Денис Давыдов

Стихи и проза

Владимир Орлов

Поэт-герой

Я слушаю тебя — и сердцем молодею…

Пушкин — Денису Давыдову

1

Однажды, в 1793 году, Александр Васильевич Суворов, в ту пору командовавший кавалерийским корпусом, возвращался с маневров. В белой рубашке и солдатской каске, без ленты и орденов, прискакал он на саврасом калмыцком коне в лагерь Полтавского легкоконного полка. Все население лагеря и близлежащего села высыпало в поле. Каждый хотел хотя бы издали взглянуть на легендарного полководца. Прибежал и сын полкового командира Давыдова — резвый девятилетний Денис. Он весь был взор и внимание, весь — любопытство и восторг.

Суворов остановил коня и спросил мальчика:

— Любишь ли ты солдат, друг мой?

— Я люблю Суворова; в нем всё — и солдаты, и победа, и слава, — мгновенно ответил тот.

— О, помилуй бог, какой удалой! Это будет военный человек…

Так великий Суворов напророчил Денису Давыдову его судьбу.

Сам Денис Васильевич говорил потом: «Имя мое во всех войнах торчит, как казацкая пика».

Он беззаветно храбро сражался в 1806–1807 годах с французами в Пруссии, в 1809 году — со шведами в Финляндии, в 1809–1810 с турками в Молдавии и на Балканах, в 1812–1814 громил французов в России и гнал их до самого Парижа. Позже участвовал в персидской и польской кампаниях 1826 и 1831 годов.

В народной памяти имя Дениса Давыдова неотделимо от Отечественной войны 1812 года как имя зачинателя и одного из руководителей армейского партизанского движения, которое достигло больших успехов и сыграло немаловажную роль в победоносном исходе войны. Денис Давыдов своим русским чутьем глубоко постиг народный, национально-освободительный характер этой войны. Патриотическое воодушевление народа, поголовно поднявшегося на борьбу за честь и независимость родины, подсказало Давыдову его замечательный «план партизанских действий». Он представил этот план главнокомандующему Кутузову накануне Бородинской битвы, и ему же было поручено применить его на деле.

Всю Отечественную войну Давыдов провел в седле. Командуя на первых порах совсем небольшим отрядом, составленным из гусар и казаков, он проникал в глубокий тыл неприятеля, смело вступал в боевые схватки, брал пленных и трофеи, формировал из крестьян партизанские дружины и снабжал их оружием, захваченным у противника.

Он и сам старался наилучшим образом приноровиться к необычной обстановке. Чтобы крестьяне по ошибке не принимали гусарскую форму за французскую, он отпустил густую бороду, надел мужицкий армяк, на грудь повесил образ почитаемого народом Николая-угодника и «заговорил языком народным»…

Успех превзошел самые смелые ожидания Давыдова. Оценив его почин, Кутузов организовал еще несколько армейских партизанских отрядов.

Яркая печать самобытности и талантливости лежала решительно на всем, что делал Денис Давыдов. Это был на редкость щедро и разносторонне одаренный человек. Он бесспорно обладал выдающимися способностями военачальника и военного теоретика; был вполне оригинальным поэтом со своим взглядом на мир, со своей неповторимой художнической манерой; писал превосходную мемуарную и военно-историческую прозу. И сам по себе, как личность, как характер, он был удивительно целен и выделялся из общего ряда.

Друзья и приятели — а их у него было множество — любили его, а еще больше любовались им. И в самом деле нельзя было не залюбоваться этим живым, деятельным, искрометно веселым человеком, умницей, неистощимым на выдумку, всегда с острым словом на языке, с душой нараспашку. Везде и всегда — под бивачной палаткой, на шумной дружеской пирушке, в чопорном светском салоне, за письменным столом или на псовой охоте — он кипел и пенился или, говоря его языком, «горел, как свечка».

Сила его обаяния была так велика, что он буквально заразил ею свое поколение.

Сам великий Пушкин — первый тому пример. Между ними было пятнадцать лет разницы. Когда мальчик-лицеист горящими глазами провожал в Царском Селе полки, уходившие на Отечественную войну, Давыдов был уже заслуженным офицером, окуренным боевым порохом. После войны они познакомились, вскоре, несмотря на разницу в годах, подружились, и Пушкин через всю жизнь пронес восторженное увлечение «Денисом-храбрецом», не переставал громко восхищаться им, запоминал его острые словечки и даже всерьез утверждал, что не кому иному, а именно Давыдову был обязан тем, что не поддался в молодости, еще в Лицее, влиянию модных поэтов (Жуковского и Батюшкова) и «почувствовал возможность быть оригинальным».

В этом есть, конечно, доля дружеского преувеличения. Но как характерна она для отношения к Денису Давыдову его современников! Сдержанный, скептический, порядком-таки скупой на похвалы Грибоедов утверждал, например, что ни у кого другого, как у Давыдова, «нет этакой буйной и умной головы» и что «все сонливые меланхолики не стоят выкурки из его трубки».

Не случайно же чуть ли не все русские поэты первой трети XIX века, различных рангов и направлений, начиная с Пушкина, Жуковского, Вяземского, Баратынского, Языкова и кончая безвестными провинциальными дилетантами, наперерыв воспевали Дениса Давыдова. Антология обращенных к нему стихотворных посланий, дополненная стихами поэтов нашей эпохи, — совершенно необходимое добавление к собственным его сочинениям.

В этих стихотворных посланиях живет созданный «певцом-гусаром» живописный автопортретный образ. Говоря о Давыдове, русские поэты (как его современники, так и писавшие век спустя) не только подхватывали его главную тему, но и погружались в его эмоциональную стихию, как бы невольно перенимали его звонкую и «распашную» поэтическую манеру.

Анакреон под нарядным гусарским доломаном и прославленный в народе «бородинский бородач», пламенный боец и счастливый певец любви и вина, забубённый весельчак и прямодушно-благородный человек, чуждый лести и низкопоклонства, спеси и чванства, заклятый враг надменных дураков, знаменитый усач с декоративным седым локоном на лбу, чьи изображения украшают и богатые палаты и скромные хижины и небезызвестны в чужих краях (портрет Давыдова висел в кабинете Вальтера Скотта, — они были в переписке), — таковы грани яркого образа, прочно вошедшего в сознание людей Давыдовского поколения и сохранившего свое обаяние и свои краски до нашего времени.

2

«Моя жизнь — борьба». Эти слова Вольтера Денис Давыдов поставил эпиграфом к своим «Военным запискам».

Эпиграф содержит двойной смысл. Один — открытый: борьба на полях сражений, священная борьба за родину. Другой — прикровенный: изнурительная и обидная для самолюбия борьба, которую пришлось вести с недоброжелателями, бюрократами, выскочками, холодными карьеристами, просто злобными ничтожествами — со всеми, кто дружно преследовал знаменитого воина за все, что в нем их раздражало: за вольный, непокорный нрав, за беспощадный язык, за презрение к фрунтомании и плацпарадной шагистике, которые пришли на смену воинской отваге и предприимчивости.

Для такого, второго, понимания слова «борьба» у Дениса Давыдова были веские основания.

В той реакционной, полицейско-стеснительной и ханжеской общественно-политической обстановке, которая сложилась в России после блистательной победы в Отечественной войне, Давыдов, несмотря на всю свою народную славу, что называется, пришелся не ко двору. Заслуги его преуменьшались, подчас вообще замалчивались, самолюбие его подвергалось жестоким испытаниям. Истоки такого отношения к Давыдову в официальных, правительственных кругах восходят к ранней молодости воина-поэта.

Он вырос и возмужал в профессиональной военно-дворянской среде, ревниво оберегавшей свои сословно-классовые привилегии. Люди этого круга чутко откликались на перемены, происходившие в России на рубеже XVIII и XIX веков.

Отец Давыдова, довольно состоятельный помещик и бригадир, принадлежал к тому поколению военных деятелей, которые завоевали себе прочное положение в «Екатеринин век», в победоносных походах под знаменами Румянцева и Суворова — и катастрофически утратили его при воцарении в 1796 году Павла I.

Эти люди привыкли считать себя солью земли, украшением дворянства и опорой государства. Екатерина II из соображений осторожности, в целях охраны своего престола, всячески поддерживала и «ласкала» генералитет и офицерство. Вдруг все переменилось. Деспот и самодур Павел, ненавидевший все, что было сделано при его матери (которую он считал похитительницей престола), первым делом решил сбить спесь с «екатеринских орлов». Он принялся искоренять в русской армии «суворовский дух», несовместимый с грубо насаждавшейся им военной «прусской системой», основанной на жестокой палочной дисциплине. В первые же дни царствования он сместил большинство старых, заслуженных военачальников, заменив их своими любимцами из собственных «гатчинских» войск.

Деспотизм Павла I, его сумасшедшие выходки восстановили против него военные круги, в частности — гвардейскую молодежь. Зажатые в тиски нового режима, они не мирились с ним и мечтали о возвращении прежних гвардейских «вольностей». Революционного значения эта оппозиция, конечно, не имела: здесь сказалось лишь противоречие, возникшее внутри господствующего дворянского класса.

Юный Денис Давыдов вращался в этой среде обиженных и недовольных и целиком разделял их негодование и их надежды.

Отца Давыдова постигла судьба, характерная для многих заслуженных офицеров, пострадавших при Павле. Он оказался замешанным в дело, которому власти придали значение политическое, и был осужден (очевидно, с умыслом и несправедливо) в связи с хищениями, обнаруженными в его полку. Имение его было взято в казну, и семья впала в нищету. Естественно, что в связи со всеми этими происшествиями и юный Денис ощущал себя жертвой «тирана» и с ненавистью относился к «гатчинцам», к «пруссачеству».

В ночь на 12 марта 1801 года заговорщики-офицеры задушили Павла I. Денис Давыдов по молодости лет не имел прямого отношения к заговору, но вскоре же дружески сблизился с некоторыми из его участников.

Устранение тирана вызвало в дворянской среде общее воодушевление, пробудило новые надежды. Молодежь, предпочитавшая таиться по поместьям, потянулась в столицу. Вместе с другими появился в Петербурге и Денис Давыдов. Осенью 1801 года он не без труда добился зачисления в самый блестящий полк конной гвардии — Кавалергардский.

Однако дворцовый переворот обманул надежды многих. Новый царь, Александр I, щедро раздавал обещания, но не спешил выполнить их. К тому же, как и его отец, он оказался ревностным поклонником «прусской системы». Один из современников, вспоминая начало царствования Александра, писал: «Нельзя сказать, чтоб и тогда были довольны настоящим порядком дел… Порицания проявлялись в рукописных стихотворениях. Самое сильное из этих стихотворений было „Орлица, Турухтан и Тетерев“…»

Эта притча, сохранившаяся во многих современных списках и, следовательно, имевшая широкое хождение, с большими основаниями считается принадлежащей перу Дениса Давыдова. В ней нашли отражение и благодарные воспоминания о «златом веке» Екатерины (Орлица), и яростное негодование на тиранию Павла (Турухтан), и обманутые надежды на возвращение «златого века» при Александре (Тетерев). Новый царь был задет в стихотворении в очень обидных выражениях. Вывод, к которому пришел поэт, был достаточно решительным: лучше всего «не выбирать в цари ни злых, ни добрых петухов».

Столь же откровенными были политические басни молодого Давыдова — «Голова и Ноги» и «Река и Зеркало», тоже широко распространявшиеся подпольно (напечатаны они были только в 1869 и 1872 годах, и то с цензурными урезками и переправками). Они долго служили целям политической пропаганды. Басню «Голова и Ноги» декабристы называли в числе других вольных сочинений, «дышащих свободой» и «способствовавших развитию либеральных понятий». Здесь, в частности, содержится недвусмысленное предупреждение Александру I, что можно, в случае чего, «его величество об камень расшибить».

Сатирические произведения шустрого кавалергардского офицера (очевидно, из них известны нам не все), ходившие по рукам, конечно, дошли и до высшего начальства — и автору сильно «мыли голову». После соответствующих внушений в сентябре 1804 года его удалили из гвардии, из столицы, и послали служить в глухое захолустье, в армейский гусарский полк. И хотя вскоре (в середине 1806 года), благодаря хлопотам влиятельных друзей, Давыдова вернули в гвардию, военная карьера его в самом начале была подорвана.

С тех пор к нему плотно пристала репутация человека дерзкого и неблагонадежного. И таковым он навсегда остался в мнении высшего начальства. Знающие люди утверждали, что причиной настороженного отношения властей к офицеру, так выдвинувшемуся в Отечественную войну, было «впечатление, сделанное им в его молодости».

Встряска, которую Давыдов пережил в 1804 году, научила его известной осторожности, и с открытым политическим вольномыслием, так отчетливо проявившимся в его ранних стихах, он простился. После окончания Отечественной войны он тесно общался с некоторыми учредителями и активными участниками декабристского подполья, но от вступления в тайное общество уклонился и даже спорил с будущими декабристами по вопросам их революционной программы и тактики.

Но он был человеком честным, благородным и просвещенным, и отказ от революционного действия уживался в нем с искренним и горячим осуждением вопиющих беззаконий самовластия и крепостничества. Давыдов любил и уважал русского солдата и потому был смертельным врагом аракчеевщины, этой тупой и жестокой полицейской силы, камнем навалившейся на Россию.

Взглядов и убеждений своих Давыдов не скрывал и уже в 1823 году вынужден был выйти в отставку. В дальнейшем, после настойчивых и унизительных просьб, его еще дважды допустили к участию в военных кампаниях, но на незаметных ролях, совершенно не отвечавших ни его славе, ни его возможностям.

В 1831 году, вернувшись из Польши, он уже навсегда «распоясался и повесил шашку свою на стену».

На досуге Давыдов «пустился в военные записки»: «Не позволяют драться, я принялся описывать, как дрались». В положении обойденного и обиженного человека он находит для себя две богатые темы. Это, во-первых, «воспоминания эпических наших войн, опасностей, славы» и, во-вторых, «злоба на гонителей или на сгонителей с поля битв на пашню».

В своих сочинениях Давыдов резко критиковал и осуждал аракчеевщину и ее наследие — внешне помпезную, а на деле негодную военную систему царизма, утвердившуюся при Николае I и его любимцах Дибиче и Паскевиче, с большим трудом и серьезным уроном одерживавших сомнительные победы.

Естественно, что сочинения Давыдова сильно страдали от вмешательства цензуры или вовсе не попадали в печать.

В критике и осуждении, которым Давыдов подвергал «жалкую современность», были и своя сильная и своя слабая сторона. Безусловно, Давыдов остро разоблачал некоторые явления неприглядной действительности. Но делал он это во имя прошлого, а не будущего, — именно потому, что негодная военная система царизма омрачала былую славу русского оружия, унижала и позорила русскую армию, истребляла память о ее великих победах и героических характерах.

И чем дальше и глубже шла общественная жизнь в России, вопреки железному режиму царизма, тем больше замыкался Денис Давыдов в своем преклонении перед славной стариной и в неприятии современности.

Так и получилось, что все, что окрыляло передовую русскую общественность тридцатых годов, не встречало у Давыдова ни симпатии, ни поддержки. Уже не только бездарность военного командования, но и любое проявление свежей, независимой мысли он готов был рассматривать как покушение на славу России. Его бурный, огненный патриотизм постепенно вырождался в националистическую нетерпимость ко всему «чужому».

В частности, это сказалось на отношении Давыдова к национально-освободительному движению в Польше. Он видел в нем только противозаконный бунт, угрожавший государственным устоям, целостности и славе России.

Под конец жизни у Дениса Давыдова остались одни воспоминания о 1812 годе, в который он, говоря его словами, навсегда «врубил свое имя». В 1838 году один из русских литераторов писал: «Два утра просидел я с Денисом Давыдовым, который стареет ужасно и живет в прошедшем или, лучше сказать, в одном: 1812 годе и Наполеоне».

Вскоре, 22 апреля 1839 года, Денис Давыдов, чудом избежавший смерти в десятках сражений, тихо умер от удара на пятьдесят пятом году жизни.

3

Стихотворное наследие Дениса Давыдова невелико, но обеспечило ему почетное место в истории русской поэзии. В. Г. Белинский назвал поэтический талант Давыдова «замечательно самобытным» и причислил его к «самым ярким светилам второй величины на небосклоне русской поэзии».

Легко заметить, что в стихах Давыдова особую роль играет военная тема. Но если поэты старшего поколения, касаясь этой темы, торжественно и громогласно воспевали в тяжелых стихах главным образом сражения, походы, подвиги царей и полководцев, то Давыдов в своих «залетных» и «зачашных» стихах и песнях открыл для русской поэзии новую область, а именно — военный быт (конечно, офицерский, а не солдатский), и в изображении его далеко отошел от какой бы то ни было торжественности и парадности.

Читая стихи Дениса Давыдова, мы попадаем в совершенно особый мир человеческих чувств, мыслей, инстинктов, стремлений и поступков. В центре этого мира — образ лирического героя, исполненный удивительной жизненной достоверности и редкой цельности.

В этой поэтической автобиографии есть все: война, бранные подвиги и бивачные досуги военного человека, кутежи и любовь, нежная лирика и язвительная сатира, мелочи быта, вроде полученного в подарок чекменя, и всемирно-исторические события, овеянные «вековечной славой».

Удаленный в 1804 году из гвардии в армейский гусарский полк, Давыдов очутился в атмосфере «гусарства», которое представляло совершенно особое бытовое и психологическое явление русской жизни в начале XIX века. Эпоха эта, по словам современника (поэта П. А. Вяземского), «оставила в умах следы отваги и какого-то почти своевольного казачества в понятиях и нравах».

Конечно, много было в этом эффектного позерства, пустого озорства и бесшабашного разгула. Большинство гусарской вольницы составляли такие типы, как воспетый Давыдовым «ёра и забияка» Бурцов, снискавший известность «величайшего гуляки и самого отчаянного забулдыги из всех гусарских поручиков».

Но вместе с тем «гусарство» в темные времена Аракчеева, Священного Союза и архимандрита Фотия зачастую служило своеобразной формой протеста против мертвящей казенщины, ханжества, лицемерия, многоразличных способов духовного и общественного угнетения личности. Наряду с «молодечеством», составлявшим внешнюю сторону «гусарства», оно воспитывало в человеке и высокие, благородные свойства: отвагу, презрение к опасности, предприимчивость, прямодушие, чувство товарищества. Не случайно высшие власти, начиная с Александра I, нервно реагировали на любые вспышки «гусарства», нетерпимые в насаждавшейся обстановке строжайшей дисциплины и хождения по ниточке.

Сам Давыдов вовсе не был похож на Бурцова. Он не был в жизни ни кутилой, ни дебоширом, ни задирой-дуэлянтом. Но «гусарство» в лучших своих чертах наложило печать на его характер и окрасило его творчество.

И хотя в ранних стихах Давыдова дело сводится по большей части к внешним подробностям военного быта — к сабле и коню, трубке и картам, «жестокому пуншу» и «любезным усам», даже на этом ограниченном пространстве поэту удалось создать живописный образ человека прямодушного, чуждого всяких светских условностей, преданного не только веселью и радостям жизни, но прежде всего патриотическому долгу. Он веселится, пока есть для этого время:

Стукнем чашу с чашей дружно!

Нынче нить еще досужно;

Завтра трубы затрубят,

Завтра громы загремят…

И тогда будет уже не до гульбы, а настанет «иной пир», на котором будет где разгуляться человеку, наделенному чувством чести и сознанием долга.

Выпьем же и поклянемся,

Что проклятью предаемся,

Если мы когда-нибудь

Шаг уступим, побледнеем,

Пожалеем нашу грудь

И в несчастьи оробеем…

Такой герой и говорить должен был на присущем ему языке, и Давыдов с замечательным искусством овладел «гусарским» просторечием — легким, бойким, гибким, совершенно непринужденным поэтическим слогом, сохраняющим разнообразные оттенки живой разговорной речи.

За тебя на черта рад,

Наша матушка Россия!

Все это было новым, более того — неожиданным в тогдашней поэзии, как правило — возвышенной и строгой, и произвело сильное впечатление на современников, особенно на молодежь. Гусарские песни Давыдова пользовались громадной популярностью, их переписывали в заветные тетрадки, заучивали наизусть, и множество молодых людей «воображали себя Бурцевыми».

Темпераментную «гусарскую» манеру Давыдов в значительной мере сохранил и в наиболее удачных поздних стихах. Впрочем, лирический герой выступает в них уже в существенно ином облике и в иной роли. Это уже не кипящий нерастраченными силами юный лихой наездник, но постаревший и заслуженный воин, «старый гусар», отторгнутый от любимого дела и живущий воспоминаниями о лучшем прошлом:

…забвеньем судьба меня губит,

И лира немеет, и сабля не рубит.

Особое место в стихотворном наследии Дениса Давыдова занимает последнее и самое знаменитое его стихотворение — «Современная песня».

Очутившись в стороне от прогрессивного идейного движения тридцатых годов, Давыдов задумал написать нечто вроде памфлета, направленного против «новых людей» и «новых понятий». Но «Современная песня» зажила самостоятельной жизнью независимо от идейно-политической установки ее автора. Она не только осталась в русской поэзии как памятное произведение, но и приобрела в высшей степени интересную и поучительную судьбу.

Этот стихотворный памфлет, полный блеска и соли, лишний раз доказывает, что сила настоящего искусства сплошь и рядом взрывает изнутри даже ложную, фальшивую идею, влиянию которой поддался художник.

Сердитая воркотня упрямого старовера давным-давно утратила всякий смысл, а блеск и соль неотразимой сатиры восхищают и доныне.

Давыдов попытался со своей консервативно-националистической позиции разоблачить тогдашних либералов, прикрывающих маской благодушия нутро крепостника. Но злоба дня улетучилась, а характеристика крепостника, перерядившегося в либерала, осталась — и в течение долгого времени активно действовала в литературе, потому что поэт проник в самую суть либерализма и пригвоздил его отточенным, как штык, стихом и убийственными рифмами, удивительными по своему смысловому наполнению (чего стоит одна рифма: обирала — либерала!).

Всякий маменькин сынок,

Всякий обирала,

Модных бредней дурачок,

Корчит либерала.

А глядишь: наш Мирабо

Старого Гаврило

За измятое жабо

Хлещет в ус да в рыло.

Эти стихи вошли в поговорку. Их меткость и разоблачительный заряд были таковы, что деятели русского революционно-демократического движения многократно пользовались ими в своей борьбе с либералами (разумеется, со своей позиции).

Неподдельность и непринужденность — вот подлинная творческая стихия Дениса Давыдова. «Он был поэт в душе: для него жизнь была поэзией, а поэзия жизнью, — и он поэтизировал все, к чему ни прикасался…» — сказал Белинский. Даже то, что у другого могло бы обернуться пошлостью, безвкусицей, «казарменной замашкой», у Давыдова «получает значение, преисполняется жизнью, оборачивается формою».

Давыдов был искуснейшим мастером художественной формы. Все типические черты его самобытной манеры — свобода выражений, стремительность стихотворного темпа, острословие — были обусловлены присущим ему представлением о поэтическом творчестве как о стихийно-страстном состоянии «энтузиазма», «душевного восторга» и «воспламененного воображения».

Чтобы писать стихи, говаривал Денис Васильевич, «надобна гроза, буря, надобно, чтобы било нашу лодку».

Он и писал с таким бурным воодушевлением, как, пожалуй, никто из поэтов его времени. Недаром Вяземский в послании, обращенном к Давыдову, сравнил его «пылкий стих» с пробкой, вырывающейся из бутылки шампанского.

4

Овеянные дыханием незапамятного 1812 года, поэзия и проза Дениса Давыдова сыграли заметную роль в деле нравственно-патриотического воспитания нашего народа.

Особенно отчетливо сказалось это накануне и во время Великой Отечественной войны с фашистскими захватчиками. В 1940 году, когда советские люди уже жили предчувствием смертельной схватки с фашизмом, были переизданы «Военные записки» Давыдова. Этой увлекательной, горячей книгой зачитывались тогда стар и млад.

С громадной силой прозвучали в сгустившейся атмосфере вещие слова славного партизана первой Отечественной войны: «Еще Россия не подымалась во весь исполинский рост свой, и горе ее неприятелям, если она когда-нибудь подымется!»

Так и случилось.

Лучшие произведения Дениса Давыдова остались в памяти и на языке народа. В том, что он написал, звучит звонкая, полногласная, на редкость энергичная, призывная и заразительная музыка великолепного таланта, который и сам нисколько не постарел более чем за полтора века, и помогает нам, людям совсем другой эпохи, «молодеть душой».

Вл. Орлов

НЕКОТОРЫЕ ЧЕРТЫ ИЗ ЖИЗНИ ДЕНИСА ВАСИЛЬЕВИЧА ДАВЫДОВА

Автобиография

Денис Васильевич Давыдов родился в Москве 1784 года июля 16-го дня, в год смерти Дениса Дидерота. Обстоятельство сие тем примечательно, что оба сии Денисы обратили на себя внимание земляков своих бог знает за какие услуги на словесном поприще!

Давыдов, как все дети, с младенчества своего оказал страсть к маршированию, метанию ружьем и проч. Страсть эта получила высшее направление в 1793 году от нечаянного внимания к нему графа Александра Васильевича Суворова, который при осмотре Полтавского легкоконного полка, находившегося тогда под начальством родителя. Давыдова, заметил резвого ребенка и, благословив его, сказал: «Ты выиграешь три сражения!» Маленький повеса бросил псалтырь, замахал саблею, выколол глаз дядьке, проткнул шлык няне и отрубил хвост борзой собаке, думая тем исполнить пророчество великого человека.

Розга обратила его к миру и к учению. Но как тогда учили! Натирали ребят наружным блеском, готовя их для удовольствий, а не для пользы общества: учили лепетать по-французски, танцевать, рисовать и музыке; тому же учился и Давыдов до тринадцатилетнего возраста. Тут пора была подумать и о будущности: он сел на коня, захлопал арапником, полетел со стаею гончих собак по мхам и болотам — и тем заключил свое воспитание.

Между порошами и брызгами, живя в Москве без занятий, он познакомился с некоторыми молодыми людьми, воспитывавшимися тогда в Университетском пансионе. Они доставили ему случай прочитать, «Аониды», полупериодическое собрание стихов, издаваемое тогда Н. М. Карамзиным. Имена знакомых своих, напечатанные под некоторыми стансами и песенками, помещенными в «Аонидах», воспламенили его честолюбие: он стал писать; мысли толпились, но, как приключение во сне, без связи между собою. В порывах нетерпения своего он думал победить препятствия своенравием: рвал бумагу и грыз перья, но не тут-то было! Тогда он обратился к переводам, и вот первый опыт его стихосложения:

Пастушка Лиза, потеряв

Вчера свою овечку,

Грустила и эху говорила

Свою печаль, что эхо повторило:

«О, милая овечка! Когда я думала, что ты меня

Завсегда будешь любить,

Увы, по моему сердцу судя,

Я не думала, что другу можно изменить!»

В начале 1801 года запрягли кибитку, дали Давыдову в руки четыреста рублей ассигнациями и отправили его в Петербург на службу. Малый рост препятствовал ему вступить в Кавалергардский полк без затруднений. Наконец привязали недоросля нашего к огромному палашу, опустили его в глубокие ботфорты и покрыли святилище поэтического его гения муко́ю и треугольною шляпою.

Таковым чудовищем спешит он к двоюродному брату своему А. М. Каховскому, чтобы порадовать его своею радостью; но увы, какой прием! Вместо поздравлений, вместо взаимных с ним восторгов этот отличный человек осыпал его язвительными насмешками и упреками за вступление на службу неучем. «Что за солдат, брат Денис, — заключил он поразительный монолог свой, — что за солдат, который не надеется быть фельдмаршалом! А как тебе снести звание это, когда ты не знаешь ничего того, что необходимо знать штаб-офицеру?» Самолюбие Давыдова было скорбно тронуто, и с того времени, гонимый словами Каховского, подобно грозному призраку, он не только обратился к военным книгам, но пристрастился к ним так, что не имел уже нужды в пугалищах, чтоб заниматься чтением. Между тем он не оставлял и беседы с музами: он призывал их во время дежурств своих в казармы, в госпиталь и даже в эскадронную конюшню. Он часто на нарах солдатских, на столике больного, на полу порожнего стойла, где избирал свое логовище, писывал сатиры и эпиграммы, коими начал ограниченное словесное поприще свое.

В 1804 году судьба, управляющая людьми, или люди, направляющие ее ударами, принудили повесу нашего выйти в Белорусский гусарский полк, расположенный тогда в Киевской губернии, в окрестностях Звенигородки. Молодой гусарский ротмистр закрутил усы, покачнул кивер на ухо, затянулся, натянулся и пустился плясать мазурку до упаду.

В это бешеное время он писал стихи своей красавице, которая их не понимала, потому что была полька, и сочинил известный призыв на пунш Бурцеву[1]… который читать не мог оттого, что сам писал мыслете.

В 1806 году, был переведен в Лейб-гусарский полк поручиком, Давыдов явился в Петербург. Вскоре загорелась война с французами, и знаменитый князь Багратион избрал его в свои адъютанты. Давыдов поскакал в армию, прискакал в авангард, бросился в сечу, едва не попался в плен, но был спасен казаками.

По заключении мира Давыдов возвратился в Россию и написал «Договоры», «Мудрость» и несколько других стихотворений.

Зимою 1808 года объявлена война Швеции. Давыдов является в армию, ждет обещанного приступа Свеаборгу, но, узнав о начатии переговоров для сдачи этой крепости, он спешит к Кульневу на север; следуя с ним до окрестностей Улеаборга, он занимает с командою казаков остров Карлое и, возвратясь к авангарду, отступает по льду Ботнического залива, до селения Пигаиоков, а оттуда до Гамле-Карлеби. При селении Химанго, в виду неприятельских аванпостов, он перевел Делилеву басню «La Rose et L'Etourneau»[2].

В течение этой кампании Давыдов неотлучно находился при авангарде Кульнева в северной Финляндии; сопутствуя ему во время завоевания Аландских островов, он с ним расставлял пикеты, наблюдал за неприятелем, разделял суровую его пищу и спал на соломе под крышею неба.

В течение лета 1809 года князь Багратион поступает на степень главнокомандующего Задунайскою армиею; Давыдов находится при сем блистательном полководце во всех сражениях того года.

1810 года обстоятельства отрывают князя Багратиона от армии; граф Каменский заступает его место, и Давыдова снова приписывают к авангарду Кульнева. В поучительной школе этого неусыпного и отважного воина он кончает курс аванпостной службы, начатой в Финляндии, и познает цену спартанской жизни, необходимой для всякого, кто решился нести службу, а не играть со службою.

Возвратясь после рущукского приступа к генералу своему, получившему тогда главное начальство над 2-ю западною армиею, Давыдов находился при нем в Житомире и Луцке без действия, если исключим курьерские поездки и беседы его с соименным ему покорителем Индии (Бахусом или Вакхом, иначе Дионисием).

Начинается Отечественная война. Давыдов поступает в Ахтырский гусарский полк подполковником, командует 1-м баталионом оного до Бородина[3]; подав первый мысль о выгоде партизанского действия, он отправляется с партиею гусар и казаков (130-ю всадниками) в тыл неприятеля, в середину его обозов, команд и резервов; он действует против них сряду десять суток и, усиленный шестьюстами новых казаков, сражается несколько раз в окрестностях и под стенами Вязьмы. Он разделяет славу с графом Орловым-Денисовым, Фигнером и Сеславиным под Ляховым, разбивает трехтысячное кавалерийское депо под Копысом, рассеивает неприятеля под Белыничами и продолжает веселые и залетные свои поиски до берегов Немана. Под Гродком он нападает на четырехтысячный отряд Фрейлиха, составленный из венгерцев: Давыдов — в душе гусар и любитель природного их напитка; за стуком сабель застучали стаканы и — город наш!!!

Тут фортуна обращается к нему задом. Давыдов предстает пред лицо генерала Винценгероде и поступает под его начальство. С ним пресмыкается он чрез Польшу, Силезию и вступает в Саксонию. Не стало терпения! Давыдов рванулся вперед и занял половину города Дрездена, защищаемого корпусом маршала Даву. За таковую дерзость он был лишен команды и сослан в главную квартиру.

Справедливость царя-покровителя была щитом беспокровного. Давыдов снова является на похищенное у него поприще, на коем продолжает действовать до берегов Рейна.

Во Франции он командует в армии Блюхера Ахтырским гусарским полком. После Краонского сражения, в коем все генералы 2-й гусарской дивизии (что ныне 3-я) были убиты или ранены, он управляет двое суток всею дивизиею, а потом бригадою, составленною из гусарских полков — того же Ахтырского и Белорусского, с которыми он проходит чрез Париж. За отличие в сражении под Бриеном (Ларотьер) он производится в генерал-майоры.

1814 года Давыдов возвращается из Парижа в Москву, где предается исключительно поэзии и сочиняет несколько элегий.

Во время мира он занимает место начальника штаба пехотных корпусов: вначале 7-го, а потом 3-го.

В 1819 году он вступает в брак, а в 1821 году бракует себя из списков фронтовых генералов, состоящих по кавалерии. Но единственное упражнение: застегивать себе поутру и расстегивать к ночи крючки и пуговицы от глотки до пупа надоедает ему до того, что он решается на распашной образ одежды и жизни и, в начале 1823 года, выходит в отставку.

Со вступлением на престол императора Николая Давыдов снова оплечается знаками военной службы и опоясывается саблею. Персияне вторгаются в Грузию. Государь император удостоивает его избранием в действующие лица и на ту единственную пограничную черту России, которая не звучала еще под копытами коня Давыдова. Он вырывается из объятий милого ему семейства и спешит из Москвы в Грузию: в десять дней Давыдов за Кавказом. Еще несколько дней — и он с отрядом своим за Безобдалом, в погоне за неприятелем, отступающим от него по Бамбакской долине. Наконец еще одни сутки — и он близ заоблачного Алагёза поражает четырехтысячный отряд известного Гассан-хана, принудив его бежать к Эриванской крепости, куда спешит и сам сардар эриванский с войсками своими от озера Гохчи. Тут открывается глазам Давыдова Арарат в полном блеске, в своей снеговой одежде, с своим голубым небом и со всеми воспоминаниями о колыбели рода человеческого.

После сей экспедиции Давыдов занимается строением крепости Джелал-Оглу, которую довершает около декабря месяца. Зимою, во время бездействия, он получает от генерала Ермолова отпуск в Москву, на шесть недель, но едва успевает он обнять свое семейство, как снова долг службы влечет его за кавказские пределы. Но эта поездка не приносит ему успеха прошлогоднего: на этот раз перемена климата не благоприятствует Давыдову, и недуг принуждает его удалиться к кавказским целительным водам, где, тщетно ожидая себе облегчения, он находится вынужденным уже безвозвратно отбыть в Россию.

До 1831 года он заменяет привычные ему боевые упражнения занятиями хозяйственными, живет в своей приволжской деревне, вдали от шума обеих столиц, и пользуется всеми наслаждениями мирной, уединенной и семейной жизни. Там сочиняет он «Бородинское поле», «Душеньку», «Послание Зайцевскому» и проч.

Тяжкий для России 1831 год, близкий родственник 1812, снова вызывает Давыдова на поле брани. И какое русское сердце, чистое от заразы общемирного гражданства, не забилось сильнее при первом известии о восстании Польши? Низкопоклонная, невежественная шляхта, искони подстрекаемая и руководимая женщинами, господствующими над ее мыслями и делами, осмеливается требовать у России того, что сам Наполеон, предводительствовавший всеми силами Европы, совестился явно требовать, силился исторгнуть — и не мог! Давыдов скачет в Польшу, 12 марта он находится уже в главной квартире армии, в местечке Щенице, а 22-го — в Красноставе, где кочует порученный ему отряд войск, состоящий из полков: трех казачьих и Финляндского драгунского.

Шестого апреля он берет приступом город Владимир-на-Волыни и низлагает в нем одно из главных ополчений мятежников Волынской губернии.

Двадцать девятого апреля он, вместе с генерал-майором графом Толстым, загоняет корпус Хржановского под пушки крепости Замостья.

Седьмого июня, командуя авангардом корпуса генерала Ридигера в сражении под Лисобиками, Давыдов принимает на щит свой все удары главных сил неприятеля и не уступает ему ни шагу. Бой длится более трех часов. Генерал Ридигер, пользуясь стойкостью пехоты Давыдова, обходит сражающихся, ударяет в тыл неприятеля и сим искусным и отважным движением обращает победу на свою сторону. За этот бой Давыдов производится в генерал-лейтенанты.

В течение августа Давыдов, продолжая командовать то различными отрядами, то всею кавалериею корпуса генерала Ридигера, действует за Вислою между Варшавою и Краковым. Наконец, командуя в предмостном укреплении на Висле при местечке Казимирже, он отбивает учиненное на него всем корпусом Ружицкого нападение, предпринятое 28 августа, и по совершенном низложении мятежа русскою армиею возвращается в Москву, на свою родину, к своему семейству.

Давыдов немного писал, еще менее печатал; он, по обстоятельствам, из числа тех поэтов, которые довольствовались рукописною или карманною славою. Карманная слава, как карманные часы, может пуститься в обращение, миновав строгость казенных осмотрщиков. Запрещенный товар — как запрещенный плод: цена его удваивается от запрещения. Сколько столовых часов под свинцом таможенных чиновников стоят в лавке; на вопрос: долго ли им стоять? — отвечают они: вечность!

Общество любителей российской словесности, учрежденное при Московском университете, удостоило Давыдова избранием в число своих действительных членов, и он примкнул в нем к толпе малодействующих. Однако сочинение его «Опыт партизанского действия» и издаваемые ныне «Стихотворения» дают ему право на адрес-календарь Глазунова и на уголок в Публичной библиотеке, в сем богоугодном и странноприимном заведении, куда стекаются любовники гулливых барышень Парнаса. При всем том Давыдов не искал авторского имени, и как приобрел оное — сам того не знает. Большая часть стихов его пахнет биваком. Они были писаны на привалах, на дневках, между двух дежурств, между двух сражений, между двух войн; это пробные почерки пера, чинимого для писания рапортов начальникам, приказаний подкомандующим.

Стихи эти были завербованы в некоторые московские типографии тем же средством, как некогда вербовали разного рода бродяг в гусарские полки: за шумными трапезами, за веселыми пирами, среди буйного разгула.

Они, подобно Давыдову во всех минувших войнах, появлялись во многих журналах наездниками, поодиночке, наскоком, очертя голову; день их — был век их.

Сходство между ними идет далее: в каждой войне он пользовался общим одобрением, общею похвалою; в мирное время о нем забывали вместе с каждою войною. То же было и с журналами, заключающими стихи его, и с его стихами. Кому известна ныне служба его во время войн в Пруссии, в Финляндии, в Турции, в России, в Германии, во Франции, в Грузии и в Польше? Кто ныне знает о существовании какой-нибудь «Мнемозины», какого-нибудь «Соревнователя просвещения», «Амфиона» и других журналов, поглощенных вечностью вместе со стихами Давыдова?

Никогда бы не решился он на собрание рассеянной своей стихотворной вольницы и на помещение ее на непременные квартиры у книгопродавца, если бы добрые люди не доказали ему, что одно и то же — покоиться ей розно или вместе.

Сбор этот стоил ему немалого труда. Некоторые стихотворения были исторгнуты им из покрытых уже прахом или изорванных журналов, а другие, переходя из рук в руки писцов, более или менее грамотных, изменились до того, что едва были узнаны самим автором. Мы не говорим уже о тех, которые, прославляя удалую жизнь, не могли тогда и не могут теперь показаться на инспекторский смотр цензурного комитета, и о тех, кои исключены им из вписка за рифмы на глаголы, ибо, как говорит он, во многоглаголании несть спасения.

Как бы то ни было, он обэскадронил все, что мог, из своей сволочи и представляет команду эту на суд читателя, с ее странною поступью (allure), с ее обветшалыми ухватками, в ее одежде старомодного покроя, как кагульских, как очаковских инвалидов-героев новому поколению забалканских и варшавских щеголей-победителей!{1} Будут нападки — это в порядке вещей. Но пусть вволю распояшется на этот подвиг санкт-петербургская и московская милиция критиков! В лета щекотливой юности Давыдова малейшее осуждение глянца сапогов, фабры усов, статей коня его бросало его руку на пистолеты или на рукоять его черкесской шашки. Время это далеко! Теперь мы ручаемся, что он ко многому уже равнодушен, особенно к стихам своим, к коим равнодушие его, относительно их красоты или недостатков, не изменялось и не изменится. И как быть иначе! Он никогда не принадлежал ни к какому литературному цеху. Правда, он был поэтом, но поэтом не по рифмам и стопам; а по чувству; по мнению некоторых — воображением, рассказами и разговорами; по мнению других — по залету и отважности его военных действий. Что касается до упражнения его в стихотворстве, то он часто говаривал нам, что это упражнение или, лучше сказать, порывы оного утешали его, как бутылка шампанского, как наслаждение, без коего он мог обойтись, но которым упиваясь, он упивался уже с полным чувством эгоизма и без желания уделить кому-нибудь хотя бы малейшую каплю своего наслаждения.

Заключим: Давыдов не нюхает с важностью табаку, не смыкает бровей в задумчивости, не сидит в углу в безмолвии. Голос его тонок, речь жива и огненна. Он представляется нам сочетателем противоположностей, редко сочетающихся. Принадлежа стареющему уже поколению и летами и службою, он свежестью чувств, веселостью характера, подвижностью телесною и ратоборством в последних войнах собратствует, как однолеток, и текущему поколению. Его благословил великий Суворов; благословение это ринуло его в боевые случайности на полное тридцатилетие; но, кочуя и сражаясь тридцать лет с людьми, посвятившими себя исключительно военному ремеслу, он в то же время занимает не последнее место в словесности между людьми, посвятившими себя исключительно словесности. Охваченный веком Наполеона, изрыгавшим всесокрушительными событиями, как Везувий лавою, он пел в пылу их, как на костре тамплиер Моле, объятый пламенем. Мир и спокойствие — и о Давыдове нет слуха, его как бы нет на свете; но повеет войною — и он уже тут, торчит среди битв, как казачья пика. Снова мир — и Давыдов опять в степях своих, опять гражданин, семьянин, пахарь, ловчий, стихотворец, поклонник красоты во всех ее отраслях — в юной деве ли, в произведениях художеств, в подвигах ли, военном или гражданском, в словесности ли, — везде слуга ее, везде раб ее, поэт ее. Вот Давыдов!

СТИХОТВОРЕНИЯ ДЕНИСА ДАВЫДОВА

Голова и ноги

Уставши бегать ежедневно

По грязи, по песку, по жесткой мостовой,

Однажды Ноги очень гневно

Разговорились с Головой:

«За что мы у тебя под властию такой,

Что целый век должны тебе одной повиноваться;

Днем, ночью, осенью, весной,

Лишь вздумалось тебе, изволь бежать, таскаться

Туда, сюда, куда велишь;

А к этому еще, окутавши чулками,

Ботфортами да башмаками,

Ты нас, как ссылочных невольников, моришь

И, сидя наверху, лишь хлопаешь глазами,

Покойно судишь, говоришь

О свете, о людя́х, о моде,

О тихой иль дурной погоде;

Частенько на наш счет себя ты веселишь

Насмешкой, колкими словами,—

И, словом, бедными Ногами

Как шашками вертишь».

«Молчите, дерзкие, — им Голова сказала,

Иль силою я вас заставлю замолчать!..

Как смеете вы бунтовать,

Когда природой нам дано повелевать?»

«Всё это хорошо, пусть ты б повелевала,

По крайней мере нас повсюду б не швыряла,

А прихоти твои нельзя нам исполнять;

Да, между нами ведь признаться,

Коль ты имеешь право управлять,

Так мы имеем право спотыкаться

И можем иногда, споткнувшись — как же быть, —

Твое Величество об камень расшибить».

Смысл этой басни всякий знает…

Но должно — тс! — молчать: дурак — кто всё болтает.

1803

Река и зеркало{2}

За правду колкую, за истину святую,

За сих врагов, царей, — деспо́т

Вельможу осудил: главу его седую

Велел снести на эшафот.

Но сей успел добиться

Пред грозного царя предстать —

Не с тем, чтоб плакать иль крушиться,

Но, если правды не боится,

То чтобы басню рассказать.

Царь жаждет слов его; философ не страшится

И твердым гласом говорит:

«Ребенок некогда сердился,

Увидев в зеркале свой безобразный вид:

Ну в зеркало стучать, и в сердце веселился,

Что может зеркало разбить.

Наутро же, гуляя в поле,

Свой гнусный вид в реке увидел он опять.

Как ре́ку истребить? — Нельзя, и поневоле

Он должен был и стыд и срам питать.

Монарх, стыдись! Ужели это сходство

Прилично для тебя?..

Я — зеркало: разбей меня,

Река — твое потомство:

Ты в ней найдешь еще себя».

Монарха речь сия так сильно убедила,

Что он велел ему и жизнь и волю дать…

Постойте, виноват! — велел в Сибирь сослать,

А то бы эта быль на басню походила.

1803

Орлица, Турухтан и Тетерев

Орлица

Царица

Над стадом птиц была,

Любила истину, щедроты изливала,

Неправду, клевету с престола презирала.

За то премудрою из птиц она слыла,

За то ее любили,

Покой ее хранили.

Но наконец она Всемощною Рукой,

По правилам природы,

Прожив назначенные годы,

Взята была судьбой,

А попросту сказать — Орлица жизнь скончала;

Тоску и горести на птичий род нагнала;

И все в отчаяньи горчайши слезы льют,

Унылым тоном

И со стоном

Хвалы покойнице поют.

Что сердцу горестно, легко ли то забыть?

Слеза — души отрада

И доброй памяти награда.

Но — как ни горестно — ее не возвратить…

Пернаты рассуждают

И так друг друга уверяют,

Что без царя нельзя никак на свете жить

И что царю у них, конечно, до́лжно быть!

И тотчас меж собой совет они собрали

И стали толковать,

Кого в цари избрать?

И наконец избрали…

Великий боже!

Кого же?

Турухтана!

Хоть знали многие, что нрав его крутой,

Что будет царь лихой,

Что сущего тирана

Не надо избирать,

Но до́лжно было потакать —

И тысячу похвал везде ему трубили:

Иной разумным звал, другие находили,

Что будет он отец отечества всего,

Иные клали всю надежду на него,

Иные до небес ту птицу возносили, —

И злого петуха в корону нарядили.

А он —

Лишь шаг на трон,

То хищной тварью всей себя и окружил:

Сычей, сорок, ворон — в павлины нарядил,

И с сею сволочью он тем лишь забавлялся,

Что доброй дичью всей без милости ругался:

Кого велит до смерти заклевать.

Кого в леса дальнейшие сослать.

Кого велит терзать сорокопуту —

И всякую минуту

Несчастья каждый ждал.

Томился птичий род, стонал…

В ужасном страхе все, а делать что — не знают!

«Виновны сами мы, — пернаты рассуждают, —

И, знать, карает нас вселенныя творец,

За наши каверзы, тираном сим вконец,

Или за то, что мы в цари избрали птицу —

Кровопийцу!..»

И в горести они летят толпой к леску

Размыкать там свою смертельную тоску.

Не гимны, Турухтан, тебе дичина свищет,

Возмездия делам твоим тиранским ищет.

Когда народ стенёт, всяк час беда, напасть,

Пернаты, знать, злодейств терпеть не станут боле!

Им нужен добрый царь, — ты ж гнусен на престоле!

Коль необуздан ты — твоя несносна власть!

И птичий весь совет решился,

Чтоб жизни Турухтан и царствия лишился.

К такому приступить гораздо делу трудно!

Однако как же быть?

Казалось многим то безумно,

Но чем иным переменить?..

Ужасно действие и пропасть в нем греха!

Да, как ни есть,

Свершили месть

Убили петуха!

Не стало Турухтана,—

Избавились тирана!

В восторге, в радости, все птицы вне себя,

Злодея истребя,

Друг друга лобызают

И так болтают:

«Теперь в спокойствии и неге заживем,

Как птицу смирную на царство изберем!»

И в той сумятице на трон всяк предлагает:

Кто гуся, кто сову, кто курицу желает,

И в выборе царя у птиц различный толк.

О рок!

Проникнуть можно ли судеб твоих причину?

Караешь явно ты пернатую дичину!

И вдруг сомкнулись все, во всех местах запели,

И все согласно захотели,

Чтоб Тетерев был царь.

Хоть он глухая тварь,

Хоть он разиня бестолковый,

Хоть всякому стрелку подарок он готовый, —

Но все в надежде той,

Что Тетерев глухой

Пойдет стезей Орлицы…

Ошиблись бедны птицы!

Глухарь безумный их —

Скупяга из скупых,

Не царствует — корпит над скопленной добычью

И управлять другим несчастной отдал дичью.

Не бьет он, не клюет,

Лишь крохи бережет.

Любимцы ж царство разоряют,

Невинность гнут в дугу, срамцов обогащают…

Их гнусной прихотью кто по́ миру пошел,

Иной лишен гнезда — у них коль не нашел.

Нет честности ни в чем, идет все на коварстве,

И сущий стал разврат во всем дичином царстве.

Ведь выбор без ума урок вам дал таков:

Не выбирать в цари ни злых, ни добрых петухов.

1804

Бурцову

Призывание на пунш

Бурцов, ёра, забияка,

Собутыльник дорогой!

Ради бога и… арака

Посети домишко мой!

В нем нет нищих у порогу,

В нем нет зе́ркал, ваз, картин,

И хозяин, слава богу,

Не великий господин.

Он — гусар, и не пускает

Мишурою пыль в глаза;

У него, брат, заменяет

Все диваны куль овса.

Нет курильниц, может статься,

Зато трубка с табаком;

Нет картин, да заменятся

Ташкой с царским вензелем!

Вместо зеркала сияет

Ясной сабли полоса:

Он по ней лишь поправляет

Два любезные уса.

А наместо ваз прекрасных,

Беломраморных, больших,

На столе стоят ужасных

Пять стаканов пуншевых!

Они по́лны, уверяю,

В них сокрыт небесный жар.

Приезжай, я ожидаю,

Докажи, что ты гусар.

1804

Бурцову

В дымном поле, на биваке

У пылающих огней,

В благодетельном араке

Зрю спасителя людей.

Собирайся вкруговую,

Православный весь причёт!

Подавай лохань златую,

Где веселие живет!

Наливай обширны чаши

В шуме радостных речей,

Как пивали предки наши

Среди копий и мечей.

Бурцов, ты — гусар гусаров!

Ты на ухарском коне

Жесточайший из угаров

И наездник на войне!

Стукнем чашу с чашей дружно

Нынче пить еще досужно;

Завтра трубы затрубят,

Завтра громы загремят.

Выпьем же и поклянемся,

Что проклятью предаемся,

Если мы когда-нибудь

Шаг уступим, побледнеем,

Пожалеем нашу грудь

И в несчастьи оробеем;

Если мы когда дадим

Левый бок на фланкировке,

Или лошадь осадим,

Или миленькой плутовке

Даром сердце подарим!

Пусть не сабельным ударом

Пресечется жизнь моя!

Пусть я буду генералом,

Каких много видел я!

Пусть среди кровавых бо́ев

Буду бледен, боязлив,

А в собрании героев

Остр, отважен, говорлив!

Пусть мой ус, краса природы,

Черно-бурый, в завитках,

Иссечется в юны годы

И исчезнет, яко прах!

Пусть фортуна для досады,

К умножению всех бед.

Даст мне чин за вахтпарады

И георгья за совет!

Пусть… Но чу! гулять не время!

К ко́ням, брат, и ногу в стремя,

Саблю вон — и в сечу! Вот

Пир иной нам бог дает,

Пир задорней, удалее,

И шумней, и веселее…

Ну-тка, кивер набекрень,

И — ура! Счастливый день!

1804

«Поведай подвиги усатого героя…»{3}

Поведай подвиги усатого героя,

О муза, расскажи, как Кульнев воевал,

Как он среди снегов в рубашке кочевал

И в финском колпаке являлся среди боя.

Пускай услышит свет

Причуды Кульнева и гром его побед.

Румяный Левенгёльм на бой приготовлялся

И, завязав жабо, прическу поправлял,

Ниландский полк его на клячах выезжал,

За ним и корпус весь Клингспора пресмыкался;

О храбрые враги, куда стремитесь вы?

Отвага, говорят, ничто без головы.

Наш Кульнев до зари, как сокол, встрепенулся;

Он воинов своих ко славе торопил:

«Вставайте, — говорит, — вставайте, я проснулся!

С охотниками в бой! Бог храбрости и сил!

По чарке да на конь, без холи и затеев;

Чем ближе, тем видней, тем легче бить злодеев!»[4]

Всё вмиг воспрянуло, всё двинулось вперед…

О муза, расскажи торжественный поход!

……………………………………………………………..

1808

Графу П. А. Строганову

За чекмень, подаренный им мне во время войны 1810 года в Турции

Блаженной памяти мой предок Чингисхан,

Грабитель, озорник, с аршинными усами,

На ухарском коне, как вихрь перед громами,

В блестящем панцире влетал во вражий стан

И мощно рассекал татарскою рукою

Всё, что противилось могущему герою.

Почтенный пращур мой, такой же грубиян,

Как дедушка его, нахальный Чингисхан,

В чекмене легоньком, среди мечей разящих,

Ордами управлял в полях, войной гремящих.

Я тем же пламенем, как Чингисхан, горю;

Как пращур мой Батый, готов на бранну прю.

Но мне ль, любезный граф, в французском одеянье

Явиться в авангард, как франту на гулянье,

Завязывать жабо, прическу поправлять

И усачам себя Линдором показать!

Потомка бедного ты пожалей Батыя

И за чекмень прими его стихи дурные!

1810

В альбом

На вьюке, в тороках, цевницу я таскаю,

Она и под локтем, она под головой;

Меж конских ног позабываю,

В пыли, на влаге дождевой…

Так мне ли ударять в разлаженные струны

И петь любовь, луну, кусты душистых роз?

Пусть загремят войны перуны,

Я в этой песне виртуоз!

1811

Эпиграмма

Остра твоя, конечно, шутка,

Но мне прискорбно видеть в ней

Не счастье твоего рассудка,

А счастье памяти твоей.

Между 1805 и 1814 годами

Песня

Я люблю кровавый бой,

Я рожден для службы царской!

Сабля, водка, конь гусарской,

С вами век мне золотой!

Я люблю кровавый бой,

Я рожден для службы царской!

За тебя на черта рад,

Наша матушка Россия!

Пусть французишки гнилые

К нам пожалуют назад!

За тебя на черта рад,

Наша матушка Россия!

Станем, братцы, вечно жить

Вкруг огней, под шалашами,

Днем — рубиться молодцами,

Вечерком — горелку пить!

Станем, братцы, вечно жить

Вкруг огней, под шалашами!

О, как страшно смерть встречать

На постеле господином,

Ждать конца под балдахином

И всечасно умирать!

О, как страшно смерть встречать

На постеле господином!

То ли дело средь мечей:

Там о славе лишь мечтаешь,

Смерти в когти попадаешь,

И не думая о ней!

То ли дело средь мечей:

Там о славе лишь мечтаешь!

Я люблю кровавый бой,

Я рожден для службы царской!

Сабля, водка, конь гусарской,

С вами век мне золотой!

Я люблю кровавый бой,

Я рожден для службы царской!

1815

Элегия IV

В ужасах войны кровавой

Я опасности искал,

Я горел бессмертной славой,

Разрушением дышал;

И в безумстве упоенный

Чадом славы бранных дел,

Посреди грозы военной

Счастие найти хотел!..

Но, судьбой гонимый вечно,

Счастья нет! подумал я…

Друг мой милый, друг сердечный

Я тогда не знал тебя!

Ах, пускай герой стремится

За блистательной мечтой

И через кровавый бой

Свежим лавром осенится…

О мой милый друг! с тобой

Не хочу высоких званий,

И мечты завоеваний

Не тревожат мой покой!

Но коль враг ожесточенный

Нам дерзнет противустать,

Первый долг мой, долг священны

Вновь за родину восстать;

Друг твой в поле появи́тся,

Еще саблею блеснет,

Или в лаврах возвратится,

Иль на лаврах мертв падет!..

Полумертвый, не престану

Биться с храбрыми в ряду,

В память Лизу приведу…

Встрепенусь, забуду рану,

За тебя еще восстану

И другую смерть найду!

1816

Элегия VII

Нет! полно пробегать с улыбкою любви

Перстами легкими цевницу золотую;

Пускай другой поет и радости свои,

И жизни сча́стливой подругу дорогую…

Я одинок — как цвет степей.

Когда, колеблемый грозой освирепелой,

Он клонится к земле главой осиротелой

И блекнет средь цветущих дней!

О боги, мне ль сносить измену надлежало!

Как я любил! — В те красные лета,

Когда к рассеянью всё сердце увлекало,

Везде одна мечта,

Одно желание меня одушевляло,

Всё чувство бытия лишь ей принадлежало!

О Лиза! сколько раз на Марсовых полях,

Среди грозы боев я, презирая страх,

С воспламененною душою

Тебя, как бога, призывал

И в пыл сраженья мчал

Крылатые полки железною стеною!..

Кто понуждал меня, скажи,

От жизни радостной на жадну смерть стремиться?

Одно, одно мечтание души,

Что славы луч моей на милой отразится,

Что, может быть, венок, приобретенный мной

В боях мечом нетерпеливым,

Покроет лавром горделивым

Чело стыдливое подруги молодой!

Не я ли, вдохновен, касался струн согласных

И пел прекрасную!.. Еще Москва полна

Моих, в стихах, восторгов страстных;

И если ты еще толпой окружена

Соперниц, завистью смущенных,

И милых юношей, любовью упоенных, —

Неблагодарная! не мне ль одолжена

Ты торжеством своим?.. Пусть пламень пожирает,

Пусть шумная волна навеки поглощает

Стихи, которыми я Лизу прославлял!..

Но нет! Изменницу весь мир давно узнал,—

Бессмертие ее уделом остается:

Забудут, что покой я ею потерял

И до конца веков, средь плесков и похвал,

Неверной имя пронесется!

А я? — Мой жребий: пасть в боях

Мечом победы пораженным;

И, может быть, врагом влеченным на полях,

Чертить кремнистый путь челом окровавленным…

Так! Я паду в стране чужой,

Далёко родины, изгнанником невинным:

Никто не окропит холодный труп слезой…

И разбросает ветр мой прах с песком пустынным!

1817

Элегия VIII

О, пощади! Зачем волшебство ласк и слов,

Зачем сей взгляд, зачем сей вздох глубокой,

Зачем скользит небережно покров

С плеч белых и с груди высокой?

О, пощади! Я гибну без того,

Я замираю, я немею

При легком шорохе прихода твоего;

Я, звуку слов твоих внимая, цепенею;

Но ты вошла… и дрожь любви,

И смерть, и жизнь, и бешенство желанья

Бегут по вспыхнувшей крови,

И разрывается дыханье!

С тобой летят, летят часы,

Язык безмолвствует… одни мечты и грезы,

И мука сладкая, и восхищенья слезы…

И взор впился в твои красы,

Как жадная пчела в листок весенней розы.

1817

Неверной

Неужто думаете вы,

Что я слезами обливаюсь,

Как бешеный кричу: увы!

И от измены изменяюсь?

Я — тот же атеист в любви,

Как был и буду, уверяю;

И чем рвать волосы свои,

Я ваши — к вам же отсылаю.

А чтоб впоследствии не быть

Перед наследником в ответе,

Все ваши клятвы век любить —

Ему послал по эстафете.

Простите! Право, виноват!

Но если б знали, как я рад

Моей отставке благодатной!

Теперь спокойно ночи сплю,

Спокойно ем, спокойно пью

И посреди собратьи ратной

Вновь славу и вино пою.

Чем чахнуть от любви унылой,

Ах, что здоровей может быть,

Как подписать отставку милой

Или отставку получить!

1817

На монумент Пожарского{4}

Так правосудная Россия награждает!

О зависть, содрогнись, сколь бренен твой оплот!

Пожарский оживает —

Смоленский оживет!

1817

Песня старого гусара{5}

Где друзья минувших лет,

Где гусары коренные,

Председатели бесед,

Собутыльники седые?

Деды, помню вас и я,

Испивающих ковшами

И сидящих вкруг огня

С красно-сизыми носами!

На затылке кивера,

Доломаны до колена,

Сабли, ташки у бедра,

И диваном — кипа сена.

Трубки черные в зубах;

Все безмолвны, дым гуляет

На закрученных висках

И усы перебегает.

Ни полслова… Дым столбом…

Ни полслова… Все мертвецки

Пьют и, преклонясь челом,

Засыпают молодецки.

Но едва проглянет день,

Каждый по́ полю порхает;

Кивер зверски набекрень,

Ментик с вихрями играет.

Конь кипит под седоком,

Сабля свищет, враг вали́тся…

Бой умолк, и вечерком

Снова ковшик шевелится.

А теперь что вижу? — Страх!

И гусары в модном свете,

В вицмундирах, в башмаках,

Вальсируют на паркете!

Говорят: умней они…

Но что слышим от любого?

Жомини да Жомини!

А об водке — ни полслова!

Где друзья минувших лет,

Где гусары коренные,

Председатели бесед,

Собутыльники седые?

1817

Надпись к портрету князя Петра Ивановича Багратиона

Где Клии взять перо писать его дела? —

У Славы из крыла.

1810-е годы

Листок{6}

Листок иссохший, одинокой,

Пролетный гость степи широкой,

Куда твой путь, голубчик мой? —

«Как знать мне! Налетели тучи,

И дуб родимый, дуб могучий

Сломили вихрем и грозой.

С тех пор, игралище Борея,

Не сетуя и не робея,

Ношусь я, странник кочевой,

Из края в край земли чужой;

Несусь, куда несет суровый,

Всему неизбежимый рок,

Куда летит и лист лавровый

И легкий розовый листок!»

Конец 1810-х или начало 1820-х годов

Эпитафия

Под камнем сим лежит Мосальский тощий:

Он весь был в немощи — теперь попал он в мощи.

1822

Вечер в июне

Томительный, палящий день

Сгорел; полупрозрачна тень

Немого сумрака приосеняла дали.

Зарницы бегали за синею горой

И, окропленные росой,

Луга и лес благоухали.

Луна во всей красе плыла на высоту,

Таинственным лучом мечтания питая,

И, преклонясь к лавровому кусту,

Дышала роза молодая.

1826

Ответ

Я не поэт, я — партизан, казак,

Я иногда бывал на Пинде, но наскоком,

И беззаботно, кое-как,

Раскидывал перед Кастальским током

Мой независимый бивак.

Нет, не наезднику пристало

Петь, в креслах развалясь, лень, негу и покой…

Пусть грянет Русь военною грозой, —

Я в этой песни запевало!

1826

Генералам, танцующим на бале при отъезде моем на войну 1826 года

Мы несем едино бремя,

Только жребий наш иной:

Вы оставлены на племя,

Я назначен на убой.

1826

Товарищу 1812 года, на пути в армию

Мы оба в дальний путь летим, товарищ мой,

Туда, где бой кипит, где русский штык бушует,

Но о тебе любовь горюет…

Счастливец! о тебе — я видел сам — тоской

Заныли… влажный взор стремился за тобой;

А обо мне хотя б вздохнули,

Хотя б в окошечко взглянули,

Как я на тройке проскакал

И, позабыв покой и негу,

В курьерску завалясь телегу,

Гусарские усы слезами обливал.

1826

Партизан{7}

Отрывок

Умолкнул бой. Ночная тень

Москвы окрестность покрывает;

Вдали Кутузова курень

Один, как звездочка, сверкает.

Громада войск во тьме кипит,

И над пылающей Москвою

Багрово зарево лежит

Необозримой полосою.

И мчится тайною тропой

Воспрянувший с долины битвы

Наездников веселый рой

На отдаленные ловитвы.

Как стая алчущих волков,

Они долинами витают:

То внемлют шороху, то вновь

Безмолвно рыскать продолжают.

Начальник, в бурке на плечах,

В косматой шапке кабардинской,

Горит в передовых рядах

Особой яростью воинской.

Сын белокаменной Москвы,

Но рано брошенный в тревоги,

Он жаждет сечи и молвы,

А там что будет — вольны боги!

Давно незнаем им покой,

Привет родни, взор девы нежный;

Его любовь — кровавый бой,

Родня — донцы, друг — конь надежный.

Он чрез стремнины, чрез холмы

Отважно всадника проносит,

То чутко шевелит ушьми,

То фыркает, то у́дил просит.

Еще их скок приметен был

На высях за преградной Нарой,

Златимых отблеском пожара,

Но скоро буйный рой за высь перекатил,

И скоро след его простыл…

…………………………………………

…………………………………………

…………………………………………

1826

Полусолдат

Нет, братцы, нет: полусолдат

Тот, у кого есть печь с лежанкой,

Жена, полдюжины ребят,

Да щи, да чарка с запеканкой!

Вы видели: я не боюсь

Ни пуль, ни дротика куртинца;

Лечу стремглав, не дуя в ус,

На нож и шашку кабардинца.

Всё так! Но прекратился бой,

Холмы усыпались огнями,

И хохот обуял толпой,

И клики вторятся горами,

И всё кипит, и всё гремит;

А я, меж вами одинокой,

Немою грустию убит,

Душой и мыслию далеко.

Я не внимаю стуку чаш

И спорам вкруг солдатской каши;

Улыбки нет на хохот ваш;

Нет взгляда на проказы ваши!

Таков ли был я в век златой

На буйной Висле, на Балкане,

На Эльбе, на войне родной,

На льдах Торнео, на Севкане?

Бывало, слово: друг, явись!

И уж Денис с коня слезает;

Лишь чашей стукнут — и Денис

Как тут — и чашу осушает.

На скачку, на борьбу готов,

И чтимый выродком глупцами,

Он, расточитель острых слов,

Им хлещет прозой и стихами.

Иль в карты бьется до утра,

Раскинувшись на горской бурке;

Или вкруг светлого костра

Танцует с девками мазурки.

Нет, братцы, нет: полусолдат

Тот, у кого есть печь с лежанкой,

Жена, полдюжины ребят,

Да щи, да чарка с запеканкой!

Так говорил наездник наш,

Оторванный судьбы веленьем

От крова мирного — в шалаш,

На сечи, к пламенным сраженьям.

Аракс шумит, Аракс шумит,

Араксу вторит ключ нагорный,

И Алагёз[5], нахмурясь, спит,

И тонет в влаге дол узорный;

И веет с пурпурных садов

Зефир восточным ароматом,

И сквозь сребристых облаков

Луна плывет над Араратом.

Но воин наш не упоен

Ночною роскошью полуденного края…

С Кавказа глаз не сводит он,

Где подпирает небосклон

Казбека[6] груда снеговая…

На нем знакомый вихрь, на нем громады льда,

И над челом его, в тумане мутном,

Как Русь святая, недоступном,

Горит родимая звезда{8}.

1826

На смерть NN{9}

Гонители, он — ваш! Вам плески и хвала!

Терзайте клеветой его дела земные,

Но не сорвать венка вам с славного чела,

Но не стереть с груди вам раны боевые!

1827

При виде Москвы, возвращаясь с персидской войны

О юности моей гостеприимный кров!

О колыбель надежд и грез честолюбивых!

О, кто, кто из твоих сынов

Зрел без восторгов горделивых

Красу реки твоей, волшебных берегов,

Твоих палат, твоих садов,

Твоих холмов красноречивых!

1827

Зайцевскому, поэту-моряку

Счастливый Зайцевский, Поэт и Герой!

Позволь хлебопашцу-гусару

Пожать тебе руку солдатской рукой

И в честь тебе высушить чару.

О, сколько ты славы готовишь России,

Дитя удалое свободной стихии!

Лавр первый из длани камены младой

Ты взял на парнасских вершинах;

Ты, собственной кровью омытый, другой

Сорвал на гремящих твердынях;

И к третьему, с лаской вдали колыхая,

Тебя призывает пучина морская.

Мужайся! — Казарский, живой Леонид,

Ждет друга на новый пир славы…

О, будьте вы оба Отечества щит,

Перун вековечной Державы!

И гимны победы с ладей окриленных

Пусть искрами брызнут от струн вдохновенных!

Давно ль под мечами, в пылу батарей,

И я попирал дол кровавый,

И я в сонме храбрых, у шумных огней,

Наш стан оглашал песнью славы?..

Давно ль… Но забвеньем судьба меня губит,

И лира немеет, и сабля не рубит.

1828

Бородинское поле

Элегия

Умолкшие холмы, дол некогда кровавый,

Отдайте мне ваш день, день вековечной славы,

И шум оружия, и сечи, и борьбу!

Мой меч из рук моих упал. Мою судьбу

Попрали сильные. Счастливцы горделивы

Невольным пахарем влекут меня на нивы…

О, ринь меня на бой, ты, опытный в боях,

Ты, голосом своим рождающий в полках

Погибели врагов предчувственные клики,

Вождь Гомерический, Багратион великий!

Простри мне длань свою, Раевский, мой герой!

Ермолов! я лечу — веди меня, я твой:

О, обреченный быть побед любимым сыном,

Покрой меня, покрой твоих перунов дымом!

Но где вы?.. Слушаю… Нет отзыва! С полей

Умчался брани дым, не слышен стук мечей,

И я, питомец ваш, склонясь главой у плуга,

Завидую костям соратника иль друга.

1829

Голодный пес{10}

Ох, как храбрится

Немецкий фон,

Как горячится

Наш херр-барон.

Ну, вот и драка,

Вот лавров воз!

Хватай, собака,

Голодный пес.

Кипят и рдеют

На бой полки;

Знамена веют,

Горят штыки,

И забияка

Палаш вознес!

Хватай, собака,

Голодный нес.

Адрианополь

Без битв у ног,

Константиноноль

В чаду тревог.

Что ж ты, зевака,

Повесил нос?

Хватай, собака,

Голодный пес.

Лях из Варшавы

Нам кажет шиш,

Что ж ты, шаршавый,

Под лавкой спишь?

Задай, лаяка,

Варшаве чёс!

Хватай, собака,

Голодный пес.

«Всё это жжется…

И брать привык,

Что так дается…

Царьград велик.

Боюсь я ляха!..»

А ты не бось!

Хватай, собака.

Российский пес.

Так вот кресченды

Звезд, лент, крестов.

Две-три аренды,

Пять-шесть чинов;

На шнапс, гуляка,

Вот денег воз!

Схватил собака.

Голодный пес.

1832

Гусарская исповедь

Я каюсь! я гусар давно, всегда гусар,

И с проседью усов — всё раб младой привычки.

Люблю разгульный шум, умов, речей пожар

И громогласные шампанского оттычки.

От юности моей враг чопорных утех —

Мне душно на пирах без воли и распашки.

Давай мне хор цыган! Давай мне спор и смех,

И дым столбом от трубочной затяжки!

Бегу век сборища, где жизнь в одних ногах,

Где благосклонности передаются весом,

Где откровенность в кандалах,

Где тело и душа под прессом;

Где спесь да подлости, вельможа да холоп,

Где заслоняют нам вихрь танца эполеты,

Где под подушками потеет столько…

Где столько пуз затянуто в корсеты!

Но не скажу, чтобы в безумный день

Не погрешил и я, не посетил круг модный;

Чтоб не искал присесть под благодатну тень

Рассказчицы и сплетницы дородной;

Чтоб схватки с остряком бонтонным убегал,

Или сквозь локоны ланиты воспаленной

Я б шепотом любовь не напевал

Красавице, мазуркой утомленной.

Но то — набег, наскок; я миг ему даю,

И торжествуют вновь любимые привычки!

И я спешу в мою гусарскую семью,

Где хлопают еще шампанского оттычки.

Долой, долой крючки, от глотки до пупа!

Где трубки?.. Вейся, дым, на удалом раздолье!

Роскошествуй, веселая толпа,

В живом и братском своеволье!

1832

NN{11}

Вошла — как Психея, томна и стыдлива.

Как юная пери, стройна и красива…

И шепот восторга бежит по устам,

И крестятся ведьмы, и тошно чертям!

1833

Вальс

Ев. Д. 3<олотаре>вой

Кипит поток в дубраве шумной

И мчится скачущей волной,

И катит в ярости безумной

Песок и камень вековой.

Но, покорен красой невольно,

Колышет ласково поток

Слетевший с берега на волны

Весенний, розовый листок.

Так бурей вальса не сокрыта,

Так от толпы отличена,

Летит, воздушна и стройна,

Моя любовь, моя харита,

Виновница тоски моей,

Моих мечтаний, вдохновений,

И поэтических волнений,

И поэтических страстей!

1834

«О, кто, скажи ты мне, кто ты…»

О, кто, скажи ты мне, кто ты,

Виновница моей мучительной мечты?

Скажи мне, кто же ты? — Мой ангел ли хранитель

Иль злобный гений-разрушитель

Всех радостей моих? — Не знаю, но я твой!

Ты смяла на главе венок мой боевой,

Ты из души моей изгнала жажду славы

И грезы гордые, и думы величавы.

Я не хочу войны, я разлюбил войну, —

Я в мыслях, я в душе храню тебя одну.

Ты сердцу моему нужна для трепетанья,

Как свет очам моим, как воздух для дыханья.

Ах! чтоб без трепета, без ропота терпеть

Разгневанной судьбы и гро́зы и волненья,

Мне надо на тебя глядеть, всегда глядеть,

Глядеть без устали, как на звезду спасенья!

Уходишь ты — и за тобою вслед

Стремится мысль, душа несется,

И стынет кровь, и жизни нет!..

Но только что во мне твой шорох отзовется,

Я жизни чувствую прилив, я вижу свет,

И возвращается душа, и сердце бьется!..

1834

«Я вас люблю так, как любить вас должно…»

Я вас люблю так, как любить вас до́лжно:

Наперекор судьбы и сплетней городских,

Наперекор, быть может, вас самих,

Томящих жизнь мою жестоко и безбожно.

Я вас люблю не оттого, что вы

Прекрасней всех, что стан ваш негой дышит,

Уста роскошствуют и взор Востоком пышет,

Что вы — поэзия от ног до головы!

Я вас люблю без страха, опасенья

Ни неба, ни земли, ни Пензы, ни Москвы, —

Я мог бы вас любить глухим, лишенным зренья.

Я вас люблю затем, что это — вы!

На право вас любить не прибегу к пашпо́рту

Иссохших завистью жеманниц отставных:

Давно с почтением я умоляю их

Не заниматься мной и убираться к черту!

1834

На голос русской песни

Я люблю тебя, без ума люблю!

О тебе одной думы думаю,

При тебе одной сердце чувствую,

Моя милая, моя душечка.

Ты взгляни, молю, на тоску мою

И улыбкою, взглядом ласковым

Успокой меня, беспокойного,

Осчастливь меня, несчастливого.

Если жребий мой умереть тоской

Я умру, любовь проклинаючи,

Но и в смертный час воздыхаючи

О тебе, мой друг, моя душечка!

1834

После разлуки

Когда я повстречал красавицу мою,

Которую любил, которую люблю,

Чьей власти избежать я льстил себя обманом,

Я обомлел! Так, случаем нежданным,

Гуляющий на воле удалец —

Встречается солдат-беглец

С своим безбожным капитаном.

1834

И моя звездочка

Море воет, море стонет,

И во мраке, одинок,

Поглощен волною, тонет

Мой заносчивый челнок.

Но, счастливец, пред собою

Вижу звездочку мою —

И покоен я душою,

И беспечно я пою:

«Молодая, золотая

Предвещательница дня,

При тебе беда земная

Недоступна до меня.

Но сокрой за бурной мглою

Ты сияние свое —

И сокроется с тобою

Провидение мое!»

1834

25 октября

Я не ропщу. Я вознесен судьбою

Превыше всех! — Я счастлив, я любим!

Приветливость даруется тобою

Соперникам моим…

Но теплота души, но всё, что так люблю я

С тобой наедине…

Но девственность живого поцелуя…

Не им, а мне!

1834

Челобитная{12}

Башилову

В дни былые сорванец,

Весельчак и веселитель,

А теперь Москвы строитель,

И сенатор, и делец,

О мой давний покровитель,

Сохрани меня, отец,

От соседства шумной тучи

Полицейской саранчи,

И торчащей каланчи,

И пожарных труб и крючий.

То есть, попросту сказать:

Помоги в казну продать

За сто тысяч дом богатый,

Величавые палаты,

Мой пречистенский дворец.

Тесен он для партизана:

Сотоварищ урагана,

Я люблю, казак-боец,

Дом без окон, без крылец,

Без дверей и стен кирпичных,

Дом разгулов безграничных

И налетов удалых,

Где могу гостей моих

Принимать картечью в ухо,

Пулей в лоб иль пикой в брюхо.

Друг, вот истинный мой дом!

Он везде, — но скучно в нем:

Нет гостей для угощенья.

Подожду… а ты пока

Вникни в просьбу казака

И уважь его моленье.

1836

Современная песня

Был век бурный, дивный век,

Громкий, величавый;

Был огромный человек,

Расточитель славы.

То был век богатырей!

Но смешались шашки,

И полезли из щелей

Мошки да букашки.

Всякий маменькин сынок,

Всякий обирала,

Модных бредней дурачок,

Корчит либерала.

Деспотизма сопостат,

Равенства оратор, —

Вздулся, слеп и бородат,

Гордый регистратор.

Томы Тьера и Рабо́

Он на память знает

И, как ярый Мирабо,

Вольность прославляет.

А глядишь: наш Мирабо

Старого Гаврило

За измятое жабо

Хлещет в ус да в рыло.

А глядишь: наш Лафает,

Брут или Фабриций

Мужиков под пресс кладет

Вместе с свекловицей.

Фраз журнальных лексикон,

Прапорщик в отставке,

Для него Наполеон —

Вроде бородавки.

Для него славнее бой

Карбонаров бледных,

Чем когда наш шар земной

От громов победных

Колыхался и дрожал,

И народ, в смятенье,

Ниц упавши, ожидал

Мира разрушенье.

Что ж? — Быть может, наш герой

Утомил свой гений

И заботой боевой,

И огнем сражений?..

Нет, он в битвах не бывал

Шаркал по гостиным

И по плацу выступал

Шагом журавлиным.

Что ж? — Быть может, он богат

Счастьем семьянина,

Заменя блистанье лат

Тогой гражданина?..

Нет, нахально подбочась,

Он по дачам рыщет

И в театрах, развалясь,

Всё шипит да свищет.

Что ж? — Быть может, старины

Он бежал приманок?

Звезды, ленты и чины

Пре́зрел спозаранок?

Нет, мудрец не разрывал

С честолюбьем дружбы

И теперь бы крестик взял…

Только чтоб без службы.

Вот гостиная в лучах:

Свечи да кенкеты,

На столе и на софах

Кипами газеты;

И превыспренний конгресс

Двух графинь оглохших

И двух жалких баронесс,

Чопорных и тощих;

Всё исчадие греха,

Страстное новинкой;

Заговорщица-блоха

С мухой-якобинкой;

И козявка-егоза —

Девка пожилая,

И рябая стрекоза —

Сплетня записная;

И в очках сухой паук —

Длинный лазарони,

И в очках плюгавый жук —

Разноситель вони;

И комар, студент хромой,

В кучерской прическе,

И сверчок, крикун ночной,

Друг Крылова Моськи;

И мурашка-филантроп,

И червяк голодный,

И Филипп Филиппыч-клоп{13},

Муж… женоподобный,—

Все вокруг стола — и скок

В кипеть совещанья

Утопист, идеоло́г,

Президент собранья,

Старых барынь духовни́к,

Маленький аббатик{14},

Что в гостиных бить привык

В маленький набатик.

Все кричат ему привет

С аханьем и писком,

А он важно им в ответ:

Dominus vobiscum![7]

И раздолье языкам!

И уж тут не шутка!

И народам и царям —

Всем приходит жутко!

Всё, что есть, — всё в пыль и прах!

Всё, что процветает, —

С корнем вон! — Ареопаг

Так определяет,

И жужжит он, полн грозой,

Царства низвергая…

А Россия — боже мой! —

Таска… да какая!

И весь размежеван свет

Без войны и драки!

И России уже нет,

И в Москве поляки!

Но назло врагам она

Всё живет и дышит,

И могуча, и грозна,

И здоровьем пышет.

Насекомых болтовни

Внятнием не тешит,

Да и место, где они,

Даже не почешет.

А когда во время сна

Моль иль таракашка

Заползет ей в нос, — она

Чхнет — и вон букашка!

1836

ИЗ «ВОЕННЫХ ЗАПИСОК ПАРТИЗАНА ДЕНИСА ДАВЫДОВА»

Встреча с великим Суворовым

(1793)

Посвящается князю Александру Аркадьевичу Италийскому, графу Суворову-Рымникскому

1

С семилетнего возраста моего я жил под солдатскою палаткой, при отце моем, командовавшем тогда Полтавским легкоконным полком, — об этом где-то было уже сказано. Забавы детства моего состояли в метании ружьем и в маршировке, а верх блаженства — в езде на казачьей лошади с покойным Филиппом Михайловичем Ежовым, сотником Донского войска.

Как резвому ребенку не полюбить всего военного при всечасном зрелище солдат и лагеря? А тип всего военного, русского, родного военного, не был ли тогда Суворов? Не Суворовым ли занимались и лагерные сборища, и гражданские общества того времени? Не он ли был предметом восхищений и благословений, заочно и лично, всех и каждого? Его таинственность в постоянно употребляемых им странностях наперекор условным странностям света; его предприятия, казавшиеся исполняемыми как будто очертя голову; его молниелетные переходы, его громовые победы на неожиданных ни нами, ни неприятелем точках театра военных действий, — вся эта поэзия событий, подвигов, побед, славы, продолжавшихся несколько десятков лет сряду, все отзывалось в свежей, в молодой России полной поэзией, как все, что свежо и молодо.

Он был сын генерал-аншефа, человека весьма умного и образованного в свое время; оценив просвещение, он неослабно наблюдал за воспитанием сына и дочери (княгини Горчаковой). Александр Васильевич изучил основательно языки французский, немецкий, турецкий и отчасти италианский; до поступления своего на службу он не обнаруживал никаких странностей. Совершив славные партизанские подвиги во время Семилетней войны, он узнал, что такое люди; убедившись в невозможности достигнуть высших степеней наперекор могущественным завистникам, он стал отличаться причудами и странностями. Завистники его, видя эти странности и не подозревая истинной причины его успехов, вполне оцененных великой Екатериной, относили все его победы лишь слепому счастию.

Суворов вполне олицетворил собою героя трагедии Шекспира, поражающего в одно время комическим буфонством и смелыми порывами гения. Гордый от природы, он постоянно боролся с волею всесильных вельмож времен Екатерины. Он в глаза насмехался над могущественным Потемкиным, хотя часто писал ему весьма почтительные письма, и ссорился с всесильным австрийским министром бароном Тугутом. Он называл часто Потемкина и графа Разумовского своими благодетелями; отправляясь в Италию, Суворов пал к ногам Павла. Было ли это следствием расчета, к которому он прибегал для того, чтобы вводить в заблуждение наблюдателей, которых он любил ставить в недоумение, или, действуя на массы своими странностями, преступавшими за черту обыкновения, он хотел приковать к себе всеобщее внимание?

Если вся жизнь этого изумительного человека, одаренного нежным сердцем, возвышенным умом и высокою душой, была лишь театральным представлением и все его поступки заблаговременно обдуманы, — весьма любопытно знать: когда он был в естественном положении? Балагуря и напуская на себя разного рода причуды, он в то же время отдавал приказания армиям, обнаруживавшие могучий гений. Беседуя с глазу на глаз с Екатериной о высших военных и политических предметах, он удивлял эту необычайную женщину своим оригинальным, превосходным умом и обширными разносторонними сведениями; поражая вельмож своими высокими подвигами, он язвил их насмешками, достойными Аристофана и Пирона. Во время боя, следя внимательно за всеми обстоятельствами, он вполне обнимал и проникал их своим орлиным взглядом. В минуты, где беседа его с государственными людьми становилась наиболее любопытною, когда он, с свойственной ему ясностью и красноречием, излагал ход дел, он внезапно вскакивал на стул и пел петухом, либо казался усыпленным вследствие подобного разговора; таким образом поступил он с графом Разумовским и эрцгерцогом Карлом. Лишь только они начинали говорить о военных действиях, Суворов, по-видимому, засыпал, что вынуждало их изменять разговор, или, увлекая их своим красноречием, он внезапно прерывал свой рассказ криками петуха. Эрцгерцог, оскорбившись этим, сказал ему: «Вы, вероятно, граф, не почитаете меня достаточно умным и образованным, чтобы слушать ваши поучительные и красноречивые речи?» На это Суворов возразил ему: «Проживете с моих лет и испытаете то, что я испытал, и вы тогда запоете не петухом, а курицей». Набожный до суеверия, он своими причудами в храмах вызывал улыбку самих священнослужителей.

Многие указывают на Суворова как на человека сумасбродного, невежду, злодея, не уступавшего в жестокости Аттиле и Тамерлану, и отказывают ему даже в военном гении. Хотя я вполне сознаю свое бессилие и неспособность, чтобы вполне опровергнуть все возводимые на этого великого человека клеветы, но я дерзаю, хотя слабо, возражать порицателям его.

Предводительствуя российскими армиями пятьдесят пять лет сряду, он не сделал несчастным ни одного чиновника и рядового; он, не ударив ни разу солдата, карал виновных лишь насмешками, прозвищами в народном духе, которые врезывались в них, как клейма. Он иногда приказывал людей, не заслуживших его расположения, выкуривать жаровнями. Кровопролитие при взятии Измаила и Праги было лишь прямым последствием всякого штурма после продолжительной и упорной обороны. Во всех войнах в Азии, где каждый житель есть вместе с тем воин, и в Европе во время народной войны, когда гарнизоны вспомоществуемые жителями, отражают неприятеля, всякий приступ неминуемо сопровождается кровопролитием. Вспомним кровопролитные штурмы Сарагосы и Тарагоны; последнею овладел человеколюбивый и благородный Сюшет. Вспомним, наконец, варварские поступки англичан в Индии; эти народы, кичащиеся своим просвещением, упоминая о кровопролитии при взятии Измаила и Праги, умалчивают о совершенных ими злодеяниях, не оправдываемых даже обстоятельствами. Нет сомнения, что если б французы овладели приступом городами Сен-Жан-д'Акр и Смоленском, они поступили бы таким же образом, потому что ожесточение осаждающих возрастает по мере сопротивления гарнизона. Штурмующие, ворвавшись в улицы и дома, еще обороняемые защитниками, приходят в остервенение; начальники не в состоянии обуздать порыв войск до полного низложения гарнизона.

Таким образом были взяты Измаил и Прага. Легко осуждать это в кабинете, вне круга ожесточенного боя, но христианская вера, совесть и человеколюбивый голос начальников не в состоянии остановить ожесточенных и упоенных победою солдат. Во время штурма Праги остервенение наших войск, пылавших местью за изменническое побиение поляками товарищей, достигло крайних пределов. Суворов, вступая в Варшаву, взял с собою лишь те полки, которые не занимали этой столицы с Игельстромом в эпоху вероломного побоища русских. Полки, наиболее тогда потерпевшие, были оставлены в Праге, дабы не дать им случая удовлетворить свое мщение. Этот поступок, о котором многие не знают, достаточно говорит в пользу человеколюбия Суворова.

В это время здравствовал еще знаменитый Румянцев, некогда начальник Суворова, и некоторые другие вожди, украшавшие век чудес — век Екатерины; но блеск имен их тонул уже в ослепительных лучах этого самобытного, неразгадываемого метеора, увлекавшего за собою весь мир чувств, умов, вниманий и доверенности своих соотчичей, и увлекавшего тем, что в нем не было ни малейшего противозвучия общей гармонии мыслей, поверий, предрассудков, страстей, исключительно им принадлежащих. Сверх того, когда и по сию пору войско наше многими еще почитается сборищем истуканов и кукл, двигающихся посредству одной пружины, называемой страхом начальства, — он, более полустолетия тому назад, положил руку на сердце русского солдата и изучил его биение. Он уверился, вопреки мнения и того и нашего времени мнимых наблюдателей, что русский солдат, если не более, то, конечно, не менее всякого иностранного солдата, причастен воспламенению и познанию своего достоинства, и на этой уверенности основал образ своих с ним сношений. Найдя повиновение начальству — сей необходимый, сей единственный склей всей армии — доведенным в нашей армии до совершенства, но посредством коего полководец может достигнуть до некоторых только известных пределов, — он тем не довольствовался. Он удесятерил пользу, приносимую повиновением, сочетав его в душе нашего солдата с чувством воинской гордости и уверенности в превосходстве его над всеми солдатами в мире, — чувством, которого следствию нет пределов.

Прежние полководцы, вступая в командование войсками, обращались к войскам с пышными, непонятными для них речами. Суворов предпочел жить среди войска и вполне его изучил; его добродушие, доходившее до простодушия, его причуды в народном духе привлекали к нему сердца солдат. Он говорил с ними в походах и в лагере их наречием. Вместо огромных штабов он окружал себя людьми простыми, так, например, Тищенкой, Ставраковым.

Но к чему послужило бы, — я скажу более, — долго ли продолжалось бы на своей высоте это подъятие духа в войсках, вверенных его начальству, если б воинские его дарования, — я не говорю уже о неколебимой стойкости его характера и неограниченной его предприимчивости, — если б воинские его дарования хотя немного уступали неустрашимости и самоотвержению, которые он посеял в воинах, исполнявших его предначертания? Если б, подобно всем полководцам своего времени, он продолжал идти тесною стезею искусства, проложенною посредственностью, и не шагнул исполински и махом на пространство широкое, разгульное, им одним угаданное, и которое до сей поры никто не посещал после него, кроме Наполеона?

Случай, который я хочу рассказывать, требует несколько предварительных замечаний об этом предмете, чтобы сделаться понятным во всех своих подробностях. Они не будут длинны.

Суворов застал военное искусство основанным на самых жалких началах. Наступательное действие состояло в движении войск, растянутых и рассеянных по чрезмерному пространству, чтобы, как говорили тогда, охватить оба крыла противника и поставить его между двух огней. Оборонительное действие не уступало в нелепости наступательному. Вместо того чтобы, пользуясь сим рассеянием войск противника, ударить совокупно на средину, разреженную и слабую от чрезмерного протяжения линии, и, разорвав ее на две части, поражать каждую порознь, — полководцы, действовавшие оборонительно, растягивали силы свои наравне с наступательною армиею, занимая и защищая каждый путь, каждую тропинку, каждое отверстие, которым она могла к ним приблизиться. Некоторые, — и те почитались уже превосходнейшими вождями, — некоторые решались изменять оборонительное действие в наступательное, растягивая силы свои еще более растянутых сил неприятельской армии, чтобы, с своей стороны, охватить оба ее крыла и поставить ее между двух огней обоих крыл своих. К этому надобно прибавить так называемые демонстрации отряженными для сего частями армии на далекое расстояние, отчего только уменьшалась числительная сила главной массы, определенной для боя. К демонстрациям можно присоединить фальшивые атаки, которые никого не обманывают; размеренные переходы войск, которые только способствовали неприятелю рассчитывать время их прибытия к мете, им назначенной, следственно и предупреждать намерения их начальника; и, наконец, большую заботливость о механическом устройстве подвозов с пищею в определенные сроки, чем о предметах, касающихся собственно до битв, и тем самым полное подданство военных соображений и действия соображению и действию чиновников, управляющих способами пропитания армии. Такова была стратегия того времени! Тактика представляла не менее нелепостей; когда дело доходило до сражения, важнейшие условия для принятия битвы состояли в избрании местоположения более или менее возвышенного, в примкнутии обоих крыл армии к искусственным или природным препятствиям и в отражении оттуда неприятельских усилий, не двигаясь с места. При нападении на неприятеля — употребление фальшивых атак, которые никого не обманывали, и действие более огнем, чем холодным оружием; нигде решительности, везде ощупь и колебание воли.

Можно представить себе, как поступил с таковыми преградами гений беспокойный, своенравный, независимый.

Еще полковником Астраханского гренадерского полка, на маневрах у Красного Села, где одна сторона предводительствуема была графом Паниным, а другая самом Екатериною, Суворов, который давно уже негодовал на методические движения, в то время почитаемые во всей Европе совершенством военного искусства, и на долговременную стрельбу во время боя, — по мнению его, ничего не решавшую, — осмелился показать великой монархине и своим начальникам образ действия, приличнейший для духа русского солдата, и испортил маневр порывом своевольным и неожиданным. Среди одного из самых педантических движений, сопряженного с залпами плутонгами и нолунлутонгами, он вдруг прекратил стрельбу своего полка, двинулся с ним вон из линии, ворвался в средину противной стороны, замешал часть ее и все предначертания и распоряжения обоих начальников перепутал и обратил все в хаос. Спустя несколько месяцев, когда ему предписано было идти с полком из Петербурга в Ригу, он не пропустил и этого случая, чтобы не открыть глаз и не обратить внимания на пользу, какую могут принести переходы войск, выступающие из расчета, укоренившегося навыком и употребляемого тогда всеми без исключения. Посадив один взвод на подводы и взяв с ним полную казну и знамя, он прибыл в восемь дней в Ригу и оттуда донес нарочным о дне прибытия полка на определенное ему место рапортом в Военную коллегию, изумленную таковой поспешностью. Вскоре прибыла и остальная часть полка, но не в тридцать суток, как предписано было по маршруту, а не более как в четырнадцать суток. Одна Екатерина, во всей России, поняла и молодого полковника и оба данные им наставления, и тогда же она сказала о нем: «Это мой собственный, будущий генерал!»

После такого слова легко было и не Суворову идти к цели свободно и без опасения препятствий; что же должен был сделать Суворов с своею предприимчивостью, с своей железною волею? И как он этим воспользовался!

Он предал анафеме всякое оборонительное, еще более отступательное действие в российской армии и сорок лет сряду, то есть от первого боевого выстрела до последнего дня своей службы, действовал не иначе, как наступательно.

Он совокуплял все силы и всегда воевал одною массою, что давало ему решительное превосходство над рассеянным того времени образом действий, принятым во всей Европе, — образ действия и поныне употребляемый посредственностью, следовательно, неослабно и беспрестанно: ибо везде дорывается она до власти преимущественно пред дарованием, по существу своему гордоскромным.

Что касается до чистого боевого действия, Суворов или стоял на месте, вникая в движения противника, или, проникнув их, стремглав бросался на него усиленными переходами, которые доныне именуются суворовскими, и падал как снег на голову.

Следствием таких летучих переходов, предпринимаемых единственно для изумления неприятеля внезапным для него нападением во время его расплоха и неготовности к бою, было предпочтение Суворовым холодного оружия огнестрельному. И нельзя быть иначе: не вытягивать же линии и не завязывать дело канонадою и застрельщиками, чтобы, встревожив противника нечаянным появлением, дать ему время прийти в себя, оглядеться, устроиться и привести положение атакованного в равновесие с положением атакующего! И весь этот образ действия, им созданный, приспособлялся к местностям и обстоятельствам его чудесным, неизъяснимым даром мгновенной сметливости при избрании выгоднейшего стратегического пути между путями, рассекающими область, по которой надлежало ему двигаться, и тактической точки поля сражения, на коем надлежало ему сражаться. По этому пути и на эту точку устремлял он все свои силы, не развлекая их никакими посторонними происшествиями, случаями и предметами, — как не отвлекал он до конца жизни мыслей и чувств своих от единственной господствовавшей над ним страсти — страсти к битвам и славе военной.

Из кратких выписок его приказов или так называемых заметок мы видим лишь похвалы штыку и презрение к ружейной пальбе; это значило, что надо было, избегая грома, часто мало вредящего и отсрочивающего развязку битв, сближаться с неприятелем грудь с грудью в рукопашной схватке. Везде видна решительность и быстрота, а не действие ощупью. Он любил решительность в действиях и лаконизм в речах; длинные донесения и рассказы приводили его в негодование. Он требовал «да» или «нет», или лаконическую фразу, выражающую мысль двумя-тремя словами. Он был непримиримым врагом немогузнаек, о которых говорил: «От проклятых немогузнаек много беды». Однажды Суворов спросил гренадера: «Далеко ли отсюда до дальнейшей звезды?» — «Три суворовских перехода», — отвечал гренадер. Презирая действия, носящие отпечаток робости, вялости, излишней расчетливости и предусмотрительности, он старался возбудить в войсках решительность и смелость, которые соответствовали бы его залетным движениям.

Суворов в конце своего знаменитого поприща предводительствовал австрийцами против французов, он покорил Италию, в которой много буйных голов обнаруживали явную непокорность законным властям. Пусть австрийцы, французы, италианцы скажут: где и в каком случае Суворов обнаружил жестокость и бесчеловечие? К концу кампании половина армии Моро с генералами Груши́, Периньон, Викто́р, Гардан и другими были взяты в плен. Обращение Суворова с пленными и вышеупомянутыми лицами могло ли сравниться с поведением австрийцев и англичан, которые томили своих пленных в смрадных, сырых казематах крепостей и понтонах?

Все немало изумлялись постоянству, с которым Суворов с юных лет стремился к достижению однажды избранной им цели, и выказанной им твердости душевной, необходимой для всякого гения, сколько бы он ни был глубок и обширен. И полагаю, что еще в юности Суворов, взвесив свои физические и душевные силы, сказал себе: «И избираю военное поприще и укажу русским войскам путь к победам; я приучу их к перенесению лишений всякого рода и научу их совершать усиленные и быстрые переходы». С этою целью он укрепил свое слабое тело упражнениями разного рода, так что, достигнув семидесятилетнего возраста, он ежедневно ходил по десяти верст; употребляя пищу простую и умеренную, он один раз в сутки спал на свежем сене и каждое утро обливался несколькими ушатами воды со льдом.

Избрав военное поприще, он неминуемо должен был встретить на нем много препятствий со стороны многочисленных завистников и вынести немало оскорблений. Первым он противопоставил диогеновскую бочку, и пока они занимались осуждением его причуд и странностей, он ускользал от их гонения; пренебрегая вторыми, он терпеливо следовал по единожды избранному пути. Он стремился к одной главной цели — достижению высшего звания, для употребления с пользой необычайных дарований своих, которые он сознавал в себе. Он мечтал лишь о славе, но о славе чистой и возвышенной; эта страсть поглотила все прочие, так что в эпоху возмужалости, когда природа влечет нас более к существенному, нежели к идеальному, Суворов казался воинственным схимником. Избегая общества женщин, развлечений, свойственных его летам, он был нечувствителен ко всему тому, что обольщает сердце. Ненавистники России и, к сожалению, некоторые русские не признают в нем военного гения; пятидесятитрехлетнее служение его не было ознаменовано ни одной неудачей; им были одержаны блестящие победы над знаменитейшими полководцами его времени, и имя его до сих нор неразлучно в понятиях каждого русского с высшею степенью военного искусства; все это говорит красноречивее всякого панегирика.

Предвидя, что алчность к приращению имения может увеличиваться с летами, он заблаговременно отстранил себя от хозяйственных забот и постоянно избегал прикосновения с металлом, питающим это недостойное чувство. Владея девятью тысячами душами, он никогда не знал количества получаемых доходов; будучи еще тридцати лет от роду, он поручил управление имениями своим родственникам, которые доставляли его адъютантам, избираемым всегда из низшего класса военной иерархии, ту часть доходов, которая была необходима для его умеренного рода жизни.

Познание слабостей человечества и неослабное наблюдение за самим собою составляли отличительную черту его философии; когда старость и думы покрыли чело его сединами и морщинами, достойными наблюдения Лафатера, он возненавидел зеркала, которые надлежало выносить из занимаемых им покоев или закрывать полотном, и часы, которые также выносили из занимаемых им комнат. Многим эти оригинальные причуды казались весьма странными; они относили их к своенравию Суворова. Обладая в высшей степени духом предприятия, он, подобно свежему юноше, избегал всего того, что напоминало ему о времени, и изгонял мысль, что жизнь его уже приближается к концу. Он не любил зеркал, вероятно, потому, что мысль увидеть себя в них стариком могла невольно охладить в нем юношеский пыл, убить в нем дух предприятия, который требовал всей мощи душевной, всей любви к случайностям, которые были свойственны лишь молодости. Фридрих Великий, имея, вероятно, в виду ту же самую цель, стал румяниться за несколько лет до своей кончины.

Таким образом, укрепив свое тело физическими упражнениями, введя в заблуждение зависть своими причудами, терпеливо перенося разного рода оскорбления, наблюдая постоянно за собою и, наконец, предавшись душою лишь страсти к славе, Суворов, с полной уверенностью в силе своего гения, ринулся в военное поприще. Он достиг генерал-майорского чина лишь на сорок первом году жизни, то есть в такие лета, когда ныне многие, удостоившись получить это звание, спешат уже оставить службу. Кто из нас не видал тридцатилетних генерал-майоров, ропщущих на судьбу, препятствующую им достигнуть следующего чина чрез несколько месяцев? Суворов при производстве своем в генерал-майоры был почти вовсе неизвестен, но зато какой быстрый и изумительный переход от этой малой известности к великой и неоспоримой славе! Генерал Фуа сказал о Наполеоне: «Подобно богам Гомера, он, сделав три шага, был уже на краю света». Слова этого известного генерала могут быть вполне применены к нашему великому и незабвенному Суворову.

И этого-то человека судьба позволила мне видеть и, что еще для меня лестнее, разменяться с ним несколькими словами в один из счастливейших дней моей жизни!

Вот как это было.

2

За несколько месяцев до восстания Польши Суворов командовал корпусом войск, расположенных в губерниях Екатеринославской и Херсонской. Корпусная квартира его была в Херсоне. Четыре кавалерийские полка, входившие в состав корпуса: Переяславский конно-егерский, Стародубский и Черниговский карабинерные и Полтавский легкоконный — стояли лагерем близ Днепра, в разных пунктах, но близких один к другому. Полтавский находился у села Грушевки, принадлежавшего тогда княгине Елене Никитишне Вяземской, после того, как уверяли меня, какому-то Стиглицу, а нынче — не знаю кому. Дом, занимаемый нашим семейством, был высокий и обширный, но выстроенный на скорую руку для императрицы Екатерины во время путешествия ее в Крымскую область. Лагерь полка отстоял от дома не далее ста шагов. Я и брат мой жили в лагере.

В одну ночь я услышал в нем шум и сумятицу. Выскочив из палатки, я увидел весь полк на конях, и на лагерном месте одну только нашу палатку неснятою. Я бросился узнать причину этого неожиданного происшествия. Мне сказали, что Суворов только что приехал из Херсона в простой курьерской тележке и остановился в десяти верстах от нас, в лагере одного из полков, куда приказал прибыть всем прочим полкам на смотр и маневры.

Я был очень молод, но уже говорил и мечтал только о Суворове. Можно вообразить взрыв моей радости! Впрочем, радость и любопытство овладели не одним мною. Я помню, что покойная мать моя и все жившие у нас родственники и знакомые, лакеи, кучера, повара и служанки, все, что было живого в доме и в селе, собиралось, спешило и бежало туда, где остановился Суворов, чтобы хоть раз в жизни взглянуть на любимого героя, на нашего боевого полубога. Заметим, что тогда еще не было ни побед его в Польше, ни побед его в Италии, ни победы его над самой природою на Альпах, этой отдельной пиндарической оды, заключившей грандиозную эпопею подвигов чудесного человека.

Вскоре мать моя и мы отправились вслед за полком и за любопытными и остановились в пустом лагере, потому что войска были уже на маневрах. Суворов приказал из каждого полка оставить по малочисленной команде для разбития палаток, а с прочими войсками начал действовать, и действовать по-своему: маневр кипел, подвигался и кончился в семнадцати верстах от лагерного места. К полудню войска возвратились. Отец мой, запыленный, усталый и окруженный своими офицерами, вошел к нам в палатку. Рассказы не умолкали. Анекдоты о Суворове, самые пролетные его слова, самые странности его передавались с восторгом из уст в уста. Противна была только требуемая им от конницы лишняя (как говорили тогда офицеры) быстрота в движениях и продолжительное преследование мнимого неприятеля, изнурявшее людей и лошадей.

Но всего более не нравился многим следующий маневр: Суворов разумел войско оружием, а не игрушкой, и потому требовал, чтобы каждый род войска подчинял все второстепенно касающееся до боевого дела, — как, например, свою красивость и стройность, — той цели, для которой он создан. Существенная обязанность конницы состоит в том, чтобы врезываться в неприятельские войска, какого бы они рода ни были; следственно, действие ее не ограничивается одной быстротою скока и равенством линий во время скока. Ей должно, сверх того, вторгаться в средину неприятельской колонны или фронта и рубить в них все, что ни попадется под руку, а не, проскакав некоторое расстояние, быстро и стройно обращаться вспять под предлогом испуга лошадей от выстрелов, не коснувшись ни лезвием, ни копытом до стреляющих. Для прекращения подобной отговорки Суворов приучал лошадей им командуемой конницы к скоку во всю прыть, вместе с тем приучал и к проницанию в средину стреляющего фронта, на который производится нападение. Но чтобы вернее достигнуть этой цели, он не прежде приступал к последнему маневру, как при окончании смотра или ученья, уверенный в памятливости лошадей о том построении и даже о том командном слове, которым прекращается зависимость их от седоков.

Для этого он спешивал половинное число конных войск и становил их с ружьями, заряженными холостыми патронами, так, чтобы каждый стрелок находился от другого в таком расстоянии, сколько нужно одной лошади для проскока между ними; другую же половину оставлял он на конях и, расставя каждого всадника против промежутка, назначенного предварительно для проскока в пехотном фронте, приказывал идти в атаку. Пешие стреляли в самое то время, как всадники проскакивали во всю прыть сквозь стреляющий фронт; проскочив, они тотчас слезали с лошадей, и этим заключался каждый смотр, маневр или ученье. Посредством выбора времени для такого маневра лошади так приучились к выстрелам, пускаемым, можно сказать, в их морду, что вместо страха они, при одном взгляде на построение против них спешивающихся всадников с ружьями, предчувствуя конец трудам своим, начинали ржать и рваться вперед, чтобы, проскакав сквозь выстрелы, возвратиться на покой в свои коновязи или конюшни. Но эти проскоки всадников сквозь ряды спешившихся солдат часто дорого стоили последним. Случалось, что от дыма ружейных выстрелов, от излишней торопливости всадников или от заноса некоторых своенравными лошадьми не по одному, а по нескольку вдруг, они попадали в промежуток, назначенный для одного: это причиняло увечье и даже смертоубийство в пехотном фронте. Вот отчего маневр был так неприятен тем, кому выпадал жребий играть роль пехоты. Но эти несчастные случаи не сильны были отвратить Суворова от средства, признанного им за лучшее для приучения конницы к поражению пехоты: когда доносили ему о числе жертв, затоптанных первою, он обыкновенно отвечал: «Бог с ними! Четыре, пять, десять человеков убью; четыре, пять, десять тысяч выучу», — и тем оканчивались все попытки доносящих, чтобы отвлечь его от этого единственного способа довести конницу до предмета, для которого она создана.

За полчаса до полночи меня с братом разбудили, чтобы видеть Суворова или, по крайней мере, слышать слова его, потому что ученье начиналось за час до рассвета, а в самую полночь, как нас уверяли, он выбежит нагой из своей палатки, ударит в ладоши и прокричит петухом: по этому сигналу трубачи затрубят генерал-марш, и войско станет седлать лошадей, ожидая сбора, чтобы садиться на них и строиться для выступления из лагеря. Но, невзирая на все внимание наше, мы не слыхали ни хлопанья в ладоши, ни крика петухом. Говорили потом, что он не только в ту ночь, но никогда, ни прежде, ни после, сего не делывал, и что все это была одна из выдумок и увеличение разных странностей, которые ему приписывали.

До рассвета войска выступили из лагеря, и мы спустя час по их выступлении поехали вслед за ними в коляске. Но угонишься ли за конницею, ведомою Суворовым? Бурные разливы ее всеминутно уходили от нас из виду, оставляя за собою один гул. Иногда между эскадронами, в облаках пыли, показывался кто-то скачущий в белой рубашке, и в любопытном народе, высыпавшем в поле для одного с нами предмета, вырывались крики: «Вот он, вот он! Это он, наш батюшка, граф Александр Васильевич!» Вот все, что мы видели и слышали. Наскучив, наконец, бесплодным старанием хотя однажды взглянуть на героя, мы возвратились в лагерь в надежде увидеть его при возвращении с маневров, которые, как нас уверяли, должны были окончиться ранее, чем накануне.

И подлинно, около десяти часов утра все зашумело вокруг нашей палатки и закричало: «Скачет, скачет!» Мы выбежали и увидели Суворова во ста саженях от нас, скачущего во всю прыть в лагерь и направляющегося мимо нашей палатки.

Я помню, что сердце мое упало, — как после упадало при встрече с любимой женщиной. Я весь был взор и внимание, весь был любопытство и восторг, и как теперь вижу толпу, составленную из четырех полковников, из корпусного штаба адъютантов и ординарцев, и впереди толпы Суворова — на саврасом калмыцком коне, принадлежавшем моему отцу, в белой рубашке, в довольно узком полотняном нижнем платье, в сапогах вроде тоненьких ботфорт, и в легкой, маленькой солдатской каске формы того времени, подобно нынешним каскам гвардейских конногренадеров. На нем не было ни ленты, ни крестов, — это мне очень памятно, как и черты сухощавого лица его, покрытого морщинами, достойными наблюдения Лафатера, как и поднятые брови и несколько опущенные веки; все это, невзирая на детские лета, напечатлелось в моей памяти не менее его одежды. Вот почему не нравится мне ни один из его бюстов, ни один из портретов его, кроме портрета, писанного в Вене во время проезда в Италию, с которого вернейшая копия находится у меня, да бюста Гишара, изваянного по слепку с лица после его смерти; портрет, искусно выгравированный Уткиным, не похож; он без оригинального выражения его физиономии, спящ и безжизнен.

Когда он несся мимо нас, то любимый адъютант его, Тищенко, — человек совсем необразованный, но которого он перед всеми выставлял за своего наставника и как будто слушался его наставлений, — закричал ему: «Граф! что вы так скачете; посмотрите, вот дети Василья Денисовича». — «Где они? где они?» — спросил он и, увидя нас, поворотил в нашу сторону, подскакал к нам и остановился. Мы подошли к нему ближе. Поздоровавшись с нами, он спросил у отца моего наши имена; подозвав нас к себе еще ближе, благословил нас весьма важно, протянул каждому из нас свою руку, которую мы поцеловали, и спросил меня: «Любишь ли ты солдат, друг мой?» Смелый и пылкий ребенок, я со всем порывом детского восторга мгновенно отвечал ему: «Я люблю графа Суворова; в нем всё — и солдаты, и победа, и слава». — «О помилуй бог, какой удалой! — сказал он. — Это будет военный человек; я не умру, а он уже три сражения выиграет! А этот (указав на моего брата) пойдет по гражданской службе». И с этим словом вдруг поворотил лошадь, ударил ее нагайкою и поскакал к своей палатке.

Суворов в сем случае не был пророком: брат мой весь свой век служил в военной службе и служил с честью, что доказывают восемь полученных ран, — все, кроме двух, от холодного оружия, — ран, издалека не получаемых; я не командовал ни армиями, ни даже отдельными корпусами; следовательно, не выигрывал и не мог выигрывать сражений. При всем том слова великого человека имели что-то магическое: когда спустя семь лет подошло для обоих нас время службы и отцу моему предложили записать нас в Иностранную коллегию, то я, полный слов героя, не хотел другого поприща, кроме военного; брат мой, озадаченный, может быть, его предсказанием, покорился своей судьбе и, прежде чем поступил в военное звание, около году служил в Московском архиве иностранных дел юнкером.

В этот день все полковники и несколько штаб-офицеров обедали у Суворова. Отец мой, возвратясь домой, рассказывал, что пред обедом он толковал о маневре того дня и делал некоторые замечания. Как в этом маневре отец мой командовал второю линиею, то Суворов, обратись к нему, спросил: «Отчего вы так тихо вели вторую линию во время третьей атаки первой линии? Я посылал к вам приказание прибавить скоку, а вы все продолжали тихо подвигаться!» Такой вопрос из уст всякого начальника не забавен, а из уст Суворова был, можно сказать, поразителен. Отец мой известен был в обществе необыкновенным остроумием и присутствием духа в ответах; он, не запутавшись, отвечал ему: «Оттого, что я не видал в том нужды, ваше сиятельство!» — «А почему так?» — «Потому, что успех первой линии этого не требовал: она не переставала гнать неприятеля. Вторая линия нужна была только для смены первой, когда та устанет от погони. Вот почему я берег силу лошадей, которым надлежало впоследствии заменить выбившихся уже из сил». — «А если бы неприятель ободрился и опрокинул бы первую линию?» — «Этого быть не могло: ваше сиятельство были с нею!» Суворов улыбнулся и замолчал. Известно, что он морщился и мигом обращался спиною в ответ на самые утонченные лесть и похвалу, исключая тех только, посредством которых разглашалась и укоренялась в общем мнении его непобедимость; эту лесть и похвалу он любил, и любил страстно, вероятно, не из тщеславия, а как нравственную подмогу и, так сказать, заблаговременную подготовку непобедимости.

Вечером мы с матерью нашей и со всеми домашними поспешили обратно в Грушевку. Важное происшествие приготовлялось для нашего дома. Суворов, по особенной благосклонности к моему отцу, сам назвался к нему на обед. Не помню точно, но, кажется, это было во время петровского поста, или день обеда был в среду или пятницу; только мне весьма памятны хлопоты и суматоха в доме для приискания поболее и получше рыбы и для приготовления других любимых им блюд.

Не менее забот было и при устройстве приема и угощения знаменитого гостя, — так, чтобы ход обыкновенного его образа жизни и привычных странностей и прихотей не получил ни малейшего изменения.

К восьми часам утра все было устроено. В гостиной поставлен был большой круглый стол с разными постными закусками, с благородного размера рюмкою и с графином водки. В столовой накрыт был стол на двадцать два прибора, без малейшего украшения посреди, без ваз с фруктами и с вареньем, или без плато, как тогда водилось, и без фарфоровых кукол на нем. Ничего этого не было; Суворов этих прихотей ненавидел. Поставлен был длинный стол, на нем скатерть, а на скатерти двадцать два прибора, и все тут. Не было даже суповых чаш на столе, потому что кушанья должны были подавать одно за другим, с самого пыла кухонного огня, прямо к сидящим за трапезою; так обыкновенно делывалось у Суворова. В одной из отдельных горниц за столовой приготовлены были: ванна, несколько ушатов с холодною водою, несколько чистых простынь и переменное его белье и одежда, привезенные из лагеря.

Маневры того дня кончились в семь часов утра, то есть в семь часов утра войска были уже на марше к лагерю. Отец мой, оставив свой полк на походе, поскакал в лагерь во всю прыть своего черкесского коня, на котором был на маневрах, чтобы там переменить его, скорее приехать к нам и до прибытия Суворова исправить то, что требовало исправления для его принятия. Уже он был на половине пути от лагеря к Грушевке, как вдруг с одного возвышения увидел около двух верст впереди себя, но несколько в боку — всадника с другим всадником, отставшим довольно далеко; оба они скакали во все поводья по направлению к Грушевке; это был Суворов с одним из своих ординарцев, скачущий туда прямо с маневров. Отец мой усилил прыть своей лошади, но не успел приехать к нашему дому прежде сего шестидесятитрехлетнего старца-юноши. Он нашел уже его, всего опыленного, на крыльце, трепавшего коня своего и выхвалявшего качества его толпе любопытных, которою был окружен. «Помилуй бог, славная лошадь! Я на такой никогда не езжал. Это не двужильная, а трехжильная!» Тут отец мой пригласил и провел его в приготовленную ему комнату, а сам занялся туалетом: подобно Суворову, он весь покрыт был пылью, так что нельзя было угадать черт лица его.

Начали наезжать приглашенные на этот же обед другие гости: я помню тогда дежурного генерала при Суворове — Федора Ивановича Левашова, майора Чорбу, Тищенку, о котором сказал прежде. Тут были также полковники полков, собранных на маневры, все чиновники корпусного штаба Суворова, с ним прибывшие, и несколько штаб-офицеров Полтавского полка. Из полковников памятны мне только Юрий Игнатьевич Поливанов (кажется, тогда уже в бригадирском чине) и подполковник Карл Федорович Гейльфрейх. Все сии гости были в полном параде, в шарфах, и все находились в гостиной, где был отец мой, одетый подобно другим, во всю форму, мать моя, мы и одна пожилая госпожа, знакомая моей матери, приехавшая из Москвы вместе с нами. Она с первого взгляду не понравилась Суворову и была предметом насмешливых взглядов и шуток во все время пребывания его у нас.

Мы все ожидали выхода Суворова в гостиную. Это продолжалось около часу времени. Вдруг растворились двери из комнат, отделенных столового от гостиной, и Суворов вышел оттуда чист и опрятен, как младенец после святого крещения. Волосы у него были, как представляются на его портретах. Мундир на нем был генерал-аншефский того времени, легкоконный, то есть темно-синий с красным воротником и отворотами, богато шитый серебром, нараспашку, с тремя звездами. По белому летнему жилету лежала лента Георгия первого класса; более орденов не было. Летнее белое, довольно узкое исподнее платье и сапоги, доходившие до половины колена, вроде легких ботфот; шпага на бедре. В руках ничего не было — ни шляпы, ни каски. Так я в другой раз увидел Суворова.

Отец мой вышел к нему навстречу, провел его в гостиную и представил ему мать мою и нас. Он подошел к ней, поцеловал ее в обе щеки, сказал ей несколько слов о покойном отце ее, генерал-поручике Щербинине, бывшем за несколько лет пред тем наместником Харьковской, Курской и Воронежской губерний. Каждого из нас благословил снова, дал нам поцеловать свою руку и сказал: «Это мои знакомые», — потом, обратись ко мне, повторил: «О, этот будет военным человеком! Я не умру, а он выиграет три сражения». Тут отец мой представил ему родную сестру мою, трехлетнего ребенка. Он спросил ее: «Что с тобою, моя голубушка? Что ты так худа и бледна?» Ему отвечали, что у нее лихорадка. «Помилуй бог, это нехорошо! Надо эту лихорадку хорошенько высечь розгами, чтоб она ушла и не возвращалась к тебе». Сестра подумала, что сеченье предлагается ей самой, а не лихорадке, и едва не заплакала. Тогда, обратись к пожилой госпоже, Суворов сказал: «А об этой и спрашивать нечего; это, верно, какая-нибудь мадамка». Слова сии сказаны были без малейшей улыбки и весьма хладнокровно, что возбудило в нас смех, от которого едва мы воздержались. Но он, не изменяя физиономии, с тем же хладнокровием подошел к столу, уставленному закусками, налил рюмку водки, выпил ее одним глотком и принялся так плотно завтракать, что любо.

Спустя несколько времени отец мой пригласил его за обеденный стол. Все разместились. Подали щи кипячие, как Суворов обыкновенно кушивал: он часто любил их хлебать из самого горшка, стоявшего на огне. Я помню, что почти до половины обеда он не занимался ничем, кроме утоления голода и жажды, средь глубокого молчания; и что он обе эти операции производил, можно сказать, ревностно и прилежно. Около половины обеда пришла череда и разговорам. Но более всего остались у меня в памяти частые насмешки его над пожилою госпожой, что нас, детей, чрезвычайно забавляло, да и старших едва не увлекало к смеху. В течение всего обеда он, при самых интересных разговорах, не забыл ловить каждый взгляд ее, как скоро она обращалась в противную от него сторону, и мгновенно бросал какую-нибудь шутку на ее счет. Когда она, услышав его голос, оборачивалась на его сторону, он, подобно школьнику-повесе, потуплял глаза в тарелку, не то обращал их к бутылке или стакану, показывая, будто занимается питьем или едою, а не ею. Так, например, взглянув однажды на нее тогда, как она всматривалась в гостей, он сказал вполголоса, но довольно явственно: «Какая тетеха!» И едва успела она обратиться на его сторону, как глаза его опущены уже были на рыбу, которую он кушал весьма внимательно. В другой раз, заметив, что она продолжает слушать разговоры тех же гостей, он сказал: «Как вытаращила глаза!» В третий раз, увидев то же, он произнес: «Они там говорят, а она сидит да глядит!»

Тищенко сказывал после, что из одного только уважения к матери моей Суворов ограничил подобными выходками нападки свои на госпожу, которая ему не понравилась, но что обыкновенно он, дабы избавиться от присутствия противной ему особы, при первой встрече с нею восклицал: «Воняет, воняет! Курите, курите!» И тогда привычные к нему чиновники, зная уже, до кого речь касается, тайно подходили к той особе и просили ее выйти из комнаты. Тогда только прекращались его восклицания.

После обеда он завел речь о лошади, на которой ездил на маневрах и приехал к нам на обед. Хвалил ее прыткость и силу и уверял, что никогда не езжал на подобной, кроме одного раза в сражении под Кослуджи. «В сем сражении, — сказал он, — я отхвачен и преследуем был турками очень долго. Зная турецкий язык, я сам слышал уговор их между собою, чтобы не стрелять по мне и не рубить меня, а стараться взять живого: они узнали, что это был я. С этим намерением они несколько раз настигали меня так близко, что почти руками хватались за куртку; но при каждом их наскоке лошадь моя, как стрела, бросалась вперед, и гнавшиеся за мною турки отставали вдруг на несколько саженей. Так я спасся!»

Пробыв у нас около часа после обеда весьма разговорчивым, веселым и без малейших странностей, он отправился в коляске в лагерь и там отдал следующий приказ:

«Первый полк отличный; второй полк хорош; про третий ничего не скажу; четвертый никуда не годится».

В приказе полки означались собственным именем каждого; я назвал их номерами. Не могу умолчать, однако, что первый номер принадлежит Полтавскому легкоконному полку.

По отдании этого приказа Суворов немедленно сел на перекладную тележку и поскакал обратно в Херсон.

Спустя несколько месяцев после мирных маневров конницы и насмешек над пожилою госпожой на берегах Днепра Польское королевство стояло уже вверх дном, и Прага, залитая кровью, курилась.

1834–1835

Урок сорванцу

(1807)

Посвящается сыновьям моим: Василию, Николаю, Денису, Ахиллу и Вадиму

Армия наша отступала от Янкова к Прейсиш-Эйлау.

В то время арьергард получил новое образование: он разделен был на две части.

Одной командовал генерал-майор Барклай-де-Толли, другой — генерал-лейтенант князь Багратион.

Двадцать третьего января первый из них дрался близ Деппена, прикрывая отступление армии к Вольфсдорфу.

Двадцать четвертого пришла очередь князю Багратиону прикрывать отступление ее от Вольфсдорфа к Ландсбергу.

Сколько помню я, арьергард князя Багратиона состоял из полков: Екатеринославского и Малороссийского гренадерских, Псковского пехотного, нескольких егерских, Елисаветградского и Александрийского гусарских, Курляндского драгунского, какого-то уланского, нескольких казачьих и до сорока орудий артиллерии.

Частные командиры арьергарда были славные впоследствии генерал-майоры: граф Петр Петрович Пален, Марков, Багговут, граф Ламберт и уже в то время знаменитые полковники: Ермолов, командовавший всей артиллерией арьергарда, князь Михаил Петрович Долгоруков, Гогель и Юрковский. Последний командовал передовою цепью.

Вольфсдорфское дело было первым боем моего долгого поприща. Не забуду никогда нетерпения, с каким я ждал первых выстрелов, первой сечи! При всем том, как будто сомневаясь в собственном мужестве, я старался заимствоваться духом у сподвижников князя Багратиона, поглощая душой игру их физиономий, взгляды их, суждения и распоряжения, которые дышали любовью к опасностям и соединялись с какою-то веселою беззаботностью о жизни. Но более всех действовал на меня сам князь. Я еще не видал его возвышенного духа в полном развитии; но мое воображение уже проникало сквозь его величавое спокойствие в хранилище нравственной силы и гениальных соображений, которые в нем зажигались и извергались из него в самом пылу битвы по мере безнадежности на успех и возрастающей уверенности в гибели.

На рассвете неприятель начал сбивать передовую нашу цепь под Варлаком, верстах в четырех от Вольфсдорфа. Арьергард стал в ружье на месте своего ночлега за Вольфсдорфом, параллельно к большой дороге, ведущей из Гутштадта в Либштадт. Позиция эта заслоняла проселочную дорогу, проходящую мимо Петерсдорфа на Дитрихсдорф и далее на Аренсдорф, Опен и Кашауен, по которой арьергард должен был отступать вслед за армией. Угол леса, находящийся между Вольфсдорфом и Эльдитеном, наполнился егерями 5-го егерского полка. Малый кавалерийский отряд двинулся рысью для наблюдения за неприятелем со стороны нашего левого фланга.

Французский авангард, предшествуемый фланкерами и за которым следовала вся сила армии, изредка стрелял из одного, иногда из двух орудий по нашей передовой цепи; выдвигал громады свои на снежные холмы и спускался с них по направлению к Вольфсдорфу.

Юрковский, под прикрытием ближайших к неприятелю казаков своей команды, то останавливался, то снова тянулся косвенно к боевой линии арьергарда, на правый фланг 5-го егерского полка, за угол леса.

Будучи адъютантом князя Багратиона и, следственно, без команды, я выпросился у него в первую цепь будто бы для наблюдения за движением неприятеля, но, собственно, для того, чтобы погарцевать на коне, пострелять из пистолетов, помахать саблею и — если представится случай — порубиться.

Я прискакал к казакам, перестреливавшимся с неприятельскими фланкерами. Ближайший ко мне из этих фланкеров, в синем плаще и медвежьей шапке, казался офицерского звания. Мне очень захотелось отхватить его от линии и взять в плен. Я стал уговаривать на то казаков; но они только что не смеялись над рыцарем, который упал к ним как с неба с таким безрассудным предложением. Никто из них не хотел ехать за мною, а у меня, слава богу, случилось на ту пору именно столько благоразумия, сколько было нужно для того, чтобы не отважиться на схватку с человеком, к которому, пока я уговаривал казаков, уже подъехало несколько всадников. К несчастию, в моей молодости я недолго уживался с благоразумием. Вскоре задор разгорелся, сердце вспыхнуло, и я как бешеный толкнул лошадь вперед, подскакал к офицеру довольно близко и выстрелил по нем из пистолета. Он, не прибавив шагу, отвечал мне своим выстрелом, за которым посыпались выстрелы из нескольких карабинов его товарищей. То были первые пули, которые просвистали мимо ушей моих. Я не Карл XII, но в эти лета, в это мгновение, в этом упоительном чаду первых опасностей я понял обет венценосного искателя приключений, гордо взглянул на себя, окуренного уже боевым порохом, и весь мир гражданский и все то, что вне боевой службы, все опустилось в моем мнении ниже меня, до антиподов! Не надеясь уже на содействие казаков, но твердо уверенный в удальстве моего коня и притом увлеченный вдруг овладевшей мною злобой — бог знает за что! — на человека мне неизвестного, который исполнял, подобно мне, долг чести и обязанности службы, — я подвинулся к нему еще ближе, замахал саблею и принялся ругать его на французском языке как можно громче и выразительнее. Я приглашал его выдвинуться из линии и сразиться со мною без помощников. Он отвечал мне таким же ругательством и предлагал то же; но ни один из нас не принимал предложения другого, и мы оба оставались на своих местах. Впрочем, без хвастовства сказать, я был далеко от своих и только на три или на четыре конские скока от цепи французских фланкеров, тогда как этот офицер находился в самой цепи. С моей стороны было сделано все, — все, за что следовало бы меня и подрать за уши и погладить по головке.

В это самое время подскакал ко мне казачий урядник и сказал: «Что вы ругаетесь, ваше благородие! Грех! Сражение — святое дело, ругаться в нем все то же, что в церкви: бог убьет! Пропадете, да и мы с вами. Ступайте лучше туда, откуда приехали». Тут только я очнулся и, почувствовав всю нелепость моей пародии троянских героев, возвратился к князю Багратиону.

Мудреное дело начальствовать арьергардом армии, горячо преследуемой. Два противоположные предмета составляют основную обязанность арьергардного начальника: охранение спокойствия армии от натисков на нее неприятеля во время отступления и вместе с тем соблюдение сколь можно ближайшей смежности с нею для охранения неразрывных связей и сношений. Как согласить между собою эти две, по-видимому, несогласимые необходимости? Прибегнуть ли к принятию битвы? Но всякая битва требует более или менее продолжительной остановки, во время которой умножается расстояние арьергарда от армии, более и более от него удаляющейся. Обратиться ли к одному соблюдению ближайшей с нею смежности и, следственно, к совершенному уклонению себя от битвы? Но таковым средством легко можно подвести арьергард к самой армии и принесть неприятеля на своих плечах. Багратион решил эту задачу. Он постиг то правило для арьергардов, которое, четырнадцать лет после, изложил на острове св. Елены величайший знаток военного дела, сказав: «L'avantgarde doit presser les attaques; l'arriere-garde doit manoeuvrer», («Авангард должен беспрерывно напирать, арьергард должен маневрировать»). И на этой аксиоме Багратион основал отступательные действия арьергардов, коими он в разное время командовал. Под начальством его никогда арьергард не оставался долго на месте и притом никогда безостановочно не следовал за армиею. Сущность действия его состояла в одних отступательных перемещениях с одной оборонительной позиции на другую, не вдаваясь в общую битву, но вместе с тем сохраняя грозную осанку частыми отпорами неприятельских покушений, — отпорами, которые он подкреплял сильным и почти всеобщим действием артиллерии. Операция, требующая всего гениального объема обстоятельств, всего хладнокровия, глазомера и чудесной сметливости и сноровки, коими князь Багратион так щедро одарен был природою.

Все это было свыше моих понятий. Гусарский штаб-ротмистр, я жаждал горячей битвы: по моей стратегии она была необходима, и в том, что она состоится, ручалась мне известная неустрашимость князя, которого первою обязанностью была, по моему мнению, защита Вольфсдорфской позиции всеми силами и мерами, хотя бы это стоило всего арьергарда. Я так был убежден в глубокомысленности моего рассуждения, так уверен был в том, что все пошло бы иначе, если б меня послушались, что сам Суворов или Наполеон не были бы в состоянии убедить меня в противном! Вот единственная причина взрыва моей невежественной самонадеянности, подвергшей меня опасности, от которой избавило меня одно провидение.

Тотчас по возвращении моем из передовой цепи к князю, я послан им был к 5-му егерскому полку с приказанием оставить занимаемый им лес и отступить к Дитрихсдорфу, где избрана была для арьергарда вторая позиция. Это меня удивило и огорчило. «Как! — думал я, — когда так мало еще войск вступило в дело, когда в 5-м егерском полку ни одно еще ружье не закоптилось порохом, а уже отступление! Где же та неустрашимость князя, которую так выхваляли и восхваляют?» Однако я поскакал к егерям и выполнил поручение.

Между тем передовая цепь наша, продолжая перестрелку с неприятельскими фланкерами, отодвинулась уже к лесу, который должны оставить егеря. Случилось так, что, возвращаясь от них к моему месту после отданного им повеления и перебирая в голове моей средства, как бы исправить промах князя Багратиона, решившегося оставить Вольфсдорфскую позицию без сильного отпора неприятельских нападений, я проезжал сквозь ту же передовую цепь, средь которой, за час пред тем, я так гомерически и только что не экзаметрами ругался с французским офицером. Надо было, чтоб я еще увидел и того урядника, который прозою своего благоразумия прервал мое эпическое исступление. Я подъехал к нему, и вдруг мысль гораздо сумасброднее той, от которой он отвлек меня, вспыхнула в моей голове! Черт знает, где я читал, что в некоторых сражениях появлялись люди, прежде не замеченные, и силою воли и дарования исторгали победу у неприятеля, действуя наперекор предначертаний главного начальства. Как же не испытать судьбы своей? Может быть, и я не менее их одарен великими дарованиями; может быть, и я избран провидением для подобного подвига, и… воображение мое полетело и занеслось бог знает куда! Я задумал ударить с передовою цепью на неприятеля, опрокинуть его и тем увлечь за собою 5-й егерский полк, который только что начал собираться, — чтобы выступать из леса. Увидевши успех мой, полагал я, князь подкрепит меня всем арьергардом и даст знать о том Беннингсену, который немедленно возвратится со всею армиею. Одним словом, я возмечтал не более и не менее как разбить весь неприятельский авангард горстью всадников и егерей и быть даже главным виновником поражения самого Наполеона. И все это пришло мне в голову не за кулисами, а на самой сцене, на коей я собственными глазами видел все расстояние от Вольфсдорфа до Варлака покрытым густыми колоннами пехоты и конницы с несметным числом артиллерии, — следственно, я мог, кажется, удостовериться в нелепости моего предприятия; но страсть говорила громче рассудка, что часто со мною бывало и в других случаях. Полный своего горнего плана, я спросил урядника: «А что, брат, если б ударить?» — «Для чего ж нет, ваше благородие», — отвечал он и, указывая на фланкеров, которые вертелись у нас под носом, прибавил: «Их здесь немного; с ними можно справиться; давеча мы были далеко от пехоты, а теперь близко: есть кому поддержать». — «Ну, подбивай же на удар своих казаков, — сказал я ему, — а я примусь подбивать гусар и улан» (их было рассыпано взвода два в казачьей цепи). Нам удалось. Цепь вся гикнула и дружно бросилась в сечу; мы перемешались с неприятельскими фланкерами. Сабельные удары посыпались, пули засвистали, и пошла потеха. Я помню, что и моя сабля поела живого мяса; благородный пар крови курился и на ее лезвии. Сеча продолжалась недолго.

Французские фланкеры, смятые нашими, пошли на уход; но, в запальчивости погони, мы неожиданно встретились с их резервами, которые прискакали на помощь. Это были драгуны, с конскими хвостами, развевавшимися на гребнях шлемов. Они бросились на нас с жадностью; посыпались свежие удары, и мы, в свою очередь, сбитые и опрокинутые, обратились в бегство вдоль опушки леса, где уже не было егерей, чтобы поддержать нас. Весь огромный план моего сумасбродства рушился, и я, подобно Наполеону после Ватерло, пасмурный и суровый, возвращался к князю, направляясь мимо Вольфсдорфа к Дитрихсдорфу, куда тянулись все войска арьергарда. Я ехал один лощиною, в полной беспечности насчет неприятеля, ибо растрепавшие нас драгуны удовольствовались успехом и нас не преследовали. Но едва поднялся я на возвышение, как вдруг встретился, почти лицо с лицом, с шестью французскими конно-егерями, едущими из Вольфсдорфа для надзора за движением главных сил арьергарда. Я вздрогнул. Увидеть их и поскакать прочь — было действием одного и того же мгновения. Они вдогонку выстрелили по мне из карабинов и жестоко ранили мою лошадь, которая, однако ж, продолжала скакать на первых порах, не уменьшая прыти. Я думал, что отделался; но не тут-то было! Они уже настигали меня, обскакивая справа и слева. Я окинул глазами окрестность, не увижу ли какой-либо подмоги, и увидел только хвосты колонн арьергарда, подходившие к Дитрихсдорфу, верстах в трех от меня. На всем поле до самого леса не было уже никого из наших. Гибель казалась неизбежною. На мне накинута была шинель, застегнутая у горла одною пуговицей, и сабля голая в руках, у седла пистолеты, которых я не успел зарядить после выстрелов на передовой цепи. Один из моих преследователей, видно на лучшей лошади, чем его товарищи, догнал меня, но не на такое расстояние, чтоб достать саблею, а только чтоб ухватиться за край моей шинели, раздувавшейся от скока. Он воспользовался этим и чуть-чуть не стащил меня с лошади. К счастию, шинель расстегнулась и осталась в его руках. Я безостановочно продолжал скакать к лесу, преследуемый и настигаемый все ближе и ближе, потому что лошадь моя ослабевала и начинала укрощать скок от полученной ею раны. Зима была кроткая, и оттого болота были обманчивы: под снегом лежала топь непроходимая.

Я скакал не по дороге, а как попало, и, как на беду, наскакал на ту часть опушки леса, куда примыкало неприметное для глаз болото. Лошадь моя рухнула в него со всего маху, провалилась по брюхо, упала на бок и издохла. Еще две секунды — и острие надо мною! Смерть или плен были бы моею участью!

В самый этот момент около двадцати казаков, посланных Юрковским для надзора за неприятелем и приведенные сюда одним провидением, выскочили с криком из лесу, немного повыше болота, в котором я загряз с моею лошадью, и погнали моих преследователей обратно к Вольфсдорфу. Но один из них, истинный мой спаситель, посадил меня позади себя и привез к Юрковскому, который дал мне лошадь из-под убитого гусара. Так я возвратился к арьергарду, стоявшему уже на позиции под Дитрихсдорфом.

Между тем князь, коего доброта сердца не уступала высоким качествам геройской души, беспокоился на мой счет и беспрестанно спрашивал обо мне каждого возвращавшегося из передовой цепи. Никто не мог дать ему удовлетворительного ответа, куда я девался.

Наконец я предстал пред него на чужой лошади, без шинели, в грязи, в снегу, в крови, но, признаться, с каким-то торжественным видом — и от избежания беды, и от полной уверенности в превосходстве моего подвига. Разумеется, что я утаил и от князя и даже от товарищей моих грандиозные замыслы и предначертания, которые и тогда уже начинали казаться мне донкишотством. Я рассказал им только о преследовании меня неприятелем и спасении меня казаками. Князь слегка пожурил меня за опрометчивость, и, сколько я мог заметить, с одобрительной улыбкою, и приказал дать свою бурку в замену сорванной с меня шинели. Он вскоре представил меня даже к награждению.

1835–1836

ПОЭТЫ О ДЕНИСЕ ДАВЫДОВЕ

ПОЭТЫ XIX ВЕКА

Василий Жуковский

«Давыдов, пламенный боец…»{15}

Давыдов, пламенный боец,

Он вихрем в бой кровавый;

Он в мире сча́стливый певец

Вина, любви и славы.

1812

Петр Вяземский

Партизану-поэту

Анакреон под дуломаном,

Поэт, рубака, весельчак!

Ты с лирой, саблей иль стаканом

Равно не попадешь впросак.

Носи любви и Марсу дани!

Со славой крепок твой союз:

В день брани — ты любитель брани!

В день мира — ты любимец муз!

Душа, двойным огнем согрета,

В тебе не может охладеть:

На Пламенной груди поэта

Георгия приятно зреть.

Вои́нским соблазнять примером,

Когда б Парнас давал кресты,

И Аполлона кавалером

Давно, конечно, был бы ты.

1814

Петр Вяземский

К партизану-поэту

Давыдов, баловень счастливый

Не той волшебницы слепой,

И благосклонной, и спесивой,

Вертящей мир своей клюкой,

Пред коею народ трусливый

Поник просительной главой,—

Но музы острой и шутливой

И Марса, ярого в боях!

Пусть грудь твоя, противным страх,

Не отливается игриво

В златистых и цветных лучах,

Как радуга на облаках;

Но мне твой ус красноречивый,

Взращенный, завитый в полях

И дымом брани окуренный,—

Повествователь неизменный

Твоих набегов удалых

И ухарских врагам приветов,

Колеблющих дружины их!

Пусть генеральских эполетов

Не вижу на плечах твоих,

От коих часто поневоле

Вздымаются плеча других;

Не все быть могут в равной доле,

И жребий с жребием не схож!

Иной, бесстрашный в ратном поле,

Застенчив при дверях вельмож;

Другой, застенчивый средь боя,

С неколебимостью героя

Вельможей осаждает дверь;

Но не тужи о том теперь!

На барскую ты половину

Ходить с поклоном не любил,

И скромную свою судьбину

Ты благородством золотил;

Врагам был грозен не по чину,

Друзьям ты не по чину мил!

Спеши в объятья их без страха

И, в соприсутствии нам Вакха,

С друзьями здесь возобнови

Союз священный и прекрасный,

Союз и братства и любви,

Судьбе могущей неподвластный!..

Где чаши светлого стекла?

Пускай их ряд, в сей день счастливый

Уставит грозно и спесиво

Обширность круглого стола!

Сокрытый в них рукой целебной,

Дар благодатный, дар волшебный

Благословенного Аи

Кипит, бьет искрами и пеной! —

Так жизнь кипит в младые дни!

Так за столом непринужденно

Родятся искры острых слов,

Друг друга гонят, упреждают

И, загоревшись, угасают

При шумном смехе остряков!

Ударим радостно и смело

Мы чашу с чашей в звонкий лад!..

Но твой, Давыдов, беглый взгляд

Окинул круг друзей веселый

И, среди нас осиротелый,

Ты к чаше с грустью приступил,

И вздох невольный и тяжелый

Поверхность чаши заструил!..

Вздох сердца твоего мне внятен,—

Он скорбной траты тайный глас;

И сей бродящий взгляд понятен —

Он ищет Бурцева средь нас.

О Бурцов! Бурцов! честь гусаров,

По сердцу Вакха человек!

Ты не поморщился вовек

Ни с блеска сабельных ударов,

Свистящих над твоим челом,

Ни с разогретого арака,

Желтеющего за стеклом

При дымном пламени бивака!

От сиротству́ющих пиров

Ты был оторван смертью жадной!

Так резкий ветр, посол снегов,

Сразившись с ло́зой виноградной,

Красой и гордостью садов,

Срывает с корнем, повергает

И в ней надежду убивает

Усердных Вакховых сынов!

Не удалось судьбой жестокой

Ударить робко чашей мне

С твоею чашею широкой,

Всегда потопленной в вине!

Я не видал ланит румяных,

И на челе — следов багряных

Побед, одержанных тобой;

Но здесь, за чашей круговой,

Клянусь Давыдовым и Вакхом:

Пойду на холм надгробный твой

С благоговением и страхом;

Водя́ных слез я не пролью,

Но свежим плю́щем холм украшу

И, опрокинув полну чашу,

Я жажду праха утолю!

И мой резец, в руке дрожащий,

Изобразит от сердца стих:

«Здесь Бурцов, друг пиров младых,

Сном вечности и хмеля спящий.

Любил он в чашах видеть дно,

Врагам казать лицо средь боя.—

Почтите падшего героя

За честь, отчизну и вино!»

1814

Василий Жуковский

Д. В. Давыдову{16}

При посылке издания «Для немногих»

Мой друг, усастый воин!

Вот рукопись твоя;

Промедлил, правда, я,

Но, право, я достоин,

Чтоб ты меня простил!

Я так завален был

Бездельными делами,

Что дни вослед за днями

Бежали на рысях,

А я и знать не знаю,

Что́ делал в этих днях!

Всё кончив, посылаю

Тебе твою тетрадь;

Сердитый лоб разгладь

И выговоров строгих

Не шли ко мне, Денис!

Терпеньем ополчись

Для чтенья рифм убогих

В журнале «Для немногих».

В нем много пустоты;

Но, друг, суди не строго,

Ведь из немногих ты,

Таков, каких немного!

Спи, ешь и объезжай

Коней четвероногих,

Как хочешь, — только знай,

Что я, друг, как немногих

Люблю тебя. — Прощай!

1818

Федор Толстой

Надпись к портрету Давыдова

Ужасен меч его отечества врагам —

Ужаснее перо надменным дуракам.

1810-е годы

Александр Пушкин

Денису Давыдову

Певец-гусар, ты пел биваки,

Раздолье ухарских пиров

И грозную потеху драки,

И завитки своих усов.

С веселых струн во дни покоя

Походную сдувая пыль,

Ты славил, лиру перестроя,

Любовь и мирную бутыль.

* * *

Я слушаю тебя и сердцем молодею,

Мне сладок жар твоих речей,

Печальный, снова пламенею

Воспоминаньем прежних дней.

* * *

Я всё люблю язык страстей,

Его пленительные звуки

Приятны мне, как глас друзей

Во дни печальные разлуки.

1821

* * *

Недавно я в часы свободы

Устав наездника{17} читал

И даже ясно понимал

Его искусные дово́ды;

Узнал я резкие черты

Неподражаемого слога;

Но перевертывал листы

И — признаюсь — роптал на бога.

Я думал: ветреный певец,

Не сотвори себе кумира.

Перебесилась наконец

Твоя проказливая лира,

И, сердцем охладев навек,

Ты, видно, стал в угоду мира

Благоразумный человек!

О горе, молвил я сквозь слезы,

Кто дал Давыдову совет

Оставить лавр, оставить розы?

Как мог унизиться до прозы

Венчанный музою поэт,

Презрев и славу прежних лет,

И Бурцовой души угрозы!

И вдруг растрепанную тень

Я вижу прямо пред собою:

Пьяна, как в самый смерти день,

Столбом усы, виски горою,

Жестокий ментик за спиною

И кивер-чудо набекрень.

1822

Федор Глинка

Партизан Давыдов

Усач. Умом, пером остер он, как француз,

Но саблею французам страшен:

Он не дает врагам топтать несжатых пашен

И, закрутив гусарский ус,

Вот потонул в густых лесах с отрядом —

И след простыл!.. То невидимкой он, то рядом,

То, вынырнув опять, следо́м

Идет за шумными французскими полками

И ловит их, как рыб, — без невода, руками…

Его постель — земля, а лес дремучий — дом;

И часто он с толпой башкир и с казаками,

И с кучей мужиков и конных русских баб,

В мужицком армяке, хотя душой не раб,

Как вихорь, как пожар — на пушки, на обозы,

И в ночь, как домовой, тревожит вражий стан!

Но милым он дарит в своих куплетах розы;

Давыдов, это ты — поэт и партизан!

1824

Евгений Баратынский

«Не мне…»{18}

…Не мне,

Певцу, не знающему славы.

Петь славу храбрых на войне.

Питомец муз, питомец боя,

Тебе, Давыдов, петь ее.

Венком певца, венком героя

Чело украшено твое.

Ты видел финские граниты,

Бесстрашных кровию омыты;

По ним водил ты их строи.

Ударь же в струны позабыты

И вспомни подвиги твои!

1824

Евгений Баратынский

Д. В. Давыдову

Пока с восторгом я умею

Внимать рассказу славных дел,

Любовью к чести пламенею

И к песням муз не охладел,

Покуда русский я душою,

Забуду ль о счастливом дне,

Когда приятельской рукою

Пожал Давыдов руку мне!

О ты, который в дым сражений

Полки лихие бурно мчал

И гласом бранных песнопений

Сердца бесстрашных волновал!

Так, так! покуда сердце живо

И трепетать ему не лень,

В воспоминаньи горделиво

Хранить я буду оный день!

Клянусь, Давыдов благородный,

Я в том отчизною свободной,

Твоею лирой боевой

И в славный год войны народной

В народе славной бородой!

1825

Ефим Зайцевский

Денису Васильевичу Давыдову{19}

Я вызван из толпы народной

Всезвучным голосом твоим,

Певец-герой! Ты благородным

Почтил вниманием своим

На службе юного солдата;

О славе мне заговорил,

Призвал меня призывом брата

И лирой свету огласил!

Твоею дружбою, хвалою

Горжуся! Преданной душою

Тебя я чту, пока я жив!

Ты прав, Давыдов: я счастлив!

Счастлив: мне раненную руку

Пожал увенчанный Герой,

И славой я обязан звуку

Ахилла лиры золотой.

1828

Петр Вяземский

К старому гусару

При выходе из печати его стихотворений

Эй да служба! эй да дядя!

Распотешил, старина!

На тебя, гусар мой, глядя,

Сердце вспыхнуло до дна.

Молодые ночи наши

Разгорелись в ярких снах;

Будто пиршеские чаши

Снова сохнут на губах.

Будто мы не устарели —

Вьется локон вновь в кольцо;

Будто дружеской артели

Все ребята налицо.

Про вино ли, про свой ус ли,

Или прочие грехи

Речь заводишь — словно гусли,

Разыграются стихи.

Так и скачут, так и льются,

Крупно, звонко, горячо,

Кровь кипит, ушки смеются,

И задергало плечо.

Подмывает, как волною,

Душу грешника, прости!

Подпоясавшись, с тобою

Гаркнуть, топнуть и пройти.

Черт ли в тайнах идеала,

В романтизме и луне —

Как усастый запевала

Запоет по старине.

Буйно рвется стих твой пылкий,

Словно пробка в потолок,

Иль Моэта из бутылки

Брызжет хладный кипяток!

С одного хмельного духа

Закружится голова,

И мерещится старуха —

Наша сверстница Москва.

Не Москва, что ныне чинно

В шапке, в теплых сапогах,

Убивает дни невинно

На воде и на водах{20},—

Но двенадцатого года

Весела́я голова,

Как сбиралась непогода,

А ей было трын-трава!

Но пятнадцатого года,

В шумных кликах торжества,

Свой пожар и блеск похода

Запивавшая Москва!

Весь тот мир, вся эта шайка

Беззаботных молодцов

Ожили, мой ворожайка!

От твоих волшебных слов.

Силой чар и зелий тайных

Ты из старого кремня

Высек несколько случайных

Искр остывшего огня.

Бью челом, спасибо, дядя!

Спой еще когда-нибудь,

Чтобы мне, тебе подладя.

Стариной опять тряхнуть.

1832

Вильгельм Кюхельбекер

«…Софа, в углу — комод, а над софой…»{21}

…Софа, в углу — комод, а над софой

Не ты ль гордишься рамкой золотою,

Не ты ль летишь на ухарском коне,

В косматой бурке, в боевом огне,

Летишь и сыплешь на врагов перуны,

Поэт-наездник, ты, кому и струны

Волшебные и меткий гром войны

Равно любезны и равно даны?

1833

Николай Языков

Д. В. Давыдову

Давным-давно люблю я страстно

Созданья вольные твои,

Певец лихой и сладкогласный

Меча, фиала и любви!

Могучи, бурно-удалые,

Они мне милы, святы мне,—

Твои, которого Россия,

В свои годины роковые,

Радушно видит на коне,

В кровавом зареве пожаров,

В дыму и прахе боевом,

Отваге пламенных гусаров

Живым примером и вождем.

И на скрижалях нашей Клии

Твои дела уже блестят:

Ты кровью всех врагов России

Омыл свой доблестный булат!

Прими рукою благосклонной

Мой дерзкий дар: сии стихи —

Души студентски-забубенной

Разнообразные грехи.

Там, в той стране полунемецкой,

Где, безмятежные, живут

Веселый шум, ученый труд

И чувства груди молодецкой,—

Моя поэзия росла

Самостоятельно и живо,

При звонком говоре стекла,

При песнях младости гульливой,

И возросла она счастливо,

Резва, свободна и смела,

Певица братского веселья,

Друзей да хмеля и похмелья

Беспечных юношеских дней;

Не удивляйся же ты в ней

Разливам пенных вдохновений,

Бренчанью резкому стихов,

Хмельному буйству выражений

И незастенчивости слов!

1833

Николай Языков

Д. В. Давыдову{22}

Жизни баловень счастливый,

Два венка ты заслужил;

Знать, Суворов справедливо

Грудь тебе перекрестил!

Не ошибся он в дитяти:

Вырос ты — и полетел,

Полон всякой благодати,

Под знамена русской рати,

Горд, и радостен, и смел.

Грудь твоя горит звездами:

Ты геройски до́был их

В жарких схватках со врагами,

В ратоборствах роковых.

Воин смлада знаменитый,

Ты еще под шведом был —

И на финские граниты

Твой скакун звучнокопытый

Блеск и топот возносил.

Жизни бурно-величавой

Полюбил ты шум и труд:

Ты ходил с войной кровавой

На Дунай, на Буг и Прут;

Но тогда лишь собиралась

Прямо-русская война;

Многогромная скоплялась

Вдалеке — и к нам примчалась

Разрушительно-грозна!

Чу! труба продребезжала!

Русь! тебе надменный зов!

Вспомяни ж, как ты встречала

Все нашествия врагов!

Созови из стран далеких

Ты своих богатырей,

Со степей, с равнин широких,

С рек великих, с гор высоких,

От осьми твоих морей!

Пламень в небо упирая,

Лют пожар Москвы ревет;

Златоглавая, святая,

Ты ли гибнешь? Русь, вперед!

Громче буря истребленья,

Крепче смелый ей отпор!

Это жертвенник спасенья,

Это пламень очищенья,

Это Фениксов костер!

Где же вы, незванны гости,

Сильны славой и числом?

Снег засыпал ваши кости!

Вам почетный был прием!

Упилися, еле живы,

Вы в московских теремах,

Тяжелы домой пошли вы,

Безобразно полегли вы

На холодных пустырях!

Вы отведать русской силы

Шли в Москву: за делом шли!

Иль не стало на могилы

Вам отеческой земли?!

Много в этот год кровавый,

В эту смертную борьбу,

У врагов ты отнял славы,

Ты, боец чернокудрявый,

С белым локоном на лбу!

Удальцов твоих налетом

Ты им честь, пример и вождь —

По лесам и по болотам,

Днем и ночью, в вихрь и дождь,

Сквозь огонь и дым пожара,

Мчал врагам с твоей толпой

Вездесущ, как божья кара,

Страх нежданного удара

И нещадный, дикий бой!

Лучезарна слава эта

И конца не будет ей;

Но такие ж многи лета

И поэзии твоей:

Не умрет твой стих могучий,

Достопамятно-живой,

Упоительный, кипучий,

И воинственно-летучий,

И разгульно-удалой.

Ныне ты на лоне мира:

И любовь и тишину

Нам поет златая лира,

Гордо певшая войну.

И как прежде громогласен

Был ее вои́нский лад,

Так и ныне свеж и ясен,

Так и ныне он прекрасен,

Полный неги и прохлад.

1835

Александр Пушкин

Д. В. Давыдову{23}

<При посылке «Истории Пугачева»>

Тебе певцу, тебе герою!

Не удалось мне за тобою

При громе пушечном, в огне

Скакать на бешеном коне.

Наездник смирного Пегаса,

Носил я старого Парнаса

Из моды вышедший мундир:

Но и по этой службе трудной,

И тут, о мой наездник чудный,

Ты мой отец и командир.

Вот мой Пугач: при первом взгляде

Он виден плут — казак прямой!

В передовом твоем отряде

Урядник был бы он лихой.

1836

Евдокия Ростопчина

Одним меньше{24}

Наш боец чернокудрявый

С белым локоном на лбу.

Н. Языков

Где ты, наш воин-стихотворец?..

Вдвойне отчизны милый сын,

Ее певец и ратоборец,

Куда ты скрылся?.. Ты один

Не пробужден еще призывом,

Собравшим тысячи полков,

Одним всеобщим войск приливом,

Единодушным их порывом

Не привлечен на пир штыков…

Проснись!.. Все русские дружины

Шлют представителей своих

На Бородинские равнины

Свершить поминки битв святых…

Проснись!.. Там все уж остальные,

Все однокашники твои,

С кем ты делил труды былые,

С кем ты в торжественные дни

За наши рубежи родные,

За Русь, за веру в бой летал,

Пред кем губительной стрелою

Кровавый путь ты пролагал,

Кого, как молньи пред грозою,

С своей ватагой удалою

Врагам ты смертью предвещал.

Все там!.. Вожди уж с удивленьем

Тебя искали меж собой,

Солдаты наши с нетерпеньем

Давно справлялись: «Где ж лихой?»

И он, хозяин вседержавный,

Кто храбрых царски угощал,—

И он, быть может, вопрошал:

«Где званый гость, где ратник славный?»

И вот на смотр весь стан спешит,

Вот выстрел заревой раздался…

Грохочет пушка, штык блестит…

И поле стонет и дрожит…

Как будто б снова разгорался

На жизнь и смерть Европы бой…

Как будто б год тот роковой

Двунадесятый возвращался.

Но до тебя не достигал

Ни шумный гул, ни зов почетный!..

Твой стих замолк, твой меч упал…

Ты сам, как призрак мимолетный,

Вмиг из среды живых пропал…

Так, без тебя торжествовала

Россия день Бородина!..

И, в час молебствия, она,

Когда защитников считала, —

«Еще одним их меньше стало!» —

Сказала, горести полна!..

1839

Петр Вяземский

Эперне

(Денису Васильевичу Давыдову)

I

Икалось ли тебе, Давыдов,

Когда шампанское я пил

Различных вкусов, свойств и видов,

Различных возрастов и сил,

Когда в подвалах у Моэта

Я жадно поминал тебя.

Любя наездника-поэта

Да и шампанское любя?

Здесь бьет Кастальский ключ, питая

Небаснословною струей;

Поэзия — здесь вещь ручная:

Пять франков дай — и пей и пой!

Моэт — вот сочинитель славный!

Он пишет прямо набело,

И стих его, живой и плавный,

Ложится на душу светло.

Живет он славой всенародной;

Поэт доступный, всем с руки,

Он переводится свободно

На все живые языки.

Недаром он стяжал известность

И в школу все к нему спешат:

Его текущую словесность

Все поглощают нарасхват.

Поэм в стеклянном переплете

В его архивах миллион.

Гомер! хоть ты в большом почете,—

Что́ твой воспетый Илион?

Когда тревожила нас младость

И жажда ощущений жгла,

Его поэма, наша радость,

Настольной книгой нам была.

Как много мы ночей бессонных,

Забыв все тягости земли,

Ночей прозрачных, благосклонных,

С тобой над нею провели.

Прочтешь поэму — и, бывало,

Давай полдюжину поэм!

Как ни читай, — кажись, всё мало…

И зачитаешься совсем.

В тех подземелиях гуляя,

Я думой о́жил в старине;

Гляжу: биваком рать родная

Расположилась в Эперне́.

Лихой казак, глазам и слуху,

Предстал мне: песни и гульба!

Пьют эпернейскую сивуху,

Жалея только, что слаба.

Люблю я русского натуру:

В бою он лев; пробьют отбой —

Весельчаку и балагуру

И враг всё тот же брат родной.

Оставя боевую пику,

Казак здесь мирно пировал,

Но за Москву, французам в пику,

Их погреба он осушал.

Вином кипучим с гор французских

Он поминал родимый Дон,

И чтоб не пить из рюмок узких,

Пил прямо из бутылок он.

Да и тебя я тут подметил,

Мой Бородинский бородач!

Ты тут друзей давнишних встретил —

И поцелуй твой был горяч.

Дней прошлых свитки развернулись,

Все поэтические сны

В тебе проснулись, встрепенулись

Из-за душевной глубины.

Вот край, где радость льет обильно

Виноточивая лоза;

И из очей твоих умильно

Скатилась пьяная слеза!

1838

Эперне

II

Так из чужбины отдаленной

Мой стих искал тебя, Денис!

А уж тебя ждал неизменный

Не виноград, а кипарис.

На мой привет отчизне милой

Ответом скорбный голос был,

Что свежей братскою могилой

Дополнен ряд моих могил.

Искал я друга в день возврата,

Но грустен был возврата день!

И собутыльника и брата

Одну я с грустью обнял тень.

Остыл поэта светлый кубок,

Остыл и партизанский меч;

Средь благовонных чаш и трубок

Уж не кипит живая речь.

С нее не сыплются, как звезды,

Огни и вспышки острых слов,

И речь наездника — наезды

Не совершает на глупцов.

Струей не льется вечно новой

Бивачных повестей рассказ

Про льды Финляндии суровой,

Про огнедышащий Кавказ,

Про год, запечатленный кровью,

Когда, под заревом Кремля,

Пылая местью и любовью,

Восстала русская земля,

Когда, принесши безусловно

Все жертвы на алтарь родной,

Единодушно, поголовно

Народ пошел на смертный бой.

Под твой рассказ народной были,

Животрепещущий рассказ,

Из гроба тени выходили,

И блеск их ослеплял наш глаз.

Багратион — Ахилл душою,

Кутузов — мудрый Одиссей,

Сеславин, Кульнев — простотою,

И доблестью муж древних дней!

Богатыри эпохи сильной,

Эпохи славной, вас уж нет!

И вот сошел во мрак могильный

Ваш сослуживец, ваш поэт!

Смерть сокрушила славы наши —

И смотрим мы с слезой тоски

На опрокинутые чаши,

На упраздненные венки.

Зову — молчит привет бывалый;

Ищу тебя — но дом твой пуст;

Не встретит стих мой запоздалый

Улыбки охладевших уст.

Но песнь мою, души преданье

О светлых, безвозвратных днях,

Прими, Денис, как возлиянье

На прах твой, сердцу милый прах![8]

1854

ПОЭТЫ XX ВЕКА

Леонид Гроссман

Денис Давыдов

Я тем же пламенем,

как Чингисхан, горю.

В хмельной толпе отчаянных рубак,

Под звонкий говор пу́ншевых стаканов,

Ты зажигал чесменских ветеранов

Своим стихом, кудрявый весельчак!

Поэт, стратог, сатирик и казак,

По льду болот вожатый партизанов,

Ты целым вихрем пестрых доломанов

Бросал свои полки в огонь атак.

По лагерям, в манежах эскадронных,

Средь топота дивизий легкоконных,

Кидаясь в бой, стреляя и рубя,

Везде носился ты, герой Бриенский,

Победным витязем! Таким тебя

Парадной кистью написал Кипренский.

1918

Георгий Шенгели

Денис Давыдов

Над выкругленным лбом взлетает белый кок,

Задорно с бальным ветром споря,—

И эта седина — как снежный островок

Среди каштанового моря.

Так было с юности. Но протекли года,

Румяные сошли загары,

Метнув на грудь звезду, умчались без следа

Наполеоновы гусары.

Есть рассказать о чем! Но резв мазурки звон,

Но сине юной жженки пламя,—

И чувствует себя как будто старым он

Под боевыми сединами.

Закрасить эту прядь! Искусный куафёр

Варит канадские орехи.

Теперь та девочка не будет, кроя взор,

Откидываться в звонком смехе.

Теперь та девочка… Но в эти дни поэт,

Пьян отгремевшею войною,

В пунш обмакнув перо, чертит его портрет

Всё с той же славной сединою.

С ней блещут серебром под инеем штыки,

Березина звенит под шпорой,

И заливаются военные рожки

Сквозь ямб, раскатистый и скорый.

Прославленную прядь велел он вымыть вновь.

Гордится этим пенным грузом.

Что́ девочкин смешок? Что́ светских дам любовь,

Когда он стал любезен музам?

1920

Юрий Верховский

Память Дениса Давыдова

Т. Г. Цявловской

Наш добрый друг Денис Давыдов,

Конечно, на своем веку

Видал, храбрец, немало видов

И жизнь хватал на всем скаку, —

И, сыпя искры вдохновенья,

С наскоку закреплял мгновенья

В летучих песнях, сгоряча

Доспехом слова в них звуча.

Остер, блестящ, кипуч, капризен,

Хоть не клади и пальца в рот,

Денис французский — Дидерот

Иль русский наш Денис Фонвизин.

Так пусть ему и наш привет

Звучит, живой, сквозь столько лет.

1939

Михаил Спиров

Денис Давыдов

Памяти знаменитого партизана

Отечественной войны 1812 года

Под тонкий шумок самовара

В сторожке бы встретить ночлег.

Но конь, поджидая гусара,

Копытами выдолбил снег.

«В дорогу, отец!

Без дороги

Мы нынче по лесу махнем,

А свалимся с ног — и в берлоге

Под лапой медведя соснем…»

Рассвет занимается синий,

И трубку лесник закурил.

Вокруг эполетами иней

Мужицкие плечи покрыл.

Далеко ли, близко ль до цели?..

Скатилась звезда под рукой.

Сухие, угрюмые ели,

Как пики, стоят над рекой.

«Привал, коли кони ослабли,

За пояс заткните кнуты!

Эх, сабля, гусарская сабля,

Из молнии кована ты!

Тебя и орел не догонит,

И пуля тебя не возьмет…»

Храпят осторожные кони,

Звенит под копытами лед…

Стихи бы писать на привале

Про эту морозную мглу.

Мы музу свою привязали,

Ее приторочив к седлу.

Буран загудит над лесами,

Скачи,

Да назад оглянись!..

А рифмы звенят под усами,

И ус расправляет Денис.

Он смотрит вперед торопливо

В холодный предутренний дым.

Промерзшая конская грива

Сугробом встает перед ним.

Смотри да посматривай в оба,

За каждой тропою следи.

Сугробы,

Сугробы,

Сугробы,

Сугробы до звезд впереди…

Он видит спаленные крыши,

Замерзшей реки берега.

Здесь в каждом сугробе отыщешь

Казацкою пикой врага…

Гусар и не думал, беспечный,

Мечтая всю ночь, до утра,

Что он оставляет на вечность

След сабли

И след от пера.

Дениса не спрячет могила…

Звенят вдалеке удила.

И сабля его не скосила,

И пуля его не взяла!

По-прежнему молча и строго,

Тряхнув удалой головой,

Спешит он по зимним дорогам

Навстречу страде боевой.

И вспомнит ли схватки былые,

Досуга, веселья часы,

Он крутит лихие, густые

Свои боевые усы.

1941

Вячеслав Иванов

«Рубиться ныне бы, Денис…»

Рубиться ныне бы, Денис,

И петь, и пить тебе! Все страны,

Куда лицом ни повернись,

Освобождают партизаны.

Что ж не как прежде весела

Беспечных удальцов ватага?

Забота ль черная легла

На обреченные чела?

Иссякла ль пьяных гроздий влага?

Хмель веледушный бы влила

Твоя в них песнь, твоя отвага,

Угрюмой злобы враг Денис, —

Ты в партизанах Дионис!

1944

Всеволод Рождественский

Денис Давыдов

Герой двенадцатого года,

Неукротимый партизан,

В горячих схватках в честь народа

Крутил он вихрем доломан.

Гусарской саблею сверкая,

Строфу свою рубя сплеча,

Он знал, что муза, «дева рая»,

Куда как сердцем горяча!

За словом он в карман не лазил,

Вельмож Олимпа звал на ты,

Кутил, не вовремя проказил,

Служил заветам красоты.

И обойденным генералом

В Москве, в отставке, свой халат

Предпочитал придворным балам

И пестрой радуге наград.

К неуспокоенным сединам

Внушив насмешливый почет,

Остался он Беллоны сыном

И среди старческих невзгод.

Лихой гусар, любил он струнность

Строфы с горчинкой табака,

И, волей муз, такая юность

Ему досталась на века.

Ярослав Смеляков

Денис Давыдов

Утром, вставя ногу в стремя, —

ах, какая благодать! —

ты в теперешнее время

умудрился доскакать.

(Есть сейчас гусары кроме:

наблюдая идеал,

вечерком стоят на стреме,

как ты в стремени стоял.

Не угасло в наше время,

не задули, извини,

отвратительное племя:

«Жомини да Жомини».)

На мальчишеской пирушке

в Царском, — чтоб ему! — Селе

были вы — и ты и Пушкин —

оба-два навеселе.

И тогда тот мальчик черный,

прокурат и либерал,

по-нахальному покорно

вас учителем назвал.

Обождите, погодите,

не шумите — боже мой! —

раз вы Пушкина учитель,

значит, вы учитель мой.

ПРИЛОЖЕНИЕ

ПРИМЕЧАНИЯ

В настоящий сборник вошли Автобиография Дениса Давыдова, («Некоторые черты из жизни Дениса Васильевича Давыдова»), избранные его стихотворения и два очерка из книги «Военные записки партизана Дениса Давыдова». В качестве приложения дана подборка наиболее интересных стихотворений русских поэтов, написанных в честь и в память Дениса Давыдова (в первом разделе — стихи поэтов XIX века, во втором — поэтов советской эпохи).

Имена собственные (в нужных случаях) и мифологические, а также редкие и устаревшие слова разъяснены в Словаре.

НЕКОТОРЫЕ ЧЕРТЫ ИЗ ЖИЗНИ ДЕНИСА ВАСИЛЬЕВИЧА ДАВЫДОВА

В первоначальной редакции было написано, вероятно, в 1820 или 1821 г. Впоследствии Давыдов несколько раз дополнял и перерабатывал текст автобиографии и дважды (в 1828 и 1832 гг.) напечатал ее анонимно, выдав за произведение одного из своих «друзей-сослуживцев». Однако журнальная критика да и многие читатели по «бойкому воинственному слогу» сразу догадались, что автором этого произведения был сам Давыдов.

СЛОВАРЬ

Аббат — настоятель католического монастыря, вообще католический священник.

Авангард — войсковой отряд, находящийся впереди главных сил.

Аванпост — сторожевой отряд, выставленный впереди войсковой части.

Адрес-календарь — справочник, содержащий адреса учреждений и крупных чиновников.

Адрианополь — греческое название города Эдырне в Турции.

Аи — марка шампанского.

Анакреон (VI–V вв. до н. э.) — древнегреческий поэт, воспевавший по преимуществу любовь и пиршества.

Анафема — проклятие.

Антиподы — обитатели двух противоположных концов земли; в широком значении — люди противоположных вкусов и убеждений.

Аполлон (миф.) — бог солнечного света и поэтического вдохновения, предводитель муз.

Арак — крепкий спиртной напиток.

Аракс — река в Закавказье.

Арапник — охотничья плетка.

Аренда — применявшаяся в старину форма награждения (доход с казенного поместья).

Ареопаг — верховный суд в древних Афинах; в переносном значении — вообще судилище.

Аристофан (ок. 446–385 гг. до н. э.) — греческий драматург-комедиограф.

Арьергард — войсковой отряд, следующий позади главных сил; части, прикрывающие отступление.

Ассигнации — бумажные денежные знаки (расценивались в три с лишним раза меньше серебряных монет).

Атеист — безбожник.

Аттила (ум. в 453 г.) — вождь кочевого народа гуннов, поработивший и разоривший значительную часть Европы.

Ахилл — главный герой древнегреческих сказаний о Троянской войне, воспетый в «Илиаде» Гомера.

Багратион князь Петр Иванович (1765–1812) — выдающийся полководец суворовской школы; погиб от ран, полученных в Бородинском сражении.

Батый (ум. в 1255 г.) — внук Чингисхана, в 1237–1242 гг. разоривший Русь.

Бахус (миф.) — бог вина, олицетворение жизненной силы.

Башилов Александр Александрович (1777–1847) — сенатор, ведал в Москве «Комиссией строений».

Беллона (миф.) — богиня войны.

Беннингсен (Бенигсен) граф Леонтий Леонтьевич (1745–1826) — генерал русской службы; в 1807 г. командовал армией, сражавшейся с Наполеоном.

Березина — река в Белоруссии, через которую в ноябре 1812 г. удалось переправиться остаткам «Великой армии» Наполеона.

Бивак — полевое расположение войск на отдыхе в боевой готовности.

Блюхер (1742–1819) — прусский фельдмаршал, в 1813–1814 гг. командовал объединенной русско-прусской армией.

Бонтонный — обладающий хорошими манерами.

Борей (миф.) — обожествленный северный холодный ветер.

Ботфорты — высокие сапоги с твердыми голенищами.

Брань — бой, сражение. Бранная — военная, боевая.

Бриен-ле-Шато — город во Франции; Денис Давыдов отличился в сражении с французами под этим городом.

Брут Марк Юний (85–42 гг. до н. э.) — римский политический деятель, в литературе — образец гражданской доблести.

Брызги — в языке охотников: первая весенняя ростепель.

Булат — сталь для клинков, в широком значении — холодное оружие.

Бурцов Алексей Петрович (ум. в 1813 г.) — гусарский офицер, был широко известен своим бесшабашным поведением.

Буффонство — шутовство, балагурство.

Вакх — см. Бахус.

Ватерлоо — В битве при Ватерлоо Наполеон в 1815 г. потерпел сокрушительное поражение.

Вахтпарад — военная церемония при смене караула.

Велегромная — очень громкая, оглушающая.

Веледушный — великодушный.

Вицмундир — форменный фрак, одно время введенный в военный быт наряду с мундиром.

Военная коллегия — главный орган управления русской армией в XVIII веке.

Генерал-аншеф — один из высших генеральских чинов в русской армии XVIII века.

Генерал-марш — сигнал к атаке.

Генерал-поручик — генеральский чин в русской армии XVIII века.

Георгий — Георгиевский крест (орден святого Георгия), которым награждали за личную храбрость.

Главная квартира — штаб главнокомандующего.

Глазунов Иван Петрович (ум. в 1831 г.) — известный книготорговец и издатель; издавал, в частности, книжные каталоги.

Гомер — легендарный древнегреческий поэт (VIII–VII вв. до н. э.); гомерический — подобный героям Древней Греции, воспетым Гомером в «Илиаде» и «Одиссее».

Горелка — водка.

Горний — находящийся в вышине; возвышенный.

Горница — комната.

Гренадеры — особые отборные части пехоты, вооруженные гранатами.

Гусары — легкая кавалерия.

Двунадесятый — двенадцатый.

Делиль Жак (1738–1813) — французский поэт.

Депо — в старинном военном языке: склад боеприпасов, оружия, продовольствия.

Дерпт (ныне Тарту) — город в Эстонии.

Дидерот — Дени Дидро (1713–1784), французский писатель и философ-материалист.

Диогеновская бочка. — Древнегреческий философ Диоген (ок. 404–323 гг. до н. э.), проповедовавший умеренность и призывавший к «естественной жизни», по преданию, жил в бочке.

Дионис (Дионисий) — см. Бахус.

Длань— рука.

«Для немногих» — название шести стихотворных сборников В. А. Жуковского, изданных в 1818 г. в ограниченном количестве экземпляров.

Дневка— остановка воинской части на отдых, на целый день, во время похода.

Доломан — гусарский мундир.

Донцы — казаки Донского казачьего войска.

Драгуны— в старое время: воинские части, сражавшиеся и в конном и в пешем строю.

Дротик — короткое копье.

Дуломан — см. доломан.

Духовник — священник, выслушивающий исповедь верующего.

Егеря — особые стрелковые полки.

Ера — озорной человек, гуляка и волокита.

Ермолов Алексей Петрович (1777–1861) — боевой генерал суворовской школы, пользовавшийся особым уважением в русской армии, кумир Дениса Давыдова.

Жабо́ — кружевная или кисейная оборка на воротнике и на груди мужской сорочки.

Жженка— крепкий напиток, изготовленный из зажженного коньяка или рома.

Жомини Анри (1779–1869) — генерал французской, а с 1813 г. русской службы, видный теоретик военного дела, учредитель русской Академии генерального штаба.

Зайцевский Ефим Петрович (1800–1861) — морской офицер, отличившийся во время русско-турецкой войны 1828 г.: во время штурма крепости Варна во главе сотни «охотников» первым ворвался в крепость, был тяжело ранен и награжден Георгиевским крестом. Писал лирические стихи; на обращенное к нему стихотворение Дениса Давыдова ответил благодарственным посланием.

Заказать — запретить.

Запеканка — ягодная наливка.

Зарницы — разряды молнии без грома, отблески дальней грозы.

Зефир (миф.) — обожествленный легкий западный ветер.

Золотарева Евгения Дмитриевна — молоденькая дочь пензенского помещика, которою на старости лет бурно увлекся Денис Давыдов.

Илион — Троя, древний город в Малой Азии; поход греков на Трою послужил сюжетом «Илиады» Гомера.

Иностранная коллегия — министерство иностранных дел.

Кавалергарды — тяжелая кавалерия; в Кавалергардский полк, как правило, зачисляли только рослых людей.

Кагул — речка, приток Дуная, где в 1770 г. русская армия одержала крупную победу над превосходящими силами турок.

Казарский Александр Иванович (ум. в 1883 г.) — морской офицер, прославившийся геройским подвигом в морском бою с турками (в 1829 г.).

Каземат — крепостное защитное сооружение.

Камены (миф.) — то же, что и музы.

Карабинеры — легкая пехота, вооруженная карабинами.

Карбонары (карбонарии) — по-итальянски «угольщики», члены тайного политического общества; в начале XIX века название это распространялось вообще на всех вольнодумцев и революционеров.

Карл XII (1682–1718) — король Швеции, славившийся личной отвагой, доходившей до безрассудства.

Кастальский ключ, или ток (миф.) — источник на горе Парнас; в переносном значении — источник поэтического вдохновения.

Кенкеты — старинные лампы.

Кивер — гусарская шапка.

Кипарис — в древности считался деревом, посвященным мертвым.

Кипренский Орест Адамович (1782–1836) — художник-портретист; долгое время считался автором замечательного портрета Дениса Давыдова. На самом деле это портрет другого Давыдова (брата Дениса).

Клингспор Мориц (1742–1820) — шведский фельдмаршал.

Клия — Клио (миф.), муза истории.

Кремнистый (путь) — каменистый, усеянный обломками камней.

Кресчендо — музыкальный термин, означающий нарастание силы звука.

Куафёр — парикмахер.

Кульнев Яков Петрович (1763–1812) — боевой генерал, славившийся отвагой и оригинальным характером.

Курень — шалаш.

Куртинец — курд.

Лавры — Ветви лавра в древности служили эмблемой славы и победы.

Лазарони — по-итальянски «нищий», «босяк».

Лаконизм — способность говорить и писать сжато, коротко.

Ланита — щека.

Лафает (Лафайет) Мари-Жозеф-Поль (1757–1834) — французский генерал и политический деятель, лидер буржуазно-либеральной оппозиции в 1820-е годы.

Лафатер (1741–1801) — швейцарский писатель, основатель «физиономики» (изучение лица человека в целях раскрытия его характера).

Левенгёльм (1771–1856) — начальник Главного штаба шведской армии в 1808 г.

Лексикон — словарь.

Леонид — царь древней Спарты, в 480 г. до н. э. во главе небольшого отряда сразился с полчищами персов; в литературе — символ отваги.

Линдор — тип влюбленного франта и вертопраха, персонаж комедии Бомарше «Севильский цирюльник».

Ловитва — охота, погоня.

Ловчий — человек, ведающий псовой охотой.

Лях — поляк.

Мазурка — польский танец.

Марс (миф.) — бог войны. Марсовы поля — поля сражений.

Ментик — гусарская куртка, ее носили внакидку на одном плече.

Мирабо (1749–1791) — один из главных деятелей французской революции XVIII века.

Многоглаголание — многословие.

Могущая — старинная форма слова «могучая».

Моле́ Яков-Бернар — глава рыцарско-монашеского ордена тамплиеров, в 1313 г. сожженный на костре по обвинению в ереси.

Мосальский князь Андрей Александрович — московский сенатор, прозванный за худобу «князь-мощи».

Мощи — высохшие в сухой почве останки человеческого тела; церковь выдавала их за чудесно сохранившиеся останки «святых угодников».

Моэт — марка шампанского.

Музы (миф.) — девять богинь — покровительниц искусств и наук.

Наместник — в России XVIII века начальник губернии или нескольких губерний.

Нара — река неподалеку от Москвы, на берегу которой было приостановлено в 1812 г. продвижение французов.

Непременные квартиры— постоянное место расположения воинской части.

Одиссей — главный герой поэмы Гомера «Одиссея», участник похода греков на Трою, претерпевший долголетние и разнообразные приключения; отличался редкой сообразительностью.

Олимп (миф.) — гора, на которой обитали боги.

Ординарец — офицер для поручений при командире воинской части.

Очаков — турецкая крепость, взятая русскими войсками в 1783 г.

Палаш — прямая и длинная тяжелая сабля. Панегирик — похвальное слово.

Парнас (миф.) — гора, местопребывание Аполлона и муз. «Барышни Парнаса» — музы.

Пашпорт— старинная форма слова «паспорт».

Пегас (миф.) — крылатый конь Аполлона, символ поэтического вдохновения.

Пери — ангел в восточной мифологии, в переносном значении — прекрасная женщина.

Персты — пальцы.

Перун (миф.) — бог грома и молнии у древних славян. Перуны — громы и молнии.

Пинд (миф.) — горная цепь в Греции, в которую входили горы Геликон и Парнас, служившие местопребыванием Аполлона и муз.

Пиндар (522 — ок. 442 гг. до н. э.) — греческий поэт, писавший торжественные оды.

Пирон Алексис (1689–1773) — французский поэт.

Писать мыслете — шататься, заплетаться ногами (о пьяном человеке).

Плато́ — поднос с украшениями или цветами, который ставили на парадном обеденном столе.

Плутонги и полуплутонги — мелкие подразделения войск в строю.

Полуденный (край) — в поэтическом языке: южный.

Понтоны — у Дениса Давыдова: крепостные сооружения.

Пороша — охота по свежевыпавшему, рыхлому снегу.

Постеля — старинная форма слова «постель».

Прага — предместье Варшавы.

Прапорщик — младший офицерский чин в царской армии.

Прейсиш-Эйлау — местечко в Восточной Пруссии, где в январе 1807 г. произошло ожесточенное сражение между русскими и французами.

Пресмыкаться — в смысле: тащиться, влачиться.

Причёт (причт) — штат духовенства, совершающего службу в одной церкви.

Прокурат — проказник.

Пря — распря, борьба.

Псалтырь — книга псалмов (церковных песнопений), в старину служившая также учебным пособием.

Психея (миф.) — олицетворение человеческой души; в переносном значении — прекрасная женщина.

Пунш — горячий спиртной напиток.

Рабо (1743–1793) — французский историк и политический деятель времен буржуазной революции.

Раевский Николай Николаевич (1771–1829) — боевой генерал, герой Отечественной войны 1812 г.

Ратоборство — битва, схватка, борьба; ратоборец — воин.

Регистратор (коллежский регистратор) — низший гражданский чин в царской России.

Ротмистр — офицерский чин в кавалерии.

Рущук — турецкая крепость, взятая русскими войсками в 1810 г.

Сардар — в мусульманских странах главнокомандующий войсками.

Секвана — кельтское название реки Сены, на берегах которой расположен Париж.

Сенатор — в России: член высшего судебно-административного учреждения — Сената.

Сеславин Александр Никитич (1780–1858) — офицер, известный партизан 1812 г.

Сечь — битва.

Скрижали — в переносном значении: завет, неколебимая основа.

Смоленский — Михаил Илларионович граф Кутузов-Голенищев, светлейший князь Смоленский (1745–1813), фельдмаршал русской армии, победитель Наполеона.

Сопостат — старинная форма слова «супостат» (злодей).

Сорокопут — птица из породы воробьиных.

Сотник — офицерский чин в казачьих войсках.

Софа — диван.

Спартанская жизнь — суровая жизнь, воспитывающая в человеке закалку и выносливость (по названию древнегреческой республики Спарта, граждане которой проводили время преимущественно в военных упражнениях).

Стансы — стихотворение, в котором каждая строфа представляет собою законченное целое.

Стезя — путь.

Стопы — ритмические единицы стихотворной речи, состоящие из определенного количества слогов или слогов и пауз.

Суворов Александр Аркадьевич, граф Рымникский, светлейший князь Италийский (1804–1882) — внук А. В. Суворова, офицер.

Схимник — монах.

Сюшет (Сюше) Луи-Габриэль (1772–1826) — маршал Франции.

Тамерлан (1336–1405) — среднеазиатский полководец, жестокий завоеватель, создатель огромного государства.

Ташка — гусарская сумка.

Тога — одежда древних римлян; в просторечии — рядиться в тогу: выдавать себя за героя или мудреца.

Торнео — приморский город в Финляндии, на границе со Швецией.

Тороки — ремешки, которыми крепится к седлу поклажа.

Троянские герои — герои легендарной войны древних греков с Троей, воспетые в «Илиаде» и «Одиссее» Гомера.

Турухтан — кулик (отличается драчливостью).

Тьер Адольф (1797–1877) — французский историк и буржуазный политический деятель.

Угар — в гусарском жаргоне: сорванец, лихой вояка и кутила.

Уланы — легкая кавалерия, вооруженная пиками.

Урядник — унтер-офицер в казачьих войсках.

Фабра — косметическая мазь для умащения и окраски усов.

Фабриций — древнеримский республиканец, служивший в литературе образцом гражданской чести и неподкупности.

Фениксов костер — в поэзии символ бессмертия. Феникс — в мифологии священная птица, которая, чувствуя приближение смерти, сжигала себя и вновь возрождалась из пепла).

Фиал — чаша, кубок.

Филантроп — человек, занимающийся благотворительностью.

Фланкеры — конные застрельщики, высылавшиеся вперед для разведки или завязывания боя с противником.

Фланкировка — действия кавалерии в рассыпном строю.

Фон — приставка в немецких фамилиях, указывающая на дворянское происхождение.

Фортуна (миф.) — богиня судьбы и счастья, в переносном значении — удача, успех.

Франк— французская монета.

Харита (миф.) — одна из трех спутниц богини любви Афродиты, в переносном значении — прекрасная женщина.

Херр (нем. Herr) — господин.

Царьград — русское (до XVII в.) название Константинополя.

Цевница — свирель.

Чекмень — мужская кавказская или казачья одежда (вроде кафтана).

Чело — лоб.

Челобитная — письменное прошение.

Чесма — бухта в Эгейском море, где в 1770 г. русская эскадра уничтожила турецкий флот.

Чингисхан (ок. 1155–1227) — монгольский хан и полководец, жестокий завоеватель, создал громадное государство в Сибири, Китае и Средней Азии.

Шлык — высокий головной убор, который носили старые женщины.

Шляхта — польское мелкопоместное дворянство.

Шнапс — по-немецки водка.

Штаб-офицер — офицер высшего чина (от майора до полковника).

Штаб-ротмистр — офицерский чин в кавалерии.

Экзаметры (гекзаметры) — стихотворный размер, принятый в древнегреческой и римской поэзии.

Эльба — река в Германии.

Эперне́ — местечко во Франции, центр производства шампанских вин. Эпитафия — надгробная надпись.

Эрцгерцог — титул наследника австрийского престола.

Эскадрон — подразделение кавалерийского полка.

Эстафета — в старинном военном языке: приказ, посланный с нарочным.

Эшафот — помост, на котором совершается казнь.

Юнкер — в старину младший чин не только в военной, но в иных случаях и в гражданской службе.

Якобинка — у Дениса Давыдова: революционерка.

Ямб — стихотворная двусложная стопа с ударением на втором слоге; иногда — вообще стих.

Примечания

1

Этот Бурцев служил в одном полку с Давыдовым и умер 1813 году. (Примеч. Д. Давыдова.)

2

«Роза и Скворец».

3

Тогда гусарские полки состояли из двух баталионов; каждый баталион заключал в себе пять эскадронов в мирное и четыре эскадрона в военное время. (Примеч. Д. Давыдова.)

4

Приказ Кульнева накануне нападения, которое было назначено за два часа до рассвета. (Примеч. Д. Давыдова.)

5

Заоблачная гора, на границе Эриванской области. (Примеч. Д. Давыдова.)

6

Одна из высочайших гор Кавказского хребта. (Примеч. Д. Давыдова.)

7

Господь с вами! (лат.)

8

В конце 1838 года автор, посещая Эперне, вспомнил рассказ Давыдова о том, как в 1814 году он был с партизанским отрядом в Эперне, где встретил многих друзей, как они прослезились от радости при такой встрече и потом весело пировали. Автор написал там первую часть этого не изданного до сих пор послания к Давыдову, которое и было последним, к нему адресованным. Давыдов вскоре умер, и чувства, возбужденные вестию о его смерти, выражены автором во второй части послания, написанной уже в 1854 году. <Примеч. П. А. Вяземского, 1862 года.>

Комментарии

1

Намек на сомнительные победы любимцев Николая I гр. Дибича-Забалканского и гр. Паскевича-Эриванского, кн. Варшавского.

2

Перевод басни французского писателя Сегюра (1753–1830). Давыдов добавил от себя заключительное двустишие.

3

Отрывок из большого стихотворения, сохранившийся в памяти Давыдова.

4

Было написано по случаю открытия памятника Минину и Пожарскому (работы Мартоса) на Красной площади в Москве.

5

Выражение «Жомини да Жомини! А об водке — ни полслова!» стало популярной поговоркой. В 1913 г. В. И. Ленин применил это выражение в одной из своих статей.

6

Перевод стихотворения французского поэта Арно (1766–1834). В свое время оно было широко известно и приобрело острый политический смысл, поскольку образ сорванного бурей листка напоминал о судьбе Арно, в 1816 г. изгнанного из Франции, и вообще — о судьбе политического изгнанника, жертвы произвола и тирании. Арно, узнав, что Давыдов перевел его «Листок», обратился к нему с четверостишием, которое в русском переводе звучит так:

Тебе — певец, тебе — герой.

Кто пьет взахлест вино на бреге Инокрены,

Кто превращает в лист священный,

В лист лавра — дуба лист простой.

7

Здесь Давыдов изобразил самого себя во время «партизанских поисков» в 1812 г.

8

Полярная звезда.

9

Заглавие носит маскировочный характер: четверостишие было написано в связи с опалой, наложенной Николаем I на генерала А. П. Ермолова.

10

Направлено против фельдмаршала графа И. И. Дибича-Забалканского (1785–1831), по происхождению немца, любимца Николая I, бездарно командовавшего войсками в турецкую (1828–1829) и польскую (1831) кампании. Давыдов считал Дибича «оскорбителем чести, славы и оружия» русской армии. В стихотворении слышится отзвук испанской революционной песни «Трагала, перро!» («Глотай, собака!»), известной и в России.

11

Четверостишие посвящено Е. Д. Золотаревой.

12

Великолепный дом Давыдова до сих пор стоит в Москве на улице Кропоткина (бывшая Пречистенка). Напротив дома была расположена пожарная часть.

13

Филипп Филиппыч — Ф. Ф. Вигель (1786–1856), чиновник, автор обширных воспоминаний, непременный посетитель всех московских салонов.

14

Маленький аббатик — П. Я. Чаадаев (1793–1856), выдающийся русский мыслитель, автор знаменитых «Философических писем», навлекших на него гонение властей. Назван «аббатиком» за симпатии к католицизму.

15

Строфа из знаменитого стихотворения «Певец во стане русских воинов».

16

Давыдов послал В. А. Жуковскому на просмотр рукопись своего сочинения «Опыт теории партизанского действия».

17

Устав наездника — книга Давыдова «Опыт теории партизанского действия», изданная в 1821 г.

18

Отрывок из эпилога поэмы «Эда».

19

Ответ на послание Давыдова «Зайцевскому, поэту-моряку»

20

На лечебных водах.

21

Отрывок из поэмы «Сирота». Гравированные и литографические изображения Давыдова распространились по всей России.

22

По свидетельству Н. В. Гоголя, А. С. Пушкин, услыхав эти стихи, прослезился от восторга. Текст воспроизводится по автографу из архива Дениса Давыдова.

23

Первая строка — перевод из обращенного к Давыдову четверостишия Арно

24

В 1839 году на Бородинском поле состоялись военный парад и открытие монумента в ознаменование 25-летия Бородинской битвы. На торжество прибыли представители всех частей русской армии и многие участники Отечественной войны. Парадом командовал Николай I. К этому дню было решено, по предложению Давыдова, перенести прах П. И. Багратиона на Бородинское поле, где он был смертельно ранен. Давыдову, как бывшему адъютанту Багратиона, было поручено командовать почетным эскортом, назначенным для сопровождения гроба. Но незадолго до церемонии Давыдов скоропостижно скончался.