стремлений…»

«Тихо спи, измученный борьбою…»

Песнь о розе

«Что дух бессмертных горе́ веселит…»

«Еще бог древний жив…»

Дружеская песня

Гете. Похоронная песня

«Судия, духо́в правитель…»

«Жизнь хороша…»

Шиллер. Надежда

Гете. Божественное

Гете. Покаяние

Гете. Перемена

Гете. Молитва парии

Гете. На озере

Гете. Лесной царь

Гете. «Единого, Лилли, кого ты любить могла…»

Гете. Певец

Гете. «Кто со слезами свой хлеб не едал…»

Гете. «О, кто одиночества жаждет…»

Гете. Завет

Шиллер. Текла

Шиллер. Тайна воспоминания

Гейне. «Они меня истерзали…»

Гейне. «Ядовиты мои песни…»

Гейне. «Страдаешь ты, и молкнет ропот мой…»

Гейне. «Жил-был старый король…»

Гейне. «Пригрезился снова мне сон былой…»

Гейне. «Не пора ль из души старый вымести сор…»

Переводы с французского

Беранже. Сильфида

Беранже. Начнем сызнова

Беранже. Мой челнок

Беранже. Падучие звезды

Беранже. Самоубийство

Беранже. Наполеоновский капрал

Беранже. Воспоминания народа

Мюссе. Люси

Мюссе. Уста и чаша (Сцены)