Холодное солнце

Евгений Крестовский

Роман «Холодное солнце» написан известным писателем, взявшим себе псевдоним Е. Крестовский, Книги этого автора неоднократно издавались под другим псевдонимом. Если Вам понравился роман А. Бушкова «Охота на пиранью», то эта книга – для Вас.

Евгений Крестовский

ХОЛОДНОЕ СОЛНЦЕ

Книга первая

БЛАЖЕННЫ МЕРТВЫЕ

Пролог

За сизой грядой сопок, в которую утыкалось однообразие изрезанной неподвижными реками тундры, неожиданно открывалась равнина, в которой тяжело, как осколок метеорита, лежал город.

Это был именно город, неожиданный, как обратная сторона Луны, и реальный, как Вавилон. Город, сотворенный в безмолвной пустыне из железа и ноздреватого бетона… Словно рука великана оторвала от какого-нибудь Норильска кусок лязгающей и дымящей окраины и швырнула его за Полярный круг. Или посланцы иных миров оставили тут, на краю земли, свой разбитый корабль.

Объятые густым паром башни, плавильные домны, полукилометровые корпуса с горящими на солнце крышами, дома, сиротски жмущиеся к гнилым баракам, булавочные головки торчащих отовсюду наблюдательных вышек, трапеции буровых установок, черные хеопсы отвалов пустой породы по соседству с шахтными строениями, и дороги, дороги, дороги…

Эти дороги нарезали город на микрорайоны, тесные, как китайские квартальчики, и населенные, как улей. Тягачи, УАЗы, тяжелые грузовики двигались по тесным артериям, идущим от железобетонного монстра, ощетинившегося трубами, штангами, лестницами и конусовидными стальными крышами.

Монстр дышал огнем и дымил то черным, то ярко-оранжевым дымом. Вокруг него расположились емкости для нефтепродуктов, ангары и множество гусеничной техники. То там, то здесь крутили носами башенные краны.

Люди-букашки напоминали муравьиное сообщество: их мельтешение занимало все еще свободное от стали и бетона пространство. И энтропия этого сообщества росла. Правда, кое-где муравьиный хаос вдруг вырастал до геометрической четкости механизма, и тогда построенные в колонны люди перемещались по прямоугольникам дворов и неровным заплатам пустошей.

Вслед за ленивыми, как расплавленное стекло, реками в сторону океана тянулись дорожные колеи, уже на горизонте сливающиеся в единый тракт. По тракту шли караваны с грузами, змеились колонны людей – строителей фантастического города.

В самом центре города сквозь тяжелый туманный морок искрился прозрачный купол, взятый в кольцо черными кварталами. Под куполом царил иной, свободный от грохота механизмов и бесконечного труда, мир – что-то голубое и полное света, воспроизводящее здесь, среди вечной мерзлоты, кусочек беззаботной цивилизации, райский сад мечты. Купол играл и светился, как чудовищных размеров бриллиант. Бриллиант счастья среди грязи подневольного труда и холодного мрамора смерти.

Тот, кто смотрел на этот бриллиант во все глаза, на миг терял чувство реальности. Терял, чтобы, очнувшись от наваждения, быть тут же раздавленным ледяной вечностью…

Пульсирующий артериями дорог и шевелящий металлическими щупальцами, город казался гигантским железным гадом. Вдавив свое неподъемное брюхо в нежную зелень тундры, он лежал в угарной дымке смога и мучительно выдыхал из себя языки пламени. Он задыхался.

Казалось, это чудовище должно вот-вот разродиться: с воем выбросить на свет что-то немыслимое, непременно чешуйчато-никелированное, подобное лежащему на столе хирургическому инструменту, лязгающее и тут же расправляющее многочисленные лезвия-иглы. Античеловеческий по своей сути, он непременно должен был питаться этими крошечными людьми, этими букашками, сотнями перемалывая их стальными челюстями и выплевывая лишь жалкие шкурки, как шелуху подсолнечника.

1

До конца рабочей смены оставалось еще сорок пять минут. Двое корейцев – Пак и Ким – только что отвезли очередную вагонетку с породой к подъемнику и теперь ждали ее возвращения. Наконец вагонетка с грохотом скатилась по крутому уклону и, ударившись о железные башмаки, остановилась.

Ким подошел к вагонетке и достал со дна брезентовый мешок. Опасливо оглядевшись и не приметив никого поблизости, кореец извлек из мешка три аммонитовых патрона. Пак взял из рук товарища взрывчатку и втиснул за брючный ремень.

Проделав это, корейцы покатили вагонетку в забой за новой порцией руды. Нужно было торопиться. Скоро мастер должен был дать сигнал отбоя, а им предстояло еще многое сделать.

За несколько минут до конца смены на пульте в диспетчерской загорелась красная лампочка. Внизу, под землей, что-то произошло.

Тут же раздался телефонный звонок. Из первой штольни сообщили, что в шестом штреке, в районе двадцать второй рассечки, произошло обрушение кровли. Кто-нибудь пострадал? К счастью, никто… Никто, кроме двух косых. Да, насмерть.

Уже через десять минут под землю спустилась комиссия для расследования происшествия, состоящая из представителей администрации, Службы безопасности Объекта, горного мастера и санитара с бесполезным в данном случае чемоданчиком.

– Может, диверсия? – вкрадчиво спросил представитель Службы безопасности. – Попытка косых сорвать добычу? Организуйте людей для расчистки завала. А вдруг это акция? Надо допросить тех двоих, если, конечно…

– На них рухнуло тонн двадцать. Сразу в лепешку! Так что если и акция, то на свою голову, – сказал горный мастер. Он еще раз окинул взором место происшествия. – Ничего не понимаю. Крепь здесь сам проверял! Все вроде было нормально

– Вот именно вроде… Их там было всего двое? – недоверчиво спросил представитель Службы безопасности.

– Да. Двое косых: вагонеточники Пак и Ким. Остальные на месте. Я сделал перекличку.

– Сколько потребуется времени, чтобы расчистить завал?

– Сутки, не меньше.

– Значит, двое суток, – заключил представитель Службы безопасности, разглядывая место обвала. – Чувствуешь, чем пахнет? – вдруг спросил он горного мастера.

– Хотите сказать, был взрыв?

– Похоже на то.

– Да нет. Просто сегодня утром в соседних рассечках производили отпалку, а здесь скопились газы из-за плохой вентиляции. Взрыва никто не слышал. Просто ухнуло. Так бывает, когда обвалится свод.

Представитель Службы безопасности, светя перед собой шахтерской лампой, побродил между огромными кусками породы, пристально смотря себе под ноги, словно надеясь отыскать тела Пака и Кима.

Наконец он сказал горному мастеру:

– Давайте отбой. Всю смену наверх. Как бы только они не взбунтовались!

– А чего им бунтовать? – усмехнулся горный мастер. – В первый раз, что ли?

Комиссия направилась к выходу. Вслед за ними потянулись вагонеточники и проходчики – сплошь азиаты: корейцы, вьетнамцы и китайцы.

Заработал подъемник, и косые отправились на поверхность. Последними поднялись горный мастер с представителем Службы безопасности, снявшим с себя каску и обнажившим блестящую лысину.

– Кинем вам пару косых взамен убывших. Но больше в ближайшее время не ждите. Рабсила сейчас – дефицит! – сказал лысый.

– Это косые-то дефицит? – усмехнулся горный мастер. – Да этого добра в бараках навалом! У нас ведь для такой работы и квалификации никакой не требуется. Тяни да толкай – вот и вся работа!

– Остальные заняты на строительстве. А новый караван с побережья не скоро будет. Говорят, когда навербуют достаточно «материала», тогда и отправят сюда. Загружать трюм наполовину – невыгодно. Себестоимость косого повышается, а проку от него – на все те же два юаня.

– Так мне и женщины сойдут. По три на вагонетку, и хорош! Подумайте об этом…

Минут через двадцать после того, как комиссия и проходчики покинули штольню, метрах в пятидесяти от того места, где произошел обвал, зашевелился черный от пыли и сырости брезент. Из-под брезента выбрались Пак и Ким.

Некоторое время они прислушивались к тишине, потом, убедившись, что одни здесь, направились к выходу, светя перед собой лампами.

У подъема, который представлял собой наклоненную под углом сорок пять градусов шахту с рельсами для вагонеток и стальным канатом, они вытащили из-под ящиков с металлическим хламом заточки и какой-то мешочек. В мешочке оказались «звезды», любимый корейцами вид холодного оружия. Их за две бутылки водки выточил токарь Промзоны. Он был молчалив, как рыба, и корейцы доверяли ему больше, чем остальным русским. Заправив заточки за ремни и рассовав по карманам звезды, корейцы поползли наверх, цепляясь за стальной канат руками в брезентовых рукавицах.

Минут через сорок они выбрались на поверхность. Тяжело дыша, корейцы сели на пол и закрыли глаза.

– Русский сказал, что самое главное – захватить вертолеты, – произнес Пак.

Ким кивнул. Прошло еще несколько минут.

– Ты помнишь, куда надо положить слиток? – Пак открыл глаза и вопросительно посмотрел на товарища.

– Помню… Русский дал нам хороший план. Думаю, половина из наших сможет добраться до материка, – сказал Ким, не открывая глаз.

– Хотя бы один – и то хорошо.

– Мы могли бы уйти вдвоем. Нас не стали бы искать.

– Да. Ведь нас уже нет… Но сколько бы мы прошли без еды?

– Это правда…

– Думаешь, на фабрике заметят, что слиток подменили? – Пак повернулся к товарищу.

– Нет. Их нельзя отличить. Русский уверял, что никто не заметит разницы. Только с прибором можно. Слитки упакованы, так что уже никто ничего не узнает.

– Умереть боишься? – тихо спросил Пак.

– Нет.

– А я немного боюсь. Как это, раз – и тебя больше нет?! Странно!

– Не бойся. Больно только две десятых секунды. Потом ничего. Я в журнале читал…

Косые ждали ночи.

2

– У него были такие страшные раны на лице! – Нина Павловна, заломив руки, заметалась по комнате, словно вновь переживала когда-то увиденное. – Мне кажется, его убили. Убили! – рыдающе выдохнула она в потолок. – Сейчас везде столько лихих людей, тем более в Москве. Правда, в милиции мне сказали, что раны – результат падения.

– Падения откуда? – спросил Донской, нахмурив лоб.

Он выглядел сосредоточенным и старался слушать тетку со всем возможным участием.

– С моста, Глебушка. Его нашли под утро у моста. Лицо, шея обезображены. На фотографии его невозможно было узнать. Сказали, несчастный случай.

– На фотографии? Почему на фотографии? Вы не видели… – Глеб на секунду замялся, подбирая слово, – тела сына?

– Нет. К тому времени его уже кремировали. Ведь он был бесхозный: без документов, без… лица. Поначалу его приняли за бомжа. Я им сразу заявила, что это не Юра, но потом, когда они показали мне его одежду и сумку, в которой была его папка… – Она остановилась у окна и замолчала, держась рукой за штору и глядя на дорожку, по диагонали делящую садик с детской площадкой, словно надеялась увидеть сына, идущего к дому. – И все-таки тот, на фотографии, пусть даже изуродованный, был не Юра. Нет, не он!

Она смотрела на Донского торжествующим взглядом, словно это он, показав фотографии, пытался убедить ее в том, что ее сын разбился, упав с моста. Щеки ее пылали лихорадочным румянцем, глаза были полны упрямства.

– Но ведь одежда… – начал осторожно Донской.

– Да, они показали мне пиджак, на котором я сама пришивала пуговицу. И еще брюки, ботинки. Ну и что из этого?! Я мать и знаю лучше. Это был не Юра!

– Что делать, смерть меняет человека, – попробовал он примирить тетку с фактами.

– Наверное, Глеб, – вздохнула она, как-то сразу сникнув. В глазах ее заблестели слезы. Было видно, что она уже смертельно устала обманывать себя. И все же никто не имел права разрушать ее последнюю иллюзию. – Еще чаю?

– Нет, спасибо… Хорошо, а как же они нашли вас?

– Это я их нашла. Я ждала Юру из Москвы больше двух недель. Он поехал на конгресс и собирался задержаться после его окончания на несколько дней по работе. Брал с собой какие-то материалы – то, над чем работал в последние годы. Юра хотел навестить московских коллег, кажется, какого-то профессора, которому года два назад посылал рукописи своих статей на отзыв. Они так и не вышли! После этого он даже собирался заявиться в министерство. Говорил, что его там обязательно примут, поскольку его открытие – дело государственной важности.

– Открытие?

– Да. Он так говорил. Какие-то руды, что-то связанное с оборонной промышленностью… Когда я поняла, что с ним что-то случилось, тут же заявила в милицию, и они объявили розыск. Буквально через пару дней меня вызвали в Москву. Им помогла сумка участника конгресса. Я ведь писала в заявлении, что Юра поехал на конгресс… – Нина Павловна достала платок и спрятала в него лицо, вздрагивая плечами и совсем тихо всхлипывая. Глеб молчал, глядя поверх ее седой головы. Наконец она успокоилась, вытерла красные от слез глаза. – Давай больше не будем об этом?

– Давайте, – тихо произнес Глеб.

– А ты помнишь, как вы с Юрой дрались? – вдруг со строгой улыбкой, по-учительски спросила она. – Как ты мог драться с двоюродным братом?

– Мальчишки всегда дерутся, выясняя, кто из них главней. Даже если они братья, – улыбнулся Глеб.

– Ну, и кто оказался главней? – На глаза ее вновь навертывались слезы.

– Конечно, он.

Глеб спрятал глаза от теткиного испытующего взора.

– То-то! – выдохнула она, с видимым усилием добавляя в голос бодрые нотки. – Ты ведь едешь в Москву? Надо бы прах его сюда перевезти, чтоб поближе был. Это возможно? Я тут адрес написала и нужные бумаги собрала… Может, ты найдешь людей, которые видели Юру в те последние дни? Вот деньги на дорогу.

Она протянула ему пачку аккуратно разглаженных купюр.

– Что вы, у меня есть деньги. Я же оттуда, из мира капитала, прибыл!

– Спасибо… – Нина Павловна замолчала, глядя в окно. – А Юра был бессребреник. Ты помнишь?

– Да, тетя. Но ведь я не сам…

– Что ты, Глебушка, не оправдывайся! Я ведь не в укор. Просто он всегда был таким. Его и из завлабов-то убрали только потому, что он мешал институтским начальникам торговать фондовыми материалами. И все равно весь Север с его запасами ушел за бесценок твоим капиталистам… Прости. Да, вспомнила, в милиции мне показали акт… – тут она нахмурила лоб, пытаясь подобрать заменитель того страшного слова, которое старательно обходила, но не нашла и, сделав над собой усилие, выдохнула: – вскрытия. Подумать только: он ел всякие острые вещи, миноги, например, которых терпеть не мог, и… курил!

– Но, тетя, под водку да в хорошей компании…

– Вот именно под водку! Ведь он пил только коньяк. И потом, никогда не курил. Но это не самое главное. Главное, что там они обнаружили, – тетка сморщилась, словно откусила от лимона, – нет, ты подумай, – вдруг взорвалась она, – у него в желудке… Бр-р!

– Бр-р? – он растерянно улыбнулся.

– Да-да, бр-р! – торжествующе подтвердила она. – Этого он не смог бы проглотить ни за какие деньги!

– Но что? – спросил Глеб, видя, что тетю понесло; он боялся, как бы это не закончилось сердечным приступом.

– Нет, не могу… Одним словом, гадость! Не хочу даже думать об этом! Нет-нет, он даже пьяным не смог бы это проглотить! Они сказали, что у него чрезвычайно высокая концентрация алкоголя в организме.

– А что ж тут удивительного? После окончания конгресса наверняка был банкет, – заметил Глеб. – У мужиков, тетя, всякое бывает. Тем более, когда подберется компания!

– Да-а, – Нина Павловна с грустью посмотрела на стену, где висел портрет сына. – Думаю, этот банкет его и доконал.

– Все может быть…

3

Бармин встретил этого человека в одной из рюмочных Буферной зоны Объекта, где было много водки, не так много дыма и совсем не попадались косые.

Доступ сюда имели только специалисты Промзоны. Высшее руководство Объекта предпочитало забегаловкам Буферной зоны бары Жемчужины с бассейном, обрамленным пальмами в кадках. Жемчужиной называли небольшую центральную часть Объекта, отгороженную от остальных зданий бетонным забором с колючей проволокой под напряжением и накрытую огромным куполом из стали и стекла. К Жемчужине примыкали здания Лабораторного корпуса, Аналитического центра, а также строения не вполне понятного назначения.

Поначалу это был просто бассейн. Поскольку в Промзоне находилась небольшая ТЭЦ – проблем с теплом и водой у жителей Объекта не было. Но скоро бассейн, как морская раковина, оброс барами и даже искусственными лужайками, которые взяли под общую крышу. Здесь местное начальство грело кости, а их разленившиеся женщины принимали солнечные ванны и перемывали друг другу косточки…

У Бармина был пропуск только в Буферную зону и немного денег, которые он получил от Березы – начальника дружины Поселка, находящегося в ста пятидесяти километрах от Объекта. Бармин привез сюда Березу ради каких-то неотложных дел. Перед тем как сгинуть среди кадок с пальмами, начальник дружины сказал Бармину, что будет только на следующий день.

В довольно грязной рюмочной, где распоряжались мрачный человек с лицом мизантропа и его помощники, косолапо исполнявшие функции официантов, Бармин присел за столик, за которым «отдыхали» трое.

Двое были уже изрядно пьяны.

– А ведь косые опять побег готовят! – говорил один, с обвислыми украинскими усами, своему раскисшему от выпитого товарищу. – Неделю назад двух собак отловили. Я думал, съели. У них такой деликатес не залеживается. А вчера зашел в каптерку – дай, думаю, проверю, чем это так воняет? Открываю дверь, а собачки эти ободранные над печкой висят. Сушатся или коптятся…

– Ну и что? – округлил глаза товарищ.

– А то, что если сразу не съели да еще сушат, значит, драпать собрались. Может, уже сегодня! Хорошо, не моя смена. Мы ведь для них – не люди! Я стараюсь со своими косыми не ссориться и дел никаких не иметь. Это они днем тебе улыбаются, а ночью – вжикнут по горлу и айда! – вислоусый радостно хохотнул.

– Эх ма! У косых это запросто! – подтвердил его товарищ, держась руками за край стола, чтобы не упасть. – И чего только их набрали сюда?

– Дешевая рабсила. Тебе сколько платят, а сколько им? Вот так-то! Ты за десятерых косых получаешь!

– Так я – специалист, а они – мусор! – Товарищ вислоухого радостно икнул и, отхлебнув из своего измазанного селедочным жиром стакана, спросил: – Слушай, а тех косых, что месяц назад драпанули, поймали?

– А ты как думал! – вислоусый как-то особенно гордо выпятил нижнюю губу. – У наших ведь тут все, даже вертаки! Вот ты, дура, убежишь от вертака?

– Ну, и что с ними сделали? Отвезли на Материк?

– Зачем? – удивился вислоусый.

– Как зачем? Судить гадов…

– Судить? Дура! Кто же их дальше Пионерского отправит? Там тебе и прокуратура, и суд. Там тебя по полной программе, братишка, укатают. Там такие специалисты, лучше с ними век не встречаться! – Вислоусый вдруг покосился на Бармина и его молчаливого соседа, во время всего разговора глядевшего себе в стакан.

Опомнившись, он схватил своего товарища под локоть и повлек к выходу. Товарищ попытался уцепиться за стакан, в котором еще оставался «коктейль» – местное пойло из кислого пива и водки, – но вислоусый, бросая тревожные взгляды на Бармина и его соседа, выволок товарища из рюмочной, по дороге что-то шипя ему на ухо.

– Испугался дядя, – пробубнил Бармин.

– И чего только не наболтают, когда во хмелю! – сосед вопросительно смотрел на Бармина, явно приглашая его к беседе.

Уже изрядно подзаправившийся Бармин, налив себе еще, сделал большой глоток и нехотя поддержал беседу.

– Почему болтают?! Я вот, например, за последний год ни разу не видел, чтобы косой в самолет садился. Да и у нас в Поселке я их что-то не видел. Если косых и увозят куда-то с Объекта, то куда же, если не на Пионерский?

– К океану… Там причалы, пароходы.

– Э, нет! – усмехнулся Бармин. – Эта дорожка только в одну сторону – сюда! Обратно не получается!

– Только для косых не получается… или для всех? Скажи, а ты можешь улететь на Материк?

– Меня нет в списках. Но половина Поселка летает!

– Значит, улететь можно?

– Полететь можно, а улететь нельзя!

– Это как?

– А так. Только туда и обратно! Такие теперь самолеты. – Бармин в упор посмотрел на собеседника.

– Но он хоть посадку в Москве делает?

– А кто его знает? – Бармину стало скучно. – Народ с барахлом возвращается. Наверное, делает…

Он тяжело откачнулся от стола и, потеряв равновесие, инстинктивно схватил соседа за рукав куртки.

– Подожди, Гена, – тихо сказал сосед, развернувшись к Бармину. – Ведь ты – Гена?

Бармин вздрогнул и, нахмурив лоб, стал вглядываться в незнакомого человека.

– Я – водила! – сказал он. – Но когда-то меня действительно звали Геннадием. Мы знакомы? – все еще держась за рукав соседа, он вопросительно смотрел ему в глаза.

– Да.

– Врешь. Я тебя не знаю. Ты не из Поселка. Значит, местный. Кто тебе сказал, как меня зовут? – Бармин приблизил свое лицо к мужчине, недовольно глядя на играющую на его губах улыбку.

– Ты.

– Где и когда?

– В Питере. Пятнадцать лет назад. Ты был таксистом, а я пассажиром.

– Двенадцать лет назад, – уточнил удивленный Бармин. – Так ты, выходит, тоже питерский?

Бармин все еще не верил в искренность соседа. Он опасался провокации. Сначала пьяные работяги, которые распускают язык, потом этот мужик…

– Питерский. Я потому тебя запомнил, что случай был особый. Нас еще тогда инспектор ГАИ остановил, и мы с друзьями до утра у гаишников твои права выцарапывали. Ну, вспомнил?

Лицо Бармина просветлело. Он улыбнулся.

– Знаешь, – начал он задумчиво, – мне до сих пор казалось, что прошлой жизни у меня не было. А теперь вижу, была. Та жизнь…

– Гена, я – не провокатор. Веришь мне?

– Пытаюсь.

– В общем, у меня нет выхода. Поэтому я вынужден тебе открыться. Ведь ты из Поселка? А здесь я никому не могу доверять. Ты, конечно, мог бы заработать на мне… Впрочем, извини, если обидел. Слушай внимательно и ничему не удивляйся. Это надо сделать завтра. Завтра или никогда!

4

Сон густой горячей волной то наползал на сознание, погружая его в неразбериху кошмара, то вновь откатывался, и тогда дремлющий охранник ощущал приближающиеся шаги. Борьба со сном была составной частью его ночной службы.

Вдруг шаги стали отдаваться в мозгу страдальца, и охранник, проклиная судьбу, мучительно пробудился.

Приоткрыв глаза, он увидел в дверном проеме чей-то тонкий силуэт, который тотчас пропал. Шаги звучали все отчетливей, все определенней, но в предрассветном полумраке идущий прямо на охранника человек был неразличим.

Все еще борясь с липкой трясиной сна, охранник вслушивался. Он не шевелился, боясь окончательно прогнать тягучий, как патока, дурман. Однако шаги приближались, и потому волнение росло: кто-то стремительно шел на него. Рука невольно потянулась к кобуре. Только ощутив в ладони холодную рукоятку револьвера, охранник успокоился, готовый в любую минуту вскочить и наставить дуло на врага.

– Открывайте дверь! Быстрее! Мне душно! Душно! – сказал «враг» высоким, чуть истеричным женским голосом и засмеялся.

Перед охранником, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, стояла красивая молодая женщина со стриженой головой, одетая во все черное. Большие глаза ее лихорадочно блестели в полумраке.

– Но, Вероника Николаевна, нам запрещено… – начал было вытянувшийся перед женщиной охранник, все еще сжимающий в правой руке револьвер.

– Вам запрещено! А мне нет! Мне вообще нельзя запретить! Вам это известно? – она опять громко засмеялась, запрокидывая свою красивую голову и обнажая крупный жемчуг зубов.

– Да, но Илья Борисович лично… – Охранник замолчал.

Он не имел права пропускать эту женщину, но и не смел задерживать ее.

Вероника Николаевна, кажется, прочитала чужие мысли и, презрительно взглянув на револьвер, который охранник так и не удосужился вернуть в кобуру, двинулась к двери.

Избегая столкновения, не сулившего ему ничего хорошего, парень попятился к стене, поспешно пряча оружие. Вероника Николаевна лязгнула задвижкой и вышла на холодный стоячий воздух.

Синеватый, как снятое молоко, туман тут же объял ее хрупкое тело; волна озноба прошлась по спине. Не обращая внимания на холод, женщина решительно двинулась к серым двухэтажным строениям.

Охранник растерянно встал в дверях и крикнул ей вслед:

– Но вы сейчас вернетесь? Мне ведь не велено… Я рискую!

– Не беспокойся, мальчик. Ты тут ни при чем! – ответила, не оборачиваясь, женщина.

Охранник стоял в дверях до тех пор, пока она не скрылась в туманном сумраке, стоял, невольно любуясь хрупкой фигурой Черной Пантеры.

– Опять нажралась! – пробубнил охранник. – А мне теперь отдуваться! Шары залила и на охоту! Какая девка! С такой прожить недельку, а там и помирать не страшно!

Охранник еще немного погрезил, представляя себя в спальне наедине с Вероникой Николаевной, и пошел к телефону – сообщать дежурному об инциденте.

Конечно, выпускать ее он не имел права. Но попробуй ей запрети! Попробуй тронь эту пантеру! Блюм потом такое устроит, что даже страшно подумать…

Женщина стремительно шла по пустынным улочками, срезая углы и не обходя глубоких грязных луж. Она знала, куда идет. Со стороны могло показаться, что Вероника Николаевна совсем не чувствует предрассветные холод и сырость. Глаза ее горели, и она без остановки шевелила губами: что-то говорила, в чем-то убеждала кого-то невидимого, нервно посмеиваясь.

Ночные патрули, еще издали завидев знакомый силуэт, останавливались и долгими взглядами провожали ее, не решаясь тронуться с места. В этот момент они желали только одного – чтобы женщина как можно скорее покинула их сектор, избавив их от необходимости пасти ее до конца смены.

Вероника Николаевна без задержки миновала все контрольно-пропускные пункты Буферной зоны, которые уже были предупреждены дежурным, и теперь шла Промзоной, направляясь к шахте на окраине Объекта.

За ней на приличном расстоянии следовали двое парней в камуфляжной форме, не отставая, но и не приближаясь ближе чем на пятьдесят метров. Это расстояние однажды определила сама Черная Пантера, грозя каждому слишком заботливому соглядатаю, рискнувшему подойти к ней на прогулках чуть ближе, крупными неприятностями. Она действительно могла сделать так, чтобы простодушный парень, проявивший излишнее рвение, мгновенно потерял свое хлебное место в Буферной зоне Объекта и отправился в Промзону пасти непредсказуемых косых. Как между молотом и наковальней, находясь между капризами взбалмошной красавицы и гневным взглядом Блюма, соглядатаи верили угрозам Вероники Николаевны и никогда не сокращали дистанции.

Миновав напоминавшие лагерные бараки бетонные корпуса общежитий для косых, женщина выбралась на гравий дороги и через десять минут подошла к высокому холму, сложенному из отвалов пустой породы. Обогнув холм, она оглянулась и вдруг побежала, по-девчоночьи резво петляя между проржавевшими машинами, пустыми бочками и отслужившими срок чугунными вагонетками без колес, во множестве черневшими повсюду.

Соглядатаи слишком поздно поняли, что Вероника Николаевна решила от них сбежать. Когда они, зло матерясь, обогнули отвалы, ее уже нигде не было.

Минут пятнадцать они рыскали среди нагромождения давно умерших механизмов, влезая в кабины гусеничных тягачей без траков и «Уралов» с разбитыми стеклами.

Искали, но так и не нашли.

– Надо сообщить Блюму, – сказал один из соглядатаев другому.

– Ты что! – воскликнул его товарищ с рацией в руке. – Да он тебе башку открутит! Лучше сообщим дежурному. Пусть мозгует! Но была б моя воля, – он зло сплюнул себе под ноги, – я бы эту сучку на прогулку в наручниках водил: один браслет ей, другой мне!

– За такую службу, – ухмыльнулся первый, – Ильюшка тебя кастрирует! Ладно, давай связывайся с дежурным.

– Ну, тогда б я ее грохнул и сказал, что так и было! Сколько она мне уже крови попортила! – покачал головой второй и включил рацию.

Дежурный приказал взять под контроль спуск под землю, который находился под крышей дощатого сарайчика, на дверях которого висел замок. Работы в шахте после сегодняшней аварии были временно приостановлены. Эта шахта совсем недавно вновь ожила. Надеясь зацепить новое рудное тело, существование которого подтверждала геофизика, руководство Объекта направило в нее несколько бригад проходчиков и технику. И даже обвал кровли не мог теперь помешать горнодобытчикам взять дополнительные килограммы «продукта»…

– Самое главное, – кричал дежурный, – чтобы она в шахту не сиганула! А так, я думаю, с ней ничего не случится. Побегает, попрыгает и придет в себя. На холоде кайф из нее быстро выветрится! Сама к вам прибежит! Только не раздражайте ее и близко не подходите. Ясно?

– А если с ней что-нибудь случится? Если она ногу сломает или свернет себе шею? – не унимался рассерженный соглядатай. – Кто тогда отвечать будет?

– Не свернет, – усмехнулся дежурный. – Делайте, как я сказал. А если что, я все беру на себя!

Вероника Николаевна лежала на дне вагонетки – прямо на острых обломках породы. Она не чувствовала ни сырого холода металла, ни боли от впившихся в тело камней.

Ее воспаленный мозг пылал.

«Он всех их умертвит, – думала она в горячечном бреду. – Они для него ничто. Пыль, грязь! Он обязательно убьет их всех. Убьет, потому что ему нужна жертва!.. Нет, он не человек, ведь у него черное лицо и глаза, полные крови. Да, полные светящейся крови! А они не хотят этого замечать! Не желают, и преданно заглядывают ему в глаза… Он будет рвать их на куски! Но я, я выкуплю их! Всех – плохих, злых, жадных, жалких. Потому что они все же – люди, а он – нет! Пусть Зверь захлебнется моей кровью! Жизнь! Жизнь!.. На что она мне?! Зачем жить, если не можешь любить, не можешь никого воскресить своей любовью?! Я знаю, почему Бог терпит всех нас на земле, почему он до сих пор не умертвил нас! Потому что Он любит всех: и плохих, и хороших. Но почему Бог до сих пор терпит на земле Зверя? Неужели и его любит Бог?! Не может, не должен любить! Или – нет Бога? Есть! Есть Бог! И Он уничтожит Зверя… Но прежде я должна умереть. Прежде нужна моя жертва! Зверь думает, что он – бессмертный, но я утоплю его в своей крови…»

Ким разбудил Пака. Не говоря ни слова, Пак посмотрел на часы, поднеся их к полоске сизого рассвета, пробивавшегося сквозь щель входной двери.

В руках у Кима была монтировка. Пак извлек откуда-то из-под гнилых досок клещи. Вдвоем они принялись колдовать над толстыми гвоздями, забитыми снаружи в стену и крепящими дужку висячего замка. Разогнув гвозди, они, попеременно упираясь клещами в острие каждого гвоздя, выдавили их наружу. Корейцы старались все делать бесшумно, но сухое дерево скрипело, нарушая чуткую предрассветную тишину.

Им следовало поторопиться.

Охрана третьего общежития вот-вот должна была приступить к традиционному чаепитию, и у косых оставалось всего десять-пятнадцать минут.

Гвозди один за другим упали на землю. Тяжелый замок соскочил с привычного места и, лязгнув, повис на стальной петле.

Дверь со скрипом отворилась… и корейцы замерли.

Перед ними стояла женщина и со странной улыбкой смотрела на них. Ким выхватил из-под ремня заточку и приставил ее к горлу женщины. Даже не пытаясь защищаться, она засмеялась.

– Это Черная Пантера, – тихо сказал Пак и положил свою ладонь на плечо товарища.

– Ну, что же ты медлишь? – как-то обиженно спросила Вероника Николаевна. – Я не закричу!

Ким медленно отнял заточку от горла женщины и опустил глаза. Он не хотел ее убивать. Ким чувствовал ее состояние и почему-то был уверен в том, что она сейчас на их стороне, что так же, как они, эта женщина рвется на свободу, рвется из своей золотой клетки. Но, в отличие от них, хочет уйти быстро – сразу и навсегда!.. Нет, они к ней не притронутся.

Пак и Ким молча обошли женщину и быстрым шагом направились к баракам.

Однако не успели они сделать и двадцати шагов, как кто-то крикнул: «Стоять!»

Из-за полуразрушенного остова старого грузовика вышел один из охранников.

– Глянь-ка, – обратился он к своему товарищу, выглянувшему следом, – косые заблудились! Вот так номер! Ребята, скоро подъем, а вы все до нар добраться не можете?

– А не те ли это косые, которых в шахте завалило? – воскликнул второй соглядатай, обрадовавшийся ночному приключению. – Вот это удача! Нам за вас теперь ящик пива полагается от начальства!

Охранники нервно захохотали, глядя на застывших от неожиданности корейцев. Несмотря на то что косые были чрезвычайно худы по сравнению с охранниками – как на подбор гренадерами, – стражи порядка все же побаивались их.

Пауза затянулась, смех охранников делался все более неестественным.

– Она проскочила в шахту! – сказал один из них, глядя вперед. – Только что!

– Ну и пусть ломает себе копыта! – огрызнулся его товарищ. – Дежурный все берет на себя!

– Это он тебе так сказал! А Блюму потом совсем другое нашепчет. Блюм нас закопает! Я побежал за ней, а ты держи этих. Положи их мордой в грязь, а то мало ли что. И свяжись с дежурным: пусть пришлет сюда патруль.

Охранник бросился к сараю и прыгнул в открытую дверь, словно надеялся схватить беглянку за щиколотку.

Женщины нигде не было видно.

Несколько секунд он метался по захламленному промасленными робами и рудными мешками помещению, хлопая дверцами шкафчиков для одежды, которыми уже давно не пользовались проходчики. Потом он замер, глядя в черноту спуска.

Ему показалось, что он слышит внизу чье-то надсадное дыхание. Сунув включенный фонарик в рот, охранник начал спускаться, обеими руками держась за стальной канат. Кое-где канат был обильно промаслен, и уже через пару минут его ладони предательски заскользили…

– А ведь вы, ребята, те самые, кого завалило, – говорил второй охранник, наставив пистолет на корейцев. – Ловко придумано! Вас ведь уже и с довольствия сняли! Перемахнули бы через колючку – и айда в тундру. И никто бы не стал искать! Но вам не повезло. Благодарите бабенку…

Корейцы молча слушали охранника, который говорил нарочито громко. Он нервничал, чувствуя приближение опасности.

Корейцы были спокойны. Словно и не верили в то, что сейчас их повезут в дежурку, где с ними поработают орлы из Службы безопасности. А потом… Потом отправят на Пионерский. Там как раз вчера рыли яму.

– Отбегались, косоглазые мои. Сейчас вызовем вам провожатых. Поедете к дежурному. Он вам раскардаш сделает: отделит мясо от костей. Отбивные любите? Или только собак драных жрете?

Не спуская глаз с корейцев, он поднес к скуле рацию.

Пак вздрогнул, и в тот же момент глаз охранника зафиксировал маленькое темное пятнышко в полуметре от себя. Сразу вслед за этим охранник почувствовал проникающий удар в шею.

Захрипев, будто хотел выплюнуть из горла внезапно возникшую там рыбью кость с бритвенными краями, охранник выронил пистолет, рацию и судорожно прижал ладони к шее. Но из-под них уже обильно пузырилась горячая пена.

Пак и Ким молча подбежали к охраннику, который, вытянувшись, бил ногами по земле. Пак не решился извлечь из горла агонизирующего свою «звезду». Он лишь поднял с земли рацию и пистолет, потом неожиданно легко потащил грузное тело к куче ржавого железа. Ким пошел назад, к сараю. Надо было упредить действия второго охранника.

– Их там нет, – сказал он, вернувшись. – Надо спрятать слиток. Русский просил положить его в красную бочку?

Пак кивнул и посмотрел на часы.

– Охрана пьет чай уже пять минут, – сказал он и быстро пошел к баракам.

Ким, сунув небольшой сверток в бочку, побежал следом.

За несколько минут они преодолели более километра и, прижимаясь к стенам соседних зданий, подобрались ко входу в Третье общежитие.

Никого из «пятнистых» на улице не было. Рядом находился домик охраны. В окнах горел свет, и были хорошо видны люди в камуфляжной форме, сидящие вокруг стола, на котором были расставлены бутылки водки, кружки и тарелки с едой. Наверняка вся охрана общежитий в этот предрассветный час находилась там.

Пак поднял с земли пластинку сланца и запустил ее в зарешеченное окно второго этажа общежития. В окне нарисовалось чье-то раскосое лицо и тут же исчезло.

Пригнувшись к земле и быстро перебирая короткими ногами, корейцы подобрались к входной двери.

Держа наготове пистолет, Пак встал сбоку, а Ким трижды стукнул в дверь. Через несколько секунд за дверью раздались неторопливые шаги, и чей-то недовольный голос проскрипел:

– Колбасы больше не дам! Отдыхайте там у себя, а ко мне не лезьте! Не злите меня!

Дверь однако открылась, и в проеме показалась раздраженная физиономия охранника, дежурившего в каптерке, где стояли мониторы, на экранах которых круглосуточно фиксировалась жизнь общежития.

– Ну, че те? – буркнул «каптенармус», удивленно вскинув брови.

Не в силах понять, каким образом этот косой оказался снаружи общежития, а не внутри, «в койке», он замер. Ким резко опустил ребро ладони на основание шеи «каптенармуса», и тот, жалобно пискнув, скользнул вниз по прямому и жилистому Киму своим дряблым животом.

Через считанные секунды из Третьего общежития вынырнуло десятка два легких стремительных теней, и они тут же потянулись в сторону гаража Промзоны.

Половина беглецов свернула в сторону наблюдательных вышек. От этой группы откололись четверо. По колено проваливаясь в сырой мох, они бежали к вертолетной площадке.

У косых был план русского. План побега с Объекта. И действовали они в строгом соответствии с ним, потому что всерьез хотели вырваться на свободу. Даже если бы всего одному из них удалось прорвать охранные кордоны и уйти от преследования, побег можно было бы признать удачным. Беглецы понимали, что бросились в смертельную драку, где у них почти нет шансов. И все же каждый из них втайне надеялся, что именно ему удастся уйти… В этом безрассудстве была какая-то ребяческая легкость, потому что перед лицом грядущего все они были бессмертны.

Они бежали сейчас в полный рост по хорошо просматриваемой местности, рискуя в любой момент получить вдогонку пулю. Но сегодня им отчаянно везло. Охранники, не ожидавшие такой решительности от косых в этот предрассветный час, даже не смотрели в тундру, весело наливаясь горяченьким в тесной компании.

На пути у беглецов было много препятствий. Но, пожалуй, главным были «вертушки» – хорошо вооруженные и укрепленные, как танки, вертолеты. Они бы непременно настигли беглецов уже через полчаса и расстреляли их с воздуха, как стаю волков. Поэтому косым необходимо было вывести вертолеты из строя.

Вертолетная площадка, с трех сторон зажатая производственными строениями и лишь с одной выходящая на узкую заболоченную низину, неплохо охранялась. Обнесенная рядом колючей проволоки, сквозь которую нельзя было просунуть руку, не оцарапавшись, она патрулировалась автоматчиками.

В этот час по бетонным плитам рядом с вертолетами прогуливались двое, а в домике на краю площадки сидел дежурный летчик, лениво разгадывавший кроссворд.

Четверо приближались к площадке по заболоченной низине. Двое, первыми подбежавшие к изгороди, скинули с себя робы и бросили их на «колючку». Потом, взявшись за рукава так, что проволока оказалась внутри курток, они на несколько сантиметров раздвинули заграждение. В «колючке» образовалась прореха, достаточная для того, чтобы в нее мог протиснуться подросток.

Двое их товарищей тут же один за другим прыгнули в дыру и поползли к вертолетам, держа в зубах ножи.

Охранники даже не поняли, в чем дело.

Один из них вдруг увидел, как его товарищ, охнув, тяжело повалился набок. В следующий момент перед ним самим выросла узкоплечая худая фигура, и охранник поймал на себе взгляд косого.

Кажется, тот смеялся…

5

На Ленинградский вокзал поезд прибыл точно по расписанию.

До открытия метро оставалось еще полчаса. Донской купил себе в привокзальном буфете кофе и бутерброды и занял место у одного из столиков.

Напротив него стояли бледный парень с угреватым лицом и пышущая здоровьем румяная девица в дождевике и шарфике на шее, прикрывавшем темные пятна кровоподтеков.

Парень, с отвращением кривя губы, отхлебывал крепко, как чифирь, заваренный чай, а девица клевала булочку с изюмом, не сводя с парня блестящих счастливых глаз.

– Откуда такой загар? – с ухмылкой спросил парень, поглядывая на Глеба.

– От самого синего моря, – усмехнулся Глеб.

– Остров Крым?

– Аравийский полуостров!

– Ого! – завистливо воскликнул угреватый. – Да, хорошо с бабками живется. Грей себе брюхо на песочке, а когда надоест, пойло в номер заказывай!

– Я ведь там не отдыхаю, а работаю, – довольно угрюмо сказал Донской, давая понять угреватому, что разговор закончен.

– Да отстань ты от человека! – девица нахмурила брови и схватила парня за рукав.

– Знаем мы такую работу! – не унимался угреватый. Глаза его зло горели. – Оттяжка, а не работа. Бабы, пойло, желтый песочек. Это мы, совки, здесь лямку тянем, землю носом роем! А они там за нас отдыхают. По тебе же видно, что работа твоя не пыльная… Эх, мужик, а слабо тебе со мной местами поменяться?

– Для чего?

– Чтобы показать тебе, как надо жить. Ты ведь жить не умеешь! По тебе вижу – никакого кайфа! Чужое место занимаешь у кормушки.

– Твое?

– А хоть бы и мое! – с вызовом воскликнул угреватый. Ему было плохо: губы страдальчески кривились, руки тряслись. – Здесь за дозу ломаться надо, гробить себя, а там, да еще с «зелеными»! – парень мечтательно закатил глаза. – Он, видите ли, работает! Жить надо, мужик, а не работать. Вкатал себе пару кубов – и живи. Если бы я был на твоем месте…

– Ты всегда можешь занять его, сынок, – сказал Глеб и отодвинул от себя поднос. – Я не против.

– Не против? Тогда считай, что я его уже занял! Слышь, мужик, может, кинешь мне двадцать баксов в долг? – парень, прищурившись, смотрел на Глеба.

– Не заводись! – закричала девица.

Ничего не ответив, Донской пошел к выходу. Когда он был уже у двери, его догнал крик угреватого:

– Ты адресок-то оставь! Где твое местечко-то?

Глеб вышел на улицу. Было приятно пройтись по еще малолюдной Москве. В домах зажигались окна, и население, ставя чайники на огонь, еще только готовилось вынырнуть из своих нор на улицы и тут же, набирая ход, жить, нахраписто и целеустремленно, жить, глотая пилюли и хватаясь за сердце, боясь отстать, упустить, опоздать.

С вокзала Донской отправился в гостиницу.

Он собирался переночевать здесь одну, максимум две ночи. Сумма, которую стремительно нарисовала ему администраторша, предварительно обшарившая Глеба блудливым взглядом, хоть и была непомерно высока, все же не смутила его.

Оставив сумку в номере, Донской, не теряя времени, направился в ту самую больницу, вернее, в тот больничный морг, куда несколько месяцев назад привезли мертвого брата. Привезли, чтобы равнодушно вскрыть, поспешно занести результаты вскрытия в казенные бумаги и пустить то, что некогда было Юрием, на ветер. Через трубу, разумеется.

Глеб долго бегал по медицинским начальникам, то и дело переходя с русского на английский и с английского, едва коснувшись арабского, на общепринятый – трехпалубный и пятизначный, пока его наконец не направили по назначению – к Ошоту Хореновичу, местному потрошителю и утилизатору отработанной плоти. Да и направили лишь потому, что скулы Донского побледнели и вслед за этим сквозь оливковый загар проступил румянец.

Кроме того, проситель был настораживающе прилично одет. В общем, шут его знает, что он за птица, и как бы чего не случилось, подумали медицинские работники и открыли шлагбаум…

– Когда-когда он поступил? Так это целая вечность! – Ошот Хоренович был раздражен.

– К вам еще приезжала мать покойного, – ответил Глеб, стараясь держать себя в руках.

– Ну и что? Разве всех упомнишь?! За это время их здесь столько перебывало! Гора покойников! Тут пока потрошишь очередного, предыдущий уже из головы выскочил. Сам понимаешь: работа с бездушным человеческим материалом.

Еще полчаса, мучая друг друга, они разбирали бумаги. А нужная среди них все не находилась.

– Но так не бывает! – возмущался Глеб. – Где документ?

– Как не бывает?! – возмутился прозектор. – Еще как бывает! Везде бардак. А в морге, по-твоему, порядок? Отстань от меня: нет человека – нет бумаги. Слушай, что тебе еще надо? Прах? Я тебе его устрою!

Прозектор некоторое время сквозь зубы по-армянски материл посетителя, а посетитель едва сдерживался, чтобы не съездить Ошота Хореновича кулаком по затылку.

В конце концов Донской понял, что искать правду бесполезно, и, хлопнув дверью, вышел в коридор. Вышел… и столкнулся с приземистым парнем в грязноватом белом халате и плутоватыми бегающими глазами.

Парень, кажется, поджидал его здесь.

6

Косые очень рассчитывали на вертолеты. Им нужен был хотя бы один, чтобы подняться в воздух и прихватить в тундре товарищей. В этом случае успех побегу был гарантирован. Причем плененный летчик не только поднял бы их в воздух, но и помог вывести из строя вторую вертушку.

Достать летчика не удалось.

Во время разгадывания кроссворда тот услышал какую-то возню на площадке и, с хрустом потянувшись, выглянул в окно. Выглянул и увидел, как охранник метрах в тридцати от него тяжело рухнул навзничь. Рядом с охранником летчик разглядел чей-то силуэт.

– Косой! – удивленно прошептал он и бросился к столу.

Выхватив из ящика пистолет, летчик погасил свет. Теперь он прекрасно видел бетонную площадку и бегущие к его домику фигуры.

Раздался стук в дверь. Летчик не ответил. Через несколько секунд стук повторился.

– Только суньтесь, жукоеды, – прохрипел летчик, – башки поотрываю!

Воздушный вариант побега сорвался. Конечно, можно было убить летчика. Но беглецы не хотели преждевременно поднимать шум.

Теперь нужно было уничтожить вертолеты.

Заложив под брюхо каждой из вертушек по связке взрывчатки, косые подожгли бикфордовы шнуры…

В эту же минуту от гаража раздалось натужное рычание тяжелой техники, и в сторону западной окраины Промзоны – как раз туда, где находились вышки, – двинулись ГТТ.

Охранники на вышках очнулись от сна.

Испуганно протирая глаза, они увидели быстро перемещающиеся по земле фигурки людей. Нет, это были не свои, «пятнистые», это были чужие.

«Никак косые бегут?!» – весело подумали вертухаи на вышках и направили дула пулеметов на тягачи.

После этого они связались с дежурным по Объекту и доложили ситуацию. Вертухаи были спокойны. Никакая техника не могла подобраться к вышкам, обнесенным по периметру глубокими рвами. Однако стрелки не знали, что там, внизу, у оснований опор вышек уже суетятся маленькие ловкие рабы…

Вслед за тягачами, на расстоянии примерно ста метров, шел «Урал». Наперерез им бежали косые, разматывая катушки со стальным тросом. Тягачи на мгновение остановились, чтобы принять беглецов, и полетели прямо на колючку, отчаянно подпрыгивая на кочках.

У вертухаев разбегались глаза: они не знали, с кого начать…

В это время дежурный по Объекту будил свою гвардию. Растолкав сонных людей, он уже через несколько минут сидел в машине, мчащейся по бетонке к месту побега. С ним было девять автоматчиков, разместившихся в двух УАЗах…

Тягачи косых шли параллельно, точно в створ между вышками. Сзади их догонял «Урал». Вертухаи, вжимая щеки в теплые приклады пулеметов, злорадно улыбались. Ждать больше не имело смысла. Косые были как на ладони.

Первые пули легли перед тягачами, подняв брызги сланца. Однако больше одной очереди выпустить вертухаям не удалось.

Стальные тросы, волочившиеся по мху вслед за тягачами, вдруг натянулись струнами, и деревянные опоры обеих вышек подломились, как тростник.

Одного стрелка выбросило из-за пулемета, и он, сделав головокружительный кульбит, упал в упругий мох, подпрыгнув, как на матрасе. Второй, не выпуская из рук пулемета, вместе с вышкой рухнул в ров, подняв фонтан застойной воды.

Вездеходы, как нож в масло, вошли в заградительные ряды колючки и, окутавшись зелеными искрами стекающего по железу электричества, разорвали их. В образовавшуюся брешь проскочил «Урал» и притормозил, поджидая бегущих от вертолетной площадки товарищей. Оглядываясь, они ждали взрывов.

И один взрыв все-таки прозвучал…

Как только косые покинули площадку, из домика проворно выскочил летчик. Он видел, что под бензобаком ближайшей вертушки тлеет огонек.

Летчик был отважным человеком. Кроме того, он не желал остаться без вертолетов, а значит, без работы, которая приносила ему хорошие деньги… Загасив шнур под ближайшей вертушкой, он увидел, что и под второй машиной искрит. В несколько прыжков преодолев расстояние до нее, летчик рванул из-под бензобака уже готовую взорваться увесистую связку и отшвырнул ее. Через мгновение связка превратилась в шар огня, бросив летчика на бетон…

УАЗы с погоней проскочили через провал в колючей проволоке и полетели в тундру. Бойцы видели, что догоняют беглый «Урал». Еще десять минут – и они расстреляют его со всем содержимым. О тягачах погоня пока не помышляла: в условиях заболоченной тундры, изрытой множеством ручьев и речек, за ними могли сейчас угнаться только летуны на своих машинах.

«Урал» был отлично виден на фоне серого неба. Впереди него вездеходы черными утюгами вдавливали нежную зелень в грязь. Их скорость была невелика.

– Сдулись ребята! – крикнул кто-то из охранников, видя, что «Урал» еле ползет.

– А может, решили с нами в Зарницу поиграть! – весело кричал своим бойцам дежурный по Объекту. – Только мы играть не будем: для начала долбанем их из подствольника!

– А не жалко технику? – спросил один из «пятнистых».

– Да чего ее жалеть? Она не из нашего департамента! – хохотнул дежурный.

УАЗы скатились в ручей. По плотному каменистому дну они скоро должны были догнать беглецов.

– Обойдем их с фланга и ударим в лоб! – веселился дежурный. – Чтобы звезды из глаз!

В этот момент бойцов бросило вперед.

Это водитель головного УАЗа ударил по тормозам: в лобовое стекло летел какой-то предмет. Водитель только и успел, что заслонить голову руками. И тут же раздался взрыв. Горячая волна, как игрушку, перевернула УАЗ, выбросив из окон стеклянную крошку, тлеющие сигареты и шапочки бойцов.

Из этого автомобиля уже никто не вышел.

Второму УАЗу повезло больше. Его бросило на бок, и из всех окон машины уже через несколько секунд раздались беспорядочные автоматные очереди. Контуженные бойцы не видели врага и стреляли от страха. Потом они стали выползать из машины – оглушенные, с оцарапанными битым стеклом лицами.

«Урал» и тягачи тем временем поджидали своих товарищей, избавивших их от погони. Те бежали по черной тундре, неся АКМы и сумки с рожками, добытые в первом УАЗе.

Полдела было сделано. Теперь беглецам предстояло подальше оторваться от Объекта, Оторваться и затеряться в бескрайних северных просторах. Казалось, это будет совсем не трудно. Ведь они дышали воздухом свободы!

В кабине «Урала» сидели Пак и Ким.

Их сильно беспокоила судьба вертушек. Они слышали только один взрыв. А что, если те все же поднимутся в воздух?!

«Урал» остановился.

Из кабины выскочил Ким и подал рукой знак вездеходам. Тягачи развернулись и поползли к «Уралу».

– Кто со мной? – спросил он притихших товарищей. – Только назад дороги уже не будет…

Пак и Ким разделились. Ким вместе с пятью добровольцами оставались прикрывать отход «Урала», в котором Пак вез остальных к свободе. В любую минуту в воздух могла подняться вертушка, и тогда никому не удалось бы спастись.

На смерть эти шестеро во главе с Кимом шли совершенно спокойно. Камикадзе устраивала эта арифметика: пусть лучше шестеро, чем все.

7

– Можно тебя?

Перед Глебом стоял приземистый парень с липким небритым лицом. В глазах парня гулял сквозняк, и его расширенные зрачки безвольно плавали в маслянистой голубизне, ища тихую пристань.

– Меня? – Глеб невольно отшатнулся от парня.

– Подь сюда. О братане своем хочешь узнать? Так сказать, последние детали?

– Да, хотелось бы найти свидетеля того, как Юрия Сергеевича… – начал Глеб.

– Я – свидетель.

– А вы уверены, что…

– Это ведь тот, которого киданули с моста?

– Почему киданули? В милиции сказали – несчастный случай!

Глеб с интересом смотрел на парня, от которого шел нестерпимый дух.

– Ты что, ментам веришь? – усмехнулся парень и протянул руку. – Платон! Перевожу жмуров на ту сторону Стикса.

– А я – Глеб. Значит, лодочником служишь?

– Ага, Хароном. В общем, могу тебе помочь, – приглушенно захрипел Харон Стиксович, озираясь по сторонам, – рассказать, как все было… Я ведь принимал жмура этого, то есть, прости, твоего братана. Но информация стоит денег, правда? – Платон приблизил свое помятое лицо к Донскому и улыбнулся. – Выручай. Умираю, а Ошот, гнида, «шило» зажал. Притесняет ветерана. Какая ему разница, сопьюсь я или от инфаркта копыта откину?! Верно? Двести грамм требуется, не меньше. Выделишь сумму?

Нагловато улыбаясь, Платон смотрел на Глеба. В конце концов, подумал Глеб, информация обойдется всего в одну бутылку водки в обществе алкаша.

– А почему шепотом?

– Потому что здесь эта тема не популярна.

– Какая тема?

– Пойдем отсюда. На точке расскажу. Они вышли на улицу. Собирался дождь.

– В такую погоду хорошо повеситься! – ухмыльнулся Платон и скосил глаз на Глеба. – Как думаешь?

Глеб пожал плечами.

Лодочник был мрачен и целеустремлен. Изредка бросая взгляд на попутчика, он стремительно вел его к точке, боясь откинуть копыта по дороге. В рюмочной, куда они спустились, царил полумрак и смесь из табачного дыма с водочным выхлопом. Стоявшие у столиков сумрачные посетители обернулись.

– Платоша! – крикнул беззубый старик. – Ты еще живой? Рад! – Старик противно засмеялся в сморщенную ладонь. – А как там твои жмурики?

Платон махнул рукой старику и направился к стойке.

– Стакан беленькой мне и рюмку коньяка этому господину, – бросил он, нервно улыбаясь, бармену.

– Закусывать будете? – спросил бармен, глядя на Платона.

– Обойдемся, – сказал Платон. – Рюмку коньяка, я не ошибся? – спросил он Глеба, уже сжимая дрожащей рукой стакан.

– Не ошибся…

– Я ведь, парень, ветеран прозекторского дела. Немного только не дотянул до медали «За доблестный труд», – начал с небрежной улыбкой Платон, лицо которого после выпитого залпом стакана посетила блаженная улыбка. – Молод еще, выслуги лет не добрал, да и перестройка нагрянула. Знаешь, как я начинал? Это история. Учился в механическом институте. Готовился стать инженером! Идиот! – Платон коротко хохотнул. – Меня прямо из армии по совокупности заслуг приняли, невзирая на провалы в образовании. Стипендию я не получал, а портвейн, сам понимаешь, денег стоит. Я ведь уже тогда не мог без портвейна. Где заработать? Пометался в поисках деньжат. Но везде – «облико морале» и чтоб ни в одном глазу. А у меня с утра обычно глаза залиты – для бодрости. Так что начальники нос от меня воротят. Оказалось, что только на разгрузке угля и в морге – пожалуйста! Уголь мое здоровье едва не сломал. Попытался я было апельсины выгружать, но все места такими, как я, умными заняты: нос мне сломали… Пошел я, холодея всеми членами, в морг сдаваться. Думаю, будь что будет. Хорошо еще со мной полбутылки было – для страховки, если сразу работой покойницкой завалят. Санитар им понадобился: для ухода за жмурами. У самых дверей заведения выпил я из горла что было и вошел. Там уже один такой, как я, сидит, помощника дожидается. Черепом назвался. Тоже студент, правда, медик: академку взял, чтобы к материалу, к жмурам то есть, потихоньку привыкнуть. «Не могу я, – говорит, – на практические занятия в институт всякий раз вдрабадан пьяным заявляться! Отчислят меня. А ведь у меня призвание. Человечество спасать желаю. Люди в белых халатах. Слышал?»

Платон перевел взгляд на свой пустой стакан, а потом выжидательно посмотрел на Глеба, хитро улыбаясь. Донской вытащил банкноту.

Уже через пятнадцать секунд Платон вновь стоял у столика с полным стаканом и благодарно улыбался Глебу.

– Стали с Черепом на пару работать, – продолжал он, опрокинув полстакана в утробу и прослезившись от удовольствия. – Череп меня научил: перед заходом по сто грамм шила внутрь, потом пять минут пауза и – вперед, то есть вниз – к человеческому материалу. А внизу – паноптикум. Ладно бы просто на жмуров смотреть! А то ведь их еще мыть да обряжать требуется. Поначалу приноровились из-за угла их поливать. Шланг у нас имелся. Рядом-то стоять жутковато, а из-за утла терпимо. Когда смочишь их – не такие страшные делаются. Вошли в ритм, привыкли к рабочему месту. Но страх начался тогда, когда обряжать жмуров стали! Ты когда-нибудь одевал покойников? Нет? Много потерял! Иной весь скрюченный, закоченел – не разогнешь. Как в гроб положишь? Надо разгибать: ну там, кое-где подрезать, это понятно, это мы быстро освоили. Но попадаются и несгибаемые, не люди – гвозди! В общем, наш народ, принципиальный. Ну вот, уже неделю работаем. Вроде ничего. Среди покойников своими стали. Чувствуем себя как рыбы в воде: и бутылочку на двоих разлить можем в их присутствии, и хлебцем с салом закусить тут же, и все нам нипочем вроде… А тут попался нам один несгибаемый. Череп за него взялся. «Погоди, – говорит, – я к нему научно подойду!» Так вот, тянет он жмура по-научному, прямит его, а жмур ни в какую не поддается. Принципиально гад не разгибается! На своем стоит, как лидер профсоюза. А на соседнем столе другой лежит, мой. Совсем свежий, только весь в крови, с горлом перерезанным. Я на него поглядываю: вот, думаю, жмур организованный, держит правильную линию, никому не мешает, правда, ноги его в коленях согнуты. Распрямил я ему ноги, уложил пряменько: лучше сейчас, пока теплый, а то, когда закоченеет, намучаешься с ним… Пока Череп над несгибаемым работает, я на этого любуюсь; обмыть бы да сразу в гроб, так он мне нравится. Но надо дядю Вову ждать – прозектора нашего. Он как раз заняться им должен. Размечтался я о медицине: не пойти ли, думаю, мне по специальности учиться? Буду гуманистом и человеком в белом халате! Пока я размышлял так, у моего опять ноги в коленях согнулись. С чего бы это, думаю? Подошел, разогнул. Странно: жмур еще теплый, а скрючивается как мороженый. Подрулил я к Черепу: может, помощь моя требуется? Жмур его некондиционный: то в одном месте горбылем пойдет, то в другом: консистенция такая в нем упругая! Череп меня прогнал. «Не мешай, – говорит, – человеку заниматься наукой!» Ладно, думаю, пусть парится в одиночку. Подхожу к своему, а он опять с согнутыми коленями. Нет, думаю, шалишь! Беру нож и к нему: сейчас я тебе враз копыта разогну! Только нащупал сухожилия, а тут Череп хрипит, как удавленник, зовет: «Помоги, Платон!» И уже весь красный от натуги. Я подошел, взял несгибаемого за ноги и держу, а Череп залез на жмура сверху, да вдруг как навалится ему на грудь всем своим весом. Череп-то навалился, а жмур возьми да и охни. Протяжно так: «О-ох!» Череп замер и как-то весь вытянулся. Я-то уже у выхода, а Череп – медик будущий, куда ж ему бежать от призвания? Слез он с покойника, как сапер с мины, и пошел на выход – весь белый, глаза круглые, – покачиваясь слегка. Мимо меня прошел, отпихнул локтем от двери да и бросился наверх. Я за ним! Выскочили на свет Божий, дверь закрыли на защелку. Череп воздух ртом хватает, шарит глазами по кабинету, а я уж из горлышка анестезию принимаю. Оставил ему пару глотков, чтобы в себя пришел. Череп по кабинету бегает, смеется тихонько, а сам дрожит. «Он на меня смертью дохнул! Смертью! – говорит. – Теперь мне не жить! Что-то во мне сломалось!» Дядю Вову вызвали, объяснили, что покойник воскрес. Дядя Вова только ухмыльнулся и еще шила выдал: мне сотку, а Черепу стакан. «Это, – говорит, – мальчики, воздух из грудной клетки клиента выходит, когда вы его разгибаете. Так что работайте спокойно, товарищи. Оттуда сюда, наверх, – говорит, – уже никто не возвращается. Ну, разве что Командор постучится. Так ему что: он каменный!» Как в воду глядел дядя Вова, поскольку в этот самый момент – стук в дверь. Как раз оттуда, снизу. Череп к стене привалился, сползает на пол, челюсть нижняя прыгает. «Это за мной», – стонет. Дядя Вова не робкого десятка, а и у того глаза забегали. «Чушь! – кричит. – Не может быть! Наука такого не допустит! Кого вы там забыли?» – «Никого, – говорю, – один человеческий материал, и тот потрошеный!» Мне после сотки уже совсем весело стало, а вот Черепа не взяло: и двести грамм не помогло. А с той стороны стук все сильней: Командор уже в дверь ломится, рычит по-звериному. Ну, думаю, я-то самый дальний от двери, так что он сначала дядей Вовой да Черепом займется. Пока он их потрошить будет, я успею смыться. Очень уж хочется досмотреть, чем все кончится! И вот дядя Вова, человек материалистический, за свою жизнь не одну сотню жмуров распотрошивший, говорит Командору: «Входи, гад!» и открывает дверь, а из-за двери… жмур вываливается… только не Черепов, а мой – с перерезанной глоткой: голый, белый, морда в крови запекшейся. Вывалился и тут же вцепился дяде Вове в горло: хрипит, вот-вот зубами кусать начнет! Мне вдруг весело стало: сижу под столом, давлюсь от смеха, а Череп уже – как белье постельное после подсинивания: губы серые, руки синие; лежит на полу без признаков жизни. «Череп, – кричу я ему, – это не твой Командор! Твой внизу остался, не умирай!» А дядя Вова ничего не скажешь – человек науки! Раз в соответствии с законами природы не положено покойнику оттуда сюда заявляться, значит – отставить. Обиделся он за науку да как саданет жмуру меж глаз, тот вниз и покатился – в соответствии с законами природы. Дядя Вова горло свое щупает, улыбается виновато и нашатырь Черепу в нос сует. «Ошибка, – говорит, – вышла, пионеры! Вместо жмура живого товарища привезли, только мертвецки пьяного!» «Да у него же горло перерезано!» – не верю я, а сам хохочу. У меня что-то вроде истерики началось. «Значит, – говорит дядя Вова, – недорезали товарища. Из пивбара привезли вроде уже холодного, а я не проверил сразу, замотался. Ну что, – спрашивает меня, – будем выпускать алкаша из холодной?» – «А чего с ним еще делать? – говорю. – Лишь бы компенсацию не потребовал!» Дядя Вова сам вниз спустился, привел недорезанного, отдал ему его тряпки вонючие да еще сто грамм налил. Недорезанный враз ожил. «У вас, – говорит, – хочу остаться. Санитаром буду!» – «Зачем?» – спрашиваю. «Как зачем?! – удивляется. – Лучше я буду тут шилом лечиться, чем там чернилами травиться!» Выпили со жмуром недорезанным по стопке. Дядя Вова ему горло заклеил и отпустил со словами: «Больше мне не попадайся – выпотрошу!» Хотел я сказать мужику, что едва не перерезал ему сухожилия. Но зачем мужику это знать? Еще расстроится. В общем, надо бы Идти вниз, продолжать доблестный труд, да Череп застыл у двери, с места сдвинуться не может. «Я, – говорит, – туда больше не пойду. Вышло из меня что-то важное, медицинское». Точно, смотрю, вышло: штаны у Черепа мокрые… В покойницкую я уже один вернулся, причем как к себе домой, ничего не страшно. Правда, тот жмур, который охал, опять скрючился. А Череп из медицины ушел. Совсем. И правильно сделал: слабые нервы, значит, больше анестезии требуется. А раз так и года бы не продержался – снился б! Такое было у меня посвящение в Хароны. Помнишь, фильм был «Я родом из детства»? Вот! А я родом из морга: рядом с покойниками и есть, и спать могу, потому что нет в них ничего страшного. Все они – человеческий материал без признаков жизни, а потому абсолютно безвредный… Ну что, интересная байка? Отработал я водочку? – ухмыльнулся покрасневший от выпитого Платон и захлопал рыбьими глазами.

– Пока что не отработал, – сказал Глеб. – Ты хотел рассказать мне о моем брате что-то очень важное.

Харон вопросительно посмотрел на Глеба и прищурился, словно прикидывая, стоит ли посвящать клиента во все тонкости дела, когда плата уже получена.

– В общем-то ничего особенного, – начал он лениво, – но есть один момент.

– Какой момент?

– Да с одежкой. Я ведь почему случай запомнил…

– Ну, почему? – насторожился Глеб.

– А вот почему! – лодочник хитро прищурился. – Поначалу на брате твоем был один костюмчик, а потом другой. Прикинь: был синий, стал коричневый. Интересно, да? Но это бывает, бывает… – Харон усмехнулся в стакан, который держал у рта, высматривая в нем остатки водки.

– Откуда появился?

– Этого не знаю.

– А сумка с папкой была при нем?

– Насчет сумки… Нет, сумки не было, – ответил Платон, пьяно улыбаясь Глебу и едва держась на ногах. – Может, Ошот знает? – Платон ухмыльнулся. – Он у нас специалист, виртуоз-балалаечник. Да, ботинки были у твоего братана первый класс… Ну все, пора к жмурам.

Хватаясь за края столов и расталкивая обитателей заведения, лодочник направился к дверям. Глеб догнал Харона и схватил его за плечо.

– Скажи, а куда делся тот синий костюм, в котором его привезли?

– А! – Санитар закачал головой, пьяно грозя Глебу пальцем. – Все хочешь знать, паря!

– Вот, держи! – сказал Глеб, вынимая из кармана деньги.

Платон тупо пошевелил губами, потом принялся неверной рукой искать карман брюк. Наконец он справился с задачей, поднял на Глеба тонущие в тумане забытья глаза и тяжело вздохнул:

– Сожгли.

8

В Промзоне царила паника.

Поднятые по тревоге охранники и ночные патрули, явившиеся сюда на звуки выстрелов, бегали между бараками, ища косых. Все почему-то подумали, что совершен массовый побег из общежитий и косые теперь разбегутся по тундре, как тараканы. Никто ничего не знал толком. Дежурный по Объекту лежал сейчас в километре от Объекта в искореженной машине и, неестественно задрав голову, смотрел в пустое белое небо стеклянными глазами. С его лица так и не сошла азартная улыбка охотника. А немногие оставшиеся в живых бойцы брели к огням Объекта…

Когда тягачи камикадзе на полной скорости, въехали через все ту же брешь в заграждении на территорию Промзоны, на них не обратили внимания. Все подумали, что это поисковые группы.

Без единого выстрела вездеходы протарахтели мимо опрокинутых пулеметных вышек и, спустившись в низину, поползли по болоту к вертолетной площадке. Ким увидел, что оба вертолета целы.

Люди, суетящиеся на вертолетной площадке, долгое время не обращали внимания на ползущие по болоту тягачи, а когда обратили, было поздно.

В направлении вертолетной площадки упруго легли длинные автоматные очереди. Косые отрезали от вертолета готовящихся к посадке охотников и зацепили летчика, стоявшего в проеме открытой двери. Благоразумно упав на пол, летчик вывалился из вертолета и затаился за шасси, сжимая ладонью раненое плечо. Охотники бросились врассыпную, отстреливаясь на ходу.

Но косые были прикрыты от пуль железом тягачей, а охотникам спрятаться было не за что. И все же некоторые из них заняли оборону за вертушками.

Первый из тягачей разорвал колючку, и, взобравшись на бетонные плиты площадки, пополз на ближайший вертолет, с ревом набирая скорость. Вслед за ним на площадку выскочил второй.

Прятавшиеся за вертолетами автоматчики бросились прочь, отстреливаясь на ходу.

Вездеход с ходу врезался в ближайшую вертушку. Вертолет накренился и положил на бетонные плиты лопасти винта, одно его шасси подломилось. Двигатель тягача заглох. Из кабины выскочил Ким с товарищами и устремился внутрь покореженной машины.

Второй тягач попытался протаранить другой вертолет. Но вывести машину из строя не удалось. Вертолет выдержал столкновение, отделавшись вмятиной в нижней части фюзеляжа. Выскочившие из второго тягача беглецы не смогли проникнуть в вертолет, дверь которого заклинило. Покрутившись на площадке под пулями охранников, они бросились к бетонному домику, где еще совсем недавно летчик уныло разгадывал кроссворд…

Начальник Службы безопасности Объекта разрабатывал план штурма вертолетной площадки. Нужно было как можно скорее нанести удар по косым и поднять в воздух боевые машины. Автоматчики обложили вертолетную площадку. В окнах прилегающих зданий дежурили снайперы, ловя в перекрестия стриженные ежиком головы беглецов.

Поисковые группы все еще не выехали в тундру на задержание беглецов. Засевшие на вертолетной площадке косые вязали силы безопасности по рукам и ногам.

Начальник Службы безопасности связался с Пионерским и попросил направить к ним вертушки. На прииске имелись свои МИ-8. Правда, это были обыкновенные транспортники. Пока ждали эти вертушки, пробовали атаковать вертолет с косыми, но всякий раз атаку срывал прицельный огонь из домика дежурного летчика.

Минуло несколько часов с того момента, как косые прорвали колючку и вырвались на свободу. Расстояние между беглецами и Объектом становилось критическим. Еще чуть-чуть, и вероятность обнаружить их среди многочисленных русел и распадков упала бы до нуля.

Над площадкой уже висели вертолеты с Пионерского, ожидая разрешения на посадку. Но косые пока что дышали…

Под прикрытием тягача, медленно вползшего на бетонные плиты из низины, на площадку проскочили бойцы с гранатометами, и косые тут же открыли по тягачу огонь. Свинец шлепал по тракам и решетил кабину, но машина упорно ползла к домику дежурного. Стало понятно, сейчас косым придется туго. Что они, вооруженные АКМами, могли сделать вездеходу?!

– Жаль избушку! – крикнул кто-то из гранатометчиков и прицелился.

– Будем делать фарш, – деловито сказал его товарищ, и оба выстрелили в дверной проем.

Грянули взрывы, и то, что осталось от косых, клочьями вместе с огнем и дымом выбросило в окна-бойницы далеко за пределы вертолетной площадки.

Ким видел, что стало с его товарищами, и понимал, что вскоре доберутся и до него. И все же кое-чего он добился: погоня задержалась на несколько часов, да и вертушки были повреждены.

Может, Паку и остальным удастся уйти?

Сквозь канонаду боя он не слышал стрекотания зависших над площадкой МИ-8. Равнодушно взглянув на товарищей, сраженных пулями снайперов, он выглянул в окошко и увидел бегущих по площадке автоматчиков. Выставив перед собой АКМ, Ким пошел к выходу, готовый получить прицельный выстрел в голову.

У самой двери он действительно почувствовал сильный удар в переносицу. Но это был приклад автомата в руках здоровенного парня. Так, по крайней мере, показалось Киму за миг до того, как он потерял сознание…

9

– У меня здесь какой-то Пинкертон объявился, – прикрыв трубку ладонью, взволнованно говорил Ошот Хоренович, скосив взгляд на дверь кабинета. – Интересовался тем покойником, которого вы тогда… Помните? Вы сами тогда просили… Как ну и что? Он документы ищет, акт требует. А если копать начнет?.. Это ведь не моя проблема! – Прозектор неожиданно замолчал и, сморщившись, отвел трубку от уха: в трубку грубо кричали. – Хорошо, я понял, можете не повторять…

Ошот Хоренович вздрогнул: дверь кабинета резко открылась; на пороге стоял Донской.

– Что-нибудь еще, уважаемый? – прозектор испуганно посмотрел на Донского и бросил телефонную трубку мимо аппарата. Чертыхнувшись, он схватил ее, как змею, двумя пальцами и положил на рычаги. – Я же сказал, ара, помогу с прахом. Не беспокойся! – Голос его дрожал.

– Возможно, прах не понадобится!

– Почему не понадобится? Ну? – Прозектор настороженно глядел на Донского. – Слушай, дорогой, тебе прах брата не нужен? Ты родственник или не родственник? Э-э! – он махнул рукой. – Что оплакивать будешь, если праха нет?!

– А если его действительно нет?

– Есть! Это я гарантирую! С этим-то у нас, как в аптеке: если кремировали, значит, будьте любезны получить урну! – попробовал пошутить Ошот Хоренович.

– Но брат поехал на конгресс в одном костюме, а привезли его сюда, в морг, в другом,

– А… твой брат не мужчина?! Купил в ГУМе себе костюм. Что тут удивительного?

– А то, что матери покойного предъявили коричневый костюм для опознания! А где же тот, синий, в котором его привезли в морг? – Глеб торжествующе глядел на прозектора.

– Кто тебе это сказал?

– Санитар… Тот самый, который готовил покойника.

– Платон? Этот алкоголик? Он еще и не то сказать может! Небось просил на выпивку? Ну, просил?

– Это не важно, – смутился Глеб.

– Значит, просил. Будто не знаешь: алкаш за выпивку что угодно сделает и что угодно расскажет! Так-то, ара! – прозектор засмеялся.

– Но я совсем не хотел…

– Вот тут, – прервал Глеба прозектор, указывая на вдруг отыскавшийся документ, – черным по белому сказано: коричневый. Коричневый, а не синий. Матери вашего двоюродного брата костюм какого цвета предъявили? Коричневый, а не синий. Ведь так? Так. Возможно, были два костюма: и синий, и коричневый. Только синий на клиенте, а коричневый в сумке. Синий порвался, испачкался и его выбросили, а коричневый, который в сумке, как раз и предъявили родственникам. Слушай, Пинкертон, охота тебе разводить следствие? Уже столько воды утекло. Твоего брата, царство ему небесное, давно нет. Что хочешь доказать? Дался тебе этот костюм! Брат-то твой до сих пор не объявился на этом свете, верно?

Что ж, Ошот Хоренович был убедителен.

Прозектор пообещал Донскому уже сегодня вечером решить вопрос с получением урны с прахом Юрия. Он попросил Глеба дать ему свой гостиничный телефон для связи. Расстались они почти друзьями.

Донской вышел на улицу. По серому небу метались сырые чернильные клочья. Мелкий дождь, подгоняемый ветром, хлестал и сыпал в лицо. Полдня было потеряно впустую. Ничего нового о последних днях брата он не узнал. Но главный вопрос был решен: урну с прахом ему пообещали. «Привезу урну с прахом, – подумал Донской, – и она успокоится…»

Он уже успел устать от Москвы.

Нет, не нахрапистая рысца ее жителей, не гудящие авто с хамоватыми водителями раздражали его. Глеб был не против спринтерской скорости жизни, сорвавшейся с накатанных рельсов. Он хорошо понимал эту жизнь и пытался даже оправдать ее из своего сытого далека.

Угнетало несоответствие между скоростью жизни города и надсадным хрипом его жителей, рвущих на горле рубашку и по-рыбьи хватающих пропитанный смрадом воздух. Они напоминали загнанных лошадей на последнем круге.

Узкий пролив, выводящий из бушующего моря в бухту благополучия, был забит торосами амбиций и звериной злобы. И весь этот лед ненависти с хрустом выдавливал из потока людские судьбы. Выдавливал и швырял их на камни. И эта правда превращала одних, захлебывающихся и теряющих силы, в строительный материал для других – деловых и безжалостных.

Время выбрало безжалостных, и теперь они лепили из людской глины будущее страны. Ограниченное количество койко-мест белого парохода, увозящего на счастливый берег, делало горстку палачами и всех прочих жертвами. Этот город был смертельно болен. На всем – зданиях, улицах, вереницах машин и пешеходов – лежал лихорадочный блеск обреченности,

Глеб подумал о том, что скоро он убывает из этого ада в свою сытую, регламентированную жизнь, где время остановилось возле пальм и фонтанов. Остановилось и превратилось в вечность…

Спускаясь по эскалатору, он вдруг вспомнил: тетка говорила ему о материалах, которые Юрий брал с собой в Москву для доклада. Но ведь этих карт, если верить милиции, при нем не обнаружено.

Может, их и не было?

Но что же тогда Юрий повез на конгресс? Нет, материалы наверняка были.

«Их при Юрии не обнаружили, – размышлял Донской. – Но почему? Ведь его не ограбили, он упал с моста! Где же тогда они? Под мостом? Если карты были, то наверняка лежали в папке. В папке, которую предъявили Нине Павловне, в папке, которая, в свою очередь, была в сумке. Если все же допустить, что его ограбили, то зачем грабителям геологические карты? Они скорей забрали бы сумку и кожаную папку, а карты выбросили… Но, может быть, все-таки никаких карт не было?»

Глеб вошел в вагон и замер: «А что, если его сбросили с моста из-за этих самых карт?»

Мысль показалась чудовищной.

Он сначала отмахнулся от нее, как от мухи. Но, ясная, она затмила собой все остальное.

«Нет, – глядя на свое отражение в окне вагона, попытался убедить он себя в обратном, – это обыкновенный несчастный случай. Кто такой Юра? Инженер Гарин? Нильс Бор? Менделеев? Да нет же! Неудачник. Не гений же он, в самом деле?!»

«А если все же гений? – упрямствовал мозг. – Если то, с чем он приехал на конгресс, было действительно открытием, как говорит его мать?»

Не доехав двух остановок до нужной, Глеб вышел из вагона и пересел на кольцевую линию. Он решил ехать в институт, где проводился конгресс.

«Что же я сразу об этом не подумал. Возможно, там прояснят ситуацию с картами и что-нибудь расскажут о самом конгрессе!»

Его московская миссия наполнялась смыслом. Неожиданно в сознании появилась еще неясная, но стремительно приобретавшая очертания идея.

10

– Привет, академик! – крикнул охранник у последнего из трех контрольных проходов. – Ты, Томилин, прямо Стаханов! Раньше всех на службу заявляешься! Молодец, медаль получишь! Ну, стучи копытами, иди сюда, родной, я тебя немного пожулькаю!

И охранник радостно загоготал. Он был сегодня в духе. На вечер у него была назначена встреча, сулившая любовное приключение.

Развязно вытянув перед собой ноги, он полулежал на стуле, лениво пожевывая резинку и улыбаясь столь раннему посетителю.

Крепкий, чуть седоватый мужчина, бодро кивнув охраннику, прошел сквозь контрольную арку. На пульте не зажглись лампочки, и звонок промолчал.

Скосив глаза на пульт, охранник довольно хмыкнул, потом подошел к Томилину и стал его «жулькать» – обыскивать, прощупывая с ног до головы.

Томилин покорно стоял перед охранником.

– Ты слыхал, что косые ночью дали деру? Нет? И стрельбу со взрывами не слышал?

– Нет, туговат на ухо, – равнодушно ответил Томилин. – Их поймали?

Охранник с интересом взглянул на академика, но ничего не ответил и продолжил шмон.

– Вот так. Пока облапаешь всю вашу кодлу, упаришься. Так: халат, штаны, перчатки резиновые, хо-хо… А это что у тебя? – ахнул охранник, вытаскивая из кармана академика глянцевый журнал.

– Бабы.

– Голые?!

– Как видишь: в чем мать родила, – сухо ответил Томилин.

– Ого! Этот номерок я еще не листал! Славная порнушка! Где взял? – Охранник растянул тонкие губы в скользкую улыбочку, и глаза его стали масляными.

– Идиотский вопрос, – с едва уловимым презрением ответил академик.

– Ну, ты не заводись! Слушай, Томилин, зачем тебе на работе порнуха? Кто за тебя работать будет?! В общем, после работы посмотришь!

– А я не смотреть взял. Там в конце один тест для мужчин. Хочу себя проверить: мужик я еще или уже «оно»?

– Да какой ты мужик! – махнул рукой охранник. – Вы там, у себя в науке, баб только нюхаете, как цветочки! Вам они не нужны. В общем, так: давай журнальчик, у меня он будет в сохранности. После работы проверишь себя. Ну как, годится? – вопросительно глядя на академика, он прижал порнушку к груди.

– Нет, не могу! Сразу после работы отдать должен: взял на день. Не проси! – Томилин насмешливо смотрел на охранника.

– Ну, ты – чмо, академик! Ведь другим людям тоже порадоваться треба… Вот что, – охранник озабоченно прищурился и задвигал губами, – приходи ко мне в обед. Отдам журнальчик!

– Не могу я, не положено! Сам знаешь, – спокойно сказал Томилин.

– Да брось ты! – охранник раздраженно замахал на Томилина руками. – Я сказал приходи, значит приходи! В книгу тебя не занесу. Только не забудь, я уже с той стороны «хомута» сидеть буду. И чтоб никаких железяк, а то машинка звякнет, и придется мне тебя сосчитать, понял?

– Она и так звякнет! – усмехнулся Томилин.

– Не звякнет. Я тебе журнал перекину через хомут!

Хомутом охранник называл контрольную арку, настроенную на улавливание металлических предметов. Наряду с рентгеновскими датчиками, которые могли выявить даже медный пятак, проглоченный злоумышленником, в этой системе имелось еще несколько хитроумных штучек, натасканных на обнаружение чего угодно под рубашкой или в штанах клиента. В лабораторию нельзя было проносить ничего постороннего. А уж что-либо вынести из нее было просто невозможно.

Сделав корявым почерком запись в книге, охранник сунул журнал себе под задницу и устало пробурчал:

– Все, валяй, наука! В обед приходи!

– Хорошо, сам меня заставляешь… Только чтоб без всяких там подожди. У меня времени в обрез будет!

Академик был одет в белый халат, из-под которого торчали такие же белые штаны, широкими трубами волочащиеся по полу. Миновав контрольный пункт, он стремительно пошел по длинному высокому коридору, освещенному в нижней части маленькими лампами. Подойдя к одной из дверей, он щелкнул замком и тут же закрыл за собой дверь…

Минут через пять в лабораторию начали входить сотрудники. Тщательно обжульканные на контрольных постах, они коротко здоровались с Томилиным, смотрящим в бинокуляр, и быстро занимали рабочие места, спеша приступить к работе до того момента, как в лабораторию войдут проверяющие.

Сегодня никто не опоздал, даже рентгенщик Яковчук – довольно мрачный детина, работавший тут с самого основания Объекта и уже не раз получавший мягкий отказ на просьбу уволить его по собственному желанию и дать убраться на Материк. Ему говорили, что аналитик Яковчук незаменим, и для убедительности накидывали сверх контракта несколько сотен. Получая отказ, Яковчук мрачнел и неделю ни с кем не разговаривал. В последнее время он недолюбливал Томилина за идиотский оптимизм. Томилин увлеченно трудился, занимался наукой, не очень-то отвлекаясь на деньги, а он, Яковчук, зарабатывал: вкалывал, горбатил – отбывал повинность…

Проверяющие вошли в лабораторию последними. Это были охранники с железным ящиком. Поставив ящик на свободный лабораторный стол, они торжественно, словно заслуженного покойника из Кремля, извлекли из ящика баночки и небольшой металлический слиток.

Один из охранников осторожно положил его на томилинский стол. Томилин небрежно подвинул слиток к себе и расписался в получении.

Слиток называли в лаборатории Эталоном. Все, что делалось на Объекте, в той или иной мере касалось Эталона – сплава, состав которого был предметом долгих перешептываний в лабораторной курилке бесконечными зимними вечерами. Ради него тысячи людей самых различных специальностей трудились здесь, за Полярным кругом, считая месяцы и поджидая тот счастливый момент, когда наконец смогут отправиться на Материк отоваривать честно заработанные миллионы.

До обеда оставалось около четверти часа. Томилин поднялся из-за стола и, покряхтев по-стариковски, вышел в аппаратную, делая руками нехитрые упражнения и разминая затекшие плечи. Вскоре следом не спеша вышел Яковчук.

До очередной продувки корпуса оставалась минута.

Охранник в который раз пробегал глазами сладострастно облизанные им страницы журнала, постанывая при виде сахарных округлостей и шарообразных излишеств заморских девиц с резиновыми ртами. Истекая слюною, охранник пыхтел и ерзал на стуле, томясь, как молочная каша в русской печи.

Неожиданно раздались шаги.

Страдалец поднял голову, вглядываясь в полумрак коридора. Вздрогнув от неожиданности, он округлил глаза. К нему шел академик в оранжевых, как предупредительный свет светофора, ботинках.

Охранник отложил промокший от потных рук журнал. Чмокающие при каждом шаге, эти ботинки потрясли его. Особенно их цвет! Совсем как купальник на девице из журнальчика!

Не отрываясь, смотрел он на ботинки; ему уже чудилась та заморская бабенка, якобы не могущая снять с себя купальник, досадливо кривящая губки и нахальным взглядом призывающая читателя помочь ей. Именно ее охранник только что вылизал своим скользким взглядом, вылизал, как благодарная дворняга ладонь нового хозяина.

– Вот это шузы! А ты, академик, случайно не того? Как у тебя с сексуальной ориентацией? Ты не голубой? А может, ты шизик? – вопрошал охранник, указывая пальцем на ботинки Томилина, и его трясло от возбуждения.

– Не шизик, а ученый! Это, парень, не всегда одно и то же. Если тебе не нравятся мои ботинки, подари свои! – скороговоркой ответил академик.

Не снижая скорости, Томилин шел к хомуту.

– Что так рано? – охранник недовольно поднялся со стула. – Мы же договорились в обед?!

– В обед не могу. Блюм вызывает на ковер. Давай журнал!

– Погоди-погоди… Вот тут, посмотри, бабенка есть! Сахар! – загундосил охранник, ища нужную страницу и постанывая от вожделения.

Томилин тем временем подошел к хомуту и остановился. Охранник не смотрел на него. Разлимоненный соблазнительными картинками, он настолько размяк, что ему на все, кроме журнала, было наплевать.

Лапая дрожащими руками глянцевые страницы, он искал свою бабенку.

– Вот смотри! Видал, какой круп?! – Он даже не глядел на академика, не в силах оторваться от картинки. – Эх! А может, не отдавать тебе журнальчик-то?

– Нет, брат, придется отдать. Как договорились! Томилин насмешливо глядел на раскрасневшегося

от волнения охранника, глаза которого наполнились мольбой.

Академик посмотрел на часы, а охранник, улучив мгновение, повернулся к нему спиной и влажными горячими пальцами вырвал из журнала страницу с вожделенным крупом. Вырвал и сунул за пазуху. Кажется, задумчивый академик этого не заметил.

Наконец Томилин оторвался от циферблата и, презрительно хмыкнув, строго произнес:

– Давай его сюда, парень! Я и так рискую. Не надо было давать его тебе!

Охранник перебросил журнал через хомут.

– Немного помялся журнальчик-то! – заметил вкрадчиво улыбающийся охранник, чувствуя легкое жжение за пазухой, где теперь скучала полуголая чаровница.

– Не беда. Это ведь только форма пострадала, а содержание по-прежнему неизменно. Не переживай, начальник. Попробую за бутылку выторговать его для тебя! – И Томилин поднял журнал над головой.

– Да? Ну спасибо, академик! – охранник изобразил на лице радость. – Я теперь твой должник!

Томилин махнул рукой и быстро направился на рабочее место. Через пять минут должен был прозвучать звонок на обед.

После короткого обеда сотрудников повели в кабинет начальника центра, куда приехал Блюм.

На вид шестидесятилетний мужчина, лысый, небольшого роста с черными, как смоль, усами и круглым бравым брюшком, делавшим его похожим на героя комикса, он был одним из совладельцев (остальные сидели где-то на континенте, а то и на двух сразу, и носа в тундру не показывали) Объекта – промышленного города, в считанные месяцы построенного за Полярным кругом на базе двух-трех заброшенных шахт да примитивного обогатительного завода при золотом руднике, где некогда гробил себя передовой отряд советского пролетариата в надежде на старости лет купить домик у моря с гнилым баркасом и виноградником и куда раз в две недели летали спецрейсы, привозя из Москвы важных тузов – товарищей в шляпах, ковавших в ЦК пресловутое «золото партии», которого никто никогда и в глаза-то не видывал.

Эти люди высоко ценили Блюма, умевшего выжимать золото даже из постиранного белья. Блюм был энергичным хозяином, безжалостным, но честным – с точки зрения социальной справедливости! – руководителем. Одно время он являлся членом Бюро Заполярного обкома, так что партия имела возможность в любой момент слегка придавить своего беззаветного птенца, сидящего на золотишке. Однако Блюма не придавили…

По образованию геолог, в тридцать лет дослужившийся до начальника крупнейшей в Заполярье экспедиции, он всегда лично вникал во все «неразрешимые» проблемы, смело решая их. Он мчался к вершинам власти со скоростью локомотива, летящего под уклон. И это ничего, что при этом в кювет отскакивали чьи-то ни в чем не повинные головы с вытаращенными от неожиданности глазами.

Власть нуждалась в золотом запасе, и Блюм понимал эту нужду. Понимал и готов был положить всех вверенных ему людей – тогда это еще были люди, а не контингент – на алтарь золотодобычи, удовлетворяя все возрастающие потребности кремлевских мудрецов.

Потом, когда система рухнула, Блюм не растерялся и ловко организовал свою фирму.

О, это была вовсе не старательская артель!

Это был проект века!

И хотя золотоносные жилы были почти целиком выбраны и с точки зрения властей не представляли интереса для экономики «обновленной свободной России», Блюм остался именно здесь.

По-видимому, он что-то знал об этих краях. Что-то потаенное и, как оказалось, весьма соблазнительное для крупного капитала, который, как известно, умеет считать деньги и обожает сверхприбыль.

В общем, Блюм съездил за кордон и кое-что блескучее там продемонстрировал. После этого акулы бизнеса – крупнейшие инвесторы – без долгих раздумий вложились в до нуля выработанное золоторудное месторождение, и деньги хлынули к Илье Блюму зеленым потоком.

Блюм что-то знал об этих краях…

Старожилы говорили о какой-то темной истории, о каком-то открытии, которое якобы сделал местный геолог и которое всеми силами, используя связи в Москве и Питере, не пропускал в свет энергичный Илья Борисович. А потом и вовсе присвоил его себе. Но прежде тот геолог сгинул: не то утонул, не то улетел на Луну.

В тайну была посвящена также маленькая группа исследователей – людей, приехавших сюда со всей России работать по контракту. Им строго воспрещалось говорить с кем-либо из посторонних о том, чем именно они занимаются в своей лаборатории, находящейся в здании-бункере, куда кроме них могли попасть только охранники и администрация Объекта…

После короткого приветствия Блюм сразу перешел к заслушиванию отчетов каждого из сотрудников лаборатории о полученных результатах.

Сегодня у Ильи Борисовича был озабоченный вид.

Во-первых, группа рабочих из третьего общежития совершила на рассвете нападение на охрану Объекта и, завладев оружием, прорвалась в тундру. Причем часть из них атаковала вертолетную площадку и серьезно повредила вертолеты. Те, кто совершил это, несомненно, были отпетыми уголовниками, если судить по той жестокости и изощренности, с которой они действовали.

Во-вторых, Вероника… Сегодня ночью у нее опять был приступ. Медицина сказала, что это – результат передозировки. Хорошо еще, парню из Службы безопасности удалось обнаружить ее в шахте. Она была в бессознательном состоянии…

Илья Борисович заставлял себя вникать в суть сообщений. Сотрудники лаборатории демонстрировали таблицы и графики, на которых фигурировали концентрации, доли и проценты, то и дело произносилось магическое слово «элемент». Правда, постороннему наблюдателю было бы непонятно, о каком именно элементе Периодической Таблицы шла речь: никто ни разу не назвал его.

Больше всего пришлось говорить главному специалисту лаборатории Томилину, который пользовался особым расположением хозяина. В его сообщении речь шла о серии анализов последней партии руды. Содержание Элемента в пробах росло, так что проходчики шахты были на верном пути.

Выслушав сообщение, Блюм вытащил из кармана маленький калькулятор и попытался на скорую руку оценить новые разведанные запасы Элемента.

Посмотрев на полученный результат, Илья Борисович улыбнулся. Настроение у него заметно улучшилось. По-солдафонски сострив что-то насчет женщин и выпивки в рабочее время, Илья Борисович удалился из кабинета. О ночном побеге из третьего общежития Промзоны не было сказано ни слова. Блюм спешил к Веронике Николаевне, метавшейся сейчас в бреду с высокой температурой.

Сотрудников вновь повели в лабораторию, все так же утомительно пропуская каждого через хомуты и липкие лапы охраны.

Подойдя к своему столу, Томилин в нерешительности остановился. Со стола исчезло то, что должно было лежать рядом с образцами руды и бинокуляром. Порыскав удивленным взглядом по предметам, он обернулся к коллегам и тихо объявил:

– С моего стола исчез Эталон! Кто его взял? Сотрудники ошарашенно уставились на него.

– А кому он нужен? – хмыкнул Яковчук.

– Не знаю…

Томилин вопросительно посмотрел на Яковчука.

– И я не знаю. Зачем вы его вообще заказывали? На кой он вам сдался?

– Мне он нужен. Для работы. Томилин в упор смотрел на Яковчука.

– Нужен, так ищите! Он ведь не иголка в стоге сена и не кусок льда, чтобы растаять.

Яковчук злорадно улыбался, глядя на главного специалиста. И глаза его говорили: ну что, допрыгался, петушок? Теперь они с тебя сошкурят глянец оптимиста! Теперь они тебе покажут чистую науку!

– А сюда мог кто-нибудь зайти, пока мы были наверху у Блюма?

– Разве что охрана, – растерянно сказала молодая девушка, выполнявшая обязанности лаборантки: варить для сотрудников кофе в мензурке или разбавлять спирт в строгом соответствии с заветами доктора Менделеева. – Может, они взяли?

– Что ты несешь, Нюрка! – грубо оборвал ее Яковчук. – Какая охрана?! Да они даже к дверям лаборатории подходить боятся. Для них значок радиоактивности на наших дверях – как карбофос для клопов!

– Что будем делать? – спросил притихших коллег Томилин.

– Давайте искать! – пылко сказала лаборантка. – А вас, – обратилась она к Яковчуку, – я прошу называть меня Анной. Никакая я вам не Нюрка! Может, у вас в Питере женщин называют Нюрками, а у нас…

– Да ладно тебе! – раздраженно махнул на нее рукой Яковчук. – Не заводись…

Минут пятнадцать сотрудники искали в помещениях лаборатории, по нескольку раз обшаривая все потайные углы и щели.

Эталон исчез.

– А может, все же кто-то из охраны? – нерешительно спросил коллег Томилин.

Все молчали. Было ясно: пора поднимать тревогу. Из лаборатории исчез Эталон – главная тайна Объекта. Томилин нажал красную кнопку.

11

– Он был как безумный! – профессор Барский в раздражении встал из-за стола. – Этот его доклад, это… безобразие!

– Но ведь его пригласили на конгресс именно с этим докладом! – попытался возразить Глеб.

– И это было нашей ошибкой! Если б я тогда не был в командировке! Я бы не допустил! Никогда! Приехал прямо к открытию и был вынужден слушать этот, с позволения сказать, доклад. Позор! – Барский заметался по кабинету. – Поймите, дело не в научных подходах! Дело в принципах! Юрий Сергеевич нес околесицу! Безответственную околесицу! Выдумал какой-то комплекс малых тел за Полярным кругом. Конгломераты руды, богатейшие месторождения! Помилуйте, какие тела? Кто их видел? Слава Богу, наша земля-матушка вдоль и поперек заснята со спутников, и никаких таких структур не обнаружено, а он, видите ли, уверен. Настаивал на их существовании. Причем как агрессивно настаивал!

– Нет, Анатолий Андреевич, это вы агрессивны! Ведь Юрия уже нет с нами.

– Простите меня. Погорячился! О мертвых или ничего, или… И все же его научные фантазии… – сморщился Барский, вновь усаживаясь в кресло.

– Вы называете его идеи фантазиями только потому, что они шли вразрез с вашими?

– Но-но, молодой человек! Профессор Барский – отец заполярной геологии. За сорок лет научной деятельности им весь Север облазан. Это, знаете ли, как тело жены, – Барский хохотнул, – мне там известно то, что никому не известно!

– У него были с собой какие-то материалы, верно?

– Что-то, конечно, было. Развешивал что-то…

– Кстати, он был в коричневом костюме или в синем? – вдруг спросил Донской.

– Насчет костюма вы это серьезно?!

– Вполне.

– Не помню, голубчик. Не в этом дело. Ваш братец целый час, вместо положенных ему двадцати минут, имел нахальство охмурять аудиторию своими глобальными прожектами. Да еще вызвал в зале целую бурю!

– Восторгов?

– Бросьте, молодой человек!

– Анатолий Андреевич, я почему-то не нашел в трудах этого конгресса доклад Юрия! – Глеб вопросительно посмотрел на Барского.

– Правильно, их не напечатали. Я не разрешил!

– Ну, знаете ли, это против всех правил! Мало ли что вам не нравится! – перешел на повышенные тона Глеб.

– Какие еще правила! Я не намерен оставлять этот бред для потомков!

– Ну, это не нам с вами решать, – буркнул Глеб, исподлобья глядя на Барского. – Кстати, я заглянул к вам в фонды.

– Как заглянул? – напрягся профессор. – У вас что, командировка? На каком основании?!

– Профессиональный секрет, – ухмыльнулся Донской. Ему хотелось досадить профессору. – Так вот, в фондовых материалах доклада Юрия тоже нет. Его кто-то вырвал!

– Вот и хорошо! Нашлись умные люди! – Барский был бледен, его губы кривила болезненная улыбка. – Все эти его безответственные выводы, которые порочат отечественную науку…

– Подождите! – прервал Барского Глеб. – Если я не ошибаюсь, его выводы сделаны на основании изучения уникальных материалов сверхглубокой скважины? Я знаю, у него была масса материалов, и он работал с ними более десяти лет.

– Вот именно. Более десяти лет! За это время у вашего братца мозги стали набекрень!

– Ну знаете, профессор! – Глеб поднялся из кресла. Уши его горели.

– Обиделись! Понимаю, не за себя, за брата. Ну, простите старика, нервы ни к черту! Кстати, эти идеи вашего покойного брата благополучно умерли сразу после конгресса.

– Думаю, вы с особым удовольствием похоронили их.

– Ну вот, уже и в рукопашную бросились! – усмехнулся Барский.

Глеб встал и направился к двери.

Если бы он задержался здесь еще минуту, непременно бы нахамил Барскому. Уже открыв дверь, он вдруг обернулся:

– А скажите, господин профессор, правда ли, что Юрий Сергеевич настаивал в своем докладе на существовании богатейшего месторождения каких-то редких металлов?

– Чушь! Бред! – взвился Барский.

– Он ведь говорил о платиноидах и, кажется, – Донской сделал паузу, – об осмии?

Профессор замер с открытым ртом, глаза его округлились. Потом кровь вдруг хлынула к его лицу: досадливо покачав головой, Барский сказал:

– Будет вам фантазировать. Вы ведь специалист, геофизик с именем. Знаю вас по вашим статьям. Довольно гоняться за призраками. Юрий Сергеевич в могиле. Так что успокойтесь, занимайтесь там у себя в жарких странах нефтяными разрезами и дайте нашим людям спокойно работать.

Глеб хлопнул дверью.

«Но как его задело! – думал Донской, остывая под теплым вечерним дождем. – Чего это Барский так взбесился? Ну, не нравятся ему Юркины идеи, пусть даже Юрий Сергеевич ошибался и немного прожектировал, но зачем же стулья ломать? Вот ведь и работы Барского были совсем по другой тематике…

И все же Юрий Сергеевич наступил старику на мозоль.

Каким образом?!

Да что это я все о Барском? Как что?! Он же один из тех, кто видел Юрия в последние дни. Так сказать, свидетель. Только вот его слова лучше не передавать тете… Значит, материалы все-таки были! Те самые, которых при нем не нашли. Барский возмущался, что доклад продолжался около часа и вызвал бурю. Если бы в докладе ничего не было, в зале был бы штиль, а не буря!»

Глеб улыбнулся. Из этого неприятного разговора с профессором ему удалось выудить не так уж и мало. Но главное, об осмии он спросил Барского наугад.

Спросил и, кажется, попал в точку!

Мысль об осмии пришла Донскому во время разговора с Барским: всплыла, как запечатанный кувшин со дна озера, и Глеб теперь держал этот кувшин в руках. Что ж, оставалось лишь открыть его.

Он вспомнил: брат в своих коротких разговорах и, отрывистой переписке намекал ему, что готовит грандиозное открытие, связанное с платиноидами, которое выведет страну в передовые промышленные державы. А однажды позвонил и прокричал в трубку:

– Победа, Глеб! Теперь мы заткнем глотки америкосам и остальным толстозадым! Ты себе не представляешь, что я тут надыбал!..

Увидев на углу телефонную будку, Глеб вспомнил, что должен звонить в больницу Ошоту. Но общаться сейчас с виртуозом-потрошителем не хотелось. Странная история с пиджаками теперь выглядела вполне логичной. Наверняка, думал Донской, Юрий купил себе новый костюм, а старый носил с собой. А в морге новый костюм с него сняли – не пропадать же добру в топке! – и обрядили в старый. Платоша-мазурик и снял. Наверняка!

12

В считанные секунды были заблокированы все двери в лабораторном корпусе. Охрана с приборами в руках начала поиски пропавшего слитка.

В первую очередь выяснилось, что из лаборатории с самого начала рабочего дня никто не выходил. По крайней мере, никто никого не заметил. Проверили компьютерные данные с трех контрольных пунктов, и там – пусто.

Дежурившие на хомутах парни только разводили руками. Их допросили и обыскали, раздев донага и на всякий случай приложив к их животам железные датчики.

Томилин давал показания начальнику охраны. Остальных сотрудников заперли в аппаратной.

– Вы ответите за это головой! – зловеще прошипел Томилину начальник охраны лабораторного корпуса.

– Это как? – усмехнулся Томилин. – Голова с

плеч?

– А вы как думаете!

Начальник охраны то багровел от гнева, то бледнел от ужаса, медленно вползавшего в него холодным гадом. Пропажа Эталона сулила ему крупные неприятности, степень которых было даже трудно предположить. Ведь именно он отвечал за сохранность этого чертова слитка, которому, как ему всегда казалось, некуда деться благодаря системе контроля, существовавшей в лабораторном корпусе. Но слиток исчез, и это тихо сводило его с ума.

– Но при чем здесь я? – Томилин вопросительно уставился на начальника охраны.

– Вы работали с ним. Он был у вас на столе!

– Да, он лежал у меня на столе. Ну и что? Или вы считаете, что я его проглотил? Тогда давайте сюда ваши детекторы!

Начальник охраны понимал, что главный специалист прав и его вопросы бессмысленны.

Уже давно следовало поставить в известность Блюма. Но начальник охраны все оттягивал этот момент – как осужденный на смерть, лихорадочно причесывающийся перед плахой и по-собачьи заглядывающий в прорези колпака стоящего рядом палача, в надежде отыскать там человеческие глаза.

Однако Блюму уже кто-то позвонил. Пока ждали его приезда, обитателей лабораторного корпуса собрали в приемной: Илья Борисович сообщил по телефону, что сам допросит персонал.

Лабораторный корпус оцепили вооруженные люди из Службы безопасности Объекта. Местная охрана нервничала не меньше, чем персонал: над всеми нависла угроза наказания.

Люди молча толпились в приемной.

Кто-то тронул Томилина за руку сзади и прошипел ему в затылок:

– Ты ко мне не приходил в обед. Договорились?

– Договорились, – не оглядываясь, ответил Томилин сластолюбцу.

Он понимал, что охранник ни за что не расскажет на допросе об академике, приходившем к нему до обеда, и не ошибался. Вспотевший от волнения бедняга не отпускал Томилина от себя ни на шаг, словно боясь, что тот, потеряв его из виду, тут же забудет об их договоре и расскажет о том маленьком нарушении режима.

«Только бы академик не проболтался! – думал охранник. – Иначе мне хана: отправят в шахту гнить! А может, и шкуру спустят! И потом, ведь академик тут ни при чем! К хомуту он приходил на какую-то минуту. Даже если у него была эта хреновина, то куда он ее дел? Поисковый отряд обшарил лабораторный корпус, везде пусто. Не знаю, что там с ней произошло, но академик ни при чем! А если ни при чем, то зачем об этой встрече кому-то рассказывать?»

Внезапно Томилин поймал на себе еще чей-то взгляд. Это рентгенщик Яковчук смотрел на него в упор.

Тут дверь в кабинет открылась, и Томилина попросили зайти.

Тяжело навалившись грудью на край огромного стола, Илья Борисович исподлобья глядел на главного специалиста. Позади Блюма стояли двое аккуратно причесанных молодых людей с напомаженными волосами, одетых в белые рубашки с галстуками. Они были сосредоточены и деловиты, словно находились не на краю земли среди сопок и мха, где маски деловитости снимают и прячут под гнилой матрас за ненадобностью, а в центре Москвы – в шикарном офисе, где вежливая улыбка на сто баксов дороже кубометра знаний. Это были мальчики Блюма – аналитики из компьютерного центра…

Беглый опрос персонала лаборатории и охраны ничего не дал. Никто не рассказал Блюму ничего вразумительного. Да, еще утром Эталон был на столе у главного специалиста, но после технического совета в кабинете Блюма его там уже не было. Охранники уверяли Илью Борисовича, что с самого начала рабочего дня из лабораторного корпуса никто не выходил. Хомуты также ничего не зафиксировали.

Блюм крепко задумался.

«Похоже на заговор! – сердился он про себя, раздувая крылья своего маленького носа. – Сначала Вероника в шахте, потом побег косых, теперь эта странная пропажа. А может, и моя девочка как-то связана со всем этим? Нет, бред! Просто бог отвернулся от меня. Мой бог больше не хочет помогать мне. Столько всего сразу на одну лысую голову… Кто-то из тех, кто сегодня был в этом кабинете, лгал мне! Но кто?»

Он, конечно, кое-кого подозревал.

Прежде всего рентгенщика Яковчука, который, кажется, давно догадывался о том, почему с Объекта невозможно уехать.

«Этот парень знает больше других! И о многом догадывается. Думаю, уже догадался! – размышлял Илья Борисович. – Небось стащил Эталон и спрятал в каком-нибудь хитром месте… Прижать бы его! Да только у парня, похоже, алиби: никуда из лаборатории не выходил. Только в аппаратную на минуту отлучился. Намекает, что Томилин мог похитить! Не похоже, чтобы Томилин… Но все же зачем ему именно сегодня вдруг понадобился Эталон? Для каких таких исследований? Ведь ему и так известен его элементный состав! Нет, все же глупо получается: сначала заказать Эталон, а потом взять и украсть его у себя со стола. Нет-нет, Томилин не идиот. Значит, не он. Но кто? Кто этот одиночка? Хотя в одиночку, без помощи охраны, вряд ли это удалось бы».

– Давайте сюда охрану. Тех троих с хомутов, – мрачно сказал Илья Борисович своим мальчикам. – И вызовите медицину! – зловеще сверкнул он исподлобья черными глазами.

– С Аптекарем, шеф? – улыбнулся один из молодых людей.

– Правильно понимаешь, – усмехнулся шеф. – Он мне тут нужен! Да, вот еще что. – Блюм причмокнул своими толстыми влажными губами и задумчиво сказал: – Запустите «Зверя», ту самую программу, которую я привез из последней поездки. Мне о ней говорили много интересного, даже удивительного. Пусть «Зверь» скажет, куда и по какому каналу мог исчезнуть Эталон. План коммуникаций лабораторного корпуса введен в память компьютеру?

– Да. И характеристики на всех сотрудников тоже.

– Вот и хорошо. Поставь ему задачу. Пусть машина покопается в этом деле.

13

Глеб находился всего в нескольких шагах от института. Дождь стал потише. Приближался вечер. Рюмка коньяка в обществе лодочника вроде сняла с повестки дня вопрос об обеде, но день-то уже закончился.

Он втянул ноздрями воздух и прочитал мерцающую неоновыми буквами вывеску: «Чебуречная». «Ну, если в этой обжорке еще и сносно готовят!» – усмехнулся он.

На пороге он вдруг подумал, что «Чебуречная» вполне подходящее место для того, чтобы выпить с коллегами по случаю окончания мероприятия.

Внутреннее ее убранство подтвердило эту мысль. Обжорка была пристойно и со вкусом обставлена. В зале даже имелись ниши с портьерами, где стояли столики, – что-то вроде кабинетов.

Глеб направился в одну из ниш и, внушительно посмотрев на официанта, сделал заказ.

– Коньяк? Водка? – скороговоркой спросил официант.

– Что-нибудь настоящее! – Глеб смотрел на официанта, вежливо улыбаясь.

Юноша хотел было сделать вид, что обиделся на клиента, но затем, оценив его уверенность и костюм, пригнулся поближе к Глебу и, заговорщицки подмигнув, произнес:

– Будет сделано!

– Вот и хорошо, любезный. Одна; нога здесь – другая там!

Официант пожелание понял правильно и тут же исчез, а Глеб в ожидании заказа принялся рассматривать немногочисленных посетителей. Публика мерно жужжала в полумраке и позванивала стеклом бокалов. Маленькая эстрада с барабанами и микрофонной стойкой пустовала. Час пик еще не наступил.

Неожиданно в зал вошел… профессор Барский.

Делая на ходу какие-то знаки официантам, он шаркающей, торопливой походкой отправился к крайнему кабинету. Похоже, профессор был тут клиентом постоянным и весьма уважаемым.

Официант поставил перед Глебом тарелки с закусками и графинчик с водкой.

– Горячее сразу?

– Пожалуй… А скажите мне, юноша, – спросил Глеб, глядя в зал, – кто тот солидный человек за крайним столиком?

– По-моему, банкир. Или коллекционер.

– Банкир? В чебуречной?

– Я не знаю. Но человек богатый. И потом… – тут официант осторожно выглянул из-за шторы в зал и посмотрел по сторонам.

– Что потом?

– Нет, ничего, – ответил официант. – Думаю, неважно, откуда у человека деньги. Важно, чтоб они были, правда?

– Не всегда, но в целом мысль правильная, – Глеб старался вызвать у официанта дружеское к себе расположение.

– Он настолько богат, – развивал тему молодой человек, ухмыляясь, – что никогда не дает чаевых.

– С богатыми это случается, – Донской глянул в хитрые глаза официанта, понимая, что теперь ему придется отблагодарить парня.

– А скажи мне… в общем-то это, конечно, глупость, но… хм… – Глеб вопросительно посмотрел на официанта.

– Что сказать?

– А вот что. Скажи… здесь случайно несколько месяцев назад не было какого-нибудь сабантуя солидных господ лет этак сорока-пятидесяти?

У Донского пока не было никакого конкретного замысла. Вопрос был интуитивным, чем-то вроде внезапного озарения.

– Да у нас тут каждый день собираются солидные люди. Интерьер клевый, кухня домашняя. Можно вкусно посидеть. Простите, мне нужно идти обслуживать! – Парень повернулся спиной к Глебу.

– Подожди! – Глеб вдруг занервничал. – Я о другом. У вас тут когда-нибудь были солидные мужики научного вида с одинаковыми сумками? Ведь рядом с вами есть институт…

Официант удивленно посмотрел на Глеба, потом посмотрел в зал и вновь на Глеба.

– Интересно.

– Что интересно?

– Что вы ими интересуетесь.

14

По Объекту сновали патрульные машины.

Пешие поисковые группы прочесывали кварталы, проверяли документы и обыскивали всех без разбора. После обыска многих сажали в автобусы-вахтовки и везли к зданию Службы безопасности: люди должны были доказать свою непричастность к похищению. Для Службы безопасности важно было пошире раскинуть сети, а уж следователи рыбешку отсортируют! Эти хлопцы непременно найдут иголку в стоге сена!

Но возможно, что похититель вообще не выходил из стен Лабораторного корпуса и сидел сейчас, как и прочие сотрудники лаборатории, под арестом, царапая объяснительную…

Медицина задерживалась. Аптекарь все еще находился у постели Вероники Николаевны – ставил капельницу.

Блюм нервничал. Ему не хватало Аптекаря. Илье Борисовичу надоело слушать невразумительное мычание персонала. Ему хотелось правды. И Аптекарь с помощью своего волшебного саквояжа мог выдавить эту правду из любого. Но и Веронике он был сейчас нужен. «Пусть, – думал Блюм, – введет ей пару кубиков чего-нибудь легкого. И девочка поспит. Зато проснется как новая и помнить ничего не будет!»

Понимая, что до прихода медиков у него есть время самому попытаться найти след, Илья Борисович распорядился, чтобы все стенограммы допросов и данные о допрашиваемых заносились в центральный компьютер…

Тем временем мальчики Блюма сидели у компьютера. Они были взволнованы.

Эта новая программа поразила их.

«Зверь» фиксировал вопросы и ответы всех допросов и сопоставлял их с психическими и физиологическими портретами допрашиваемых. При этом анализировал не только суть ответов, но и стиль, построение фразы, улавливая изменения в обычном поведении человека на тонком, недоступном сознанию уровне.

«Зверь» проникал в подкорку и копался там, как огородник в земле. Чем больше данных о субъекте в виде его собственных оценок, суждений и поступков имелось в компьютере, тем глубже «Зверь» забирался в человека.

По мере поступления новой информации программа каждые десять минут выдавала кандидатуры возможных похитителей. Против фамилии в процентах указывалась вероятность участия человека в похищении. Десятки людей то и дело менялись местами в длинном списке. Но на первом месте – месте главного подозреваемого – никто долго не задерживался. Никого из сотрудников лаборатории невозможно было всерьез зацепить. Уровень вероятности не поднимался выше двадцати процентов…

Скоро программа выдала весьма нелепый, хотя и очевидный вывод… «Зверь» настаивал на том, что слиток через дверь Лабораторного корпуса не выносили. И это несмотря на то, что он все же исчез из Лабораторного корпуса.

Мальчики принялись зубоскалить по этому поводу: «Точно! Через бронированное стекло лабораторных окон! А как же еще?! Сначала оконное стекло разбили кувалдой, потом выбросили Эталон и быстренько вставили новое стекло, приклеив к нему металлическую ленту сигнализации. И никто ничего не заметил!»

Распечатку передали Блюму.

Нахмурив брови и выпятив нижнюю губу, Илья Борисович думал. Мальчики стояли позади шефа и многозначительно переглядывались.

– А почему бы и нет? – наконец заключил он.

– Но как?! Каким образом?! – спросил кто-то.

– Вот об этом вы ее и спросите. Как ответит – сразу ко мне. И вот еще что. Если Эталон уже за пределами Лабораторного корпуса, за ним непременно будет тянуться след. Поэтому все, что произошло в ближайшие часы и будет происходить на Объекте, особенно вблизи Лабораторного корпуса, прошу заносить в базу компьютера. А он уж пусть сам выбирает из этого вороха, что ему глянется. Ясно?

Саркастически округлив глаза, молодые люди выкатились из кабинета шефа.

– Ну, если он так хочет, – сказал один другому, – сделаем папику приятное. Что-то у него совсем крыша едет.

– А что ты хочешь? Крокодилу шестой десяток!

– Я думаю, седьмой!

И мальчики весело засмеялись.

15

– Значит, были? – Глеб с надеждой смотрел на официанта.

– Да… Были с визитками на пиджаках и одинаковыми сумками. Кстати, сидели за столиком Анатолия Андреевича. Это тот самый богатый мэн. По-моему, он их и пригласил. Скажу я вам, эти мужички хорошо пьют.

– Это понятно, – прервал молодого человека Донской. – Ну, а что там у них было?

– Из выпивки?

– Да нет. Вообще!

– Ничего особенного, как обычно – разговоры, переходящие в крик. Вообще-то они здорово в тот вечер оторвались! Ну, мне пора идти, – сказал молодой человек и пошел в зал.

– Я жду горячее! – крикнул ему вдогонку Глеб.

Через приоткрытую портьеру он наблюдал за Анатолием Андреевичем, лицо которого выражало крайнее беспокойство.

Мимо Глеба прошел подтянутый господин лет сорока, с аккуратной лысиной, и решительно направился к столику Барского. Анатолий Андреевич приподнялся и вымученно улыбнулся, приветствуя господина.

Подтянутый сел спиной к Глебу. Положив локти на стол и отодвинув на край стола предложенный профессором бокал с вином, он приготовился слушать. Барский подался вперед и быстро-быстро заговорил, стреляя глазами по залу, словно кого-то опасаясь.

Глебу подумалось, что именно в эти секунды он может узнать что-то очень важное, даже тайное… о Юрии. Почему о Юрии? Нет, этого он объяснить не мог, но интуиция подсказывала ему, что разговор Барского с подтянутым непременно касается Юрия… и его тоже.

В кабинете Барского Донской был в плаще. А здесь он оставил плащ в гардеробе, и потому узнать его в полумраке было совсем не просто. Так, по крайней мере, он рассуждал.

Присев на корточки, Глеб развязал шнурок ботинка. После этого, зачесав назад свои длинные, влажные от дождя волосы, вразвалку вышел из кабинета.

Он шел в сторону столика Барского, повернув голову таким образом, чтобы профессор видел его только в профиль. В нескольких метрах от столика профессора был проход на кухню. В зале царили красные полутона. Никто из сидящих не обратил на Глеба внимания.

Когда Донской проходил мимо столика профессора, Барский вдруг задержал на нем взгляд и, нервно поблуждав зрачками по его пиджаку, перевел взгляд на собеседника, продолжая что-то говорить.

Глеб вздрогнул. Ему показалось, что Анатолий Андреевич узнал его. Он быстро повернулся к Барскому затылком, приглаживая ладонями волосы.

Но, кажется, профессор его не узнал.

Как ни в чем не бывало Донской продолжил свое движение в сторону кухни. В шаге от столика Барского он остановился и принялся завязывать шнурок на ботинке.

– …наверняка что-то знает, – услышал Глеб приглушенный голос профессора.

– Ну и пусть, – спокойно ответил Барскому подтянутый.

– Но он искал его доклад! Он был в фондах! Этот человек может докопаться.

– Это его право. Он, кажется, его родственник?

– Дальний… Знаете, он спросил меня, в каком костюме был тот: в коричневом или в синем. Странно, правда? – Собеседник профессора промолчал. – И потом, самое главное: под конец он спросил меня…

– Вы что-нибудь потеряли? – услышал Глеб над собой голос официанта и вздрогнул.

Донской поднялся: перед ним стоял молодой человек с горячим на подносе. Улыбнувшись парню и стараясь держаться так, чтобы профессор видел только его спину, Глеб пробурчал:

– Шнурок…

Барский замолчал. Донской спиной почувствовал, что профессор и его собеседник смотрят сейчас на него.

Донской вернулся к своему столику вслед за официантом, стремясь побыстрей скрыться за портьерой. Официант положил перед ним тарелку и принялся собирать грязную посуду.

– Еще водки? – спросил он.

– С удовольствием. И себе стопку принеси!

– Нам не положено, – сухо ответил молодой человек.

Глеб осторожно скосил глаза на столик Анатолия Андреевича. Столик был пуст.

– Знаю, что не положено… Вот тебе, парень, за. сервис, – Глеб протянул официанту десять долларов, которые тот моментально сунул в карман и, в меру угодливо склонив голову, приготовился слушать. – Скажи, тех мужиков тогда много было?

– Четверо. Вместе с Анатолием Андреевичем четверо. Причем один из них – не местный. Ну, не городской, что ли…

– Почему?

– Я провинциалов за версту чую. Посмотришь на физию – и все ясно. Но мужичок с бабками! А почему они вас интересуют?

– Потом объясню.

– Можете не объяснять. Мне-то какое дело.

Глебу показалось, что официант обиделся. Он торопливо вытащил из бумажника еще десятку и протянул ее парню.

– Не обижайся, я же сказал, потом объясню. Скажи, а был среди них седой мужик в коричневом пиджаке, среднего роста, лет этак сорока?

– Ну, уж этого я не помню… Был вроде блондин. А может, седой. А в каком пиджаке – не вспомню. Он все больше молчал. Зато остальные наседали на него. И больше всех провинциал. Маленький такой, лысый, на грека смахивает. Все время уговаривал блондина на что-то там согласиться. Какой-то контракт, что ли? Анатолий Андреевич тоже наседал на него. А! Вот еще вспомнил! – воскликнул официант. – Их, как я сказал, было четверо. Так вот четвертый, такой шумный товарищ, ближе к ночи на провинциала и Анатолия Андреевича набрасываться стал: кулаками размахивал, матом крыл. Кричал, что Россия не продается и что их – как я понимаю, вместе с этим самым седым – за тридцать сребреников не купишь. Анатолий Андреевич его успокаивал, за руки хватал, не давал приставать к лысому. А тот возьми да и грохни Анатолия Андреевича кулаком. Да так, что тот со стула упал! Крик, звон! Охранники вошли в зал и бросились на чумового этого. Так он и с ними драку затеял. Ну мужик, я вам скажу! – у официанта заблестели глаза. Видно было, что ему нравится вспоминать эту историю. – Как дрался! У нас ребята качки, – официант перешел на шепот, – а он их знай лупит: только хруст стоит. В общем, раскатал мальчиков. Да, блондин ему помогал: тоже дрался. Только когда повара с ножами вышли, ребята утихомирились, сели на место. И вроде мужик-то не огромный, а драчун отчаянный. Физиономия в смятку, а сам смеется, довольный. Странно, знаете ли: костюм с отливом, ботиночки первый класс, а дерется, как урка. Кстати, к тому времени Анатолий Андреевич с тем маленьким лысаком свалили.

– Спасибо, выручил.

Глеб поднялся из-за стола, оставив на скатерти деньги.

– А водочки?

– Достаточно. – Глеб похлопал парня по плечу и направился в зал.

– Да, знаете, – бросил вдогонку смеющийся официант, – этот четвертый очень оригинальный мэн! После шашлыков и миноги принялся всех воблой угощать. Это уже после драки. – Глеб остановился из вежливости дослушать официанта. – Под нос ее совал! А потом знаете, – официант, смеясь, глядел на Глеба, – стал потроха рыбьи поджигать спичкой и жрать их. Кричал: «У нас в Сыктывкаре это деликатес!»

– Потроха – деликатес? – Глеб обернулся к официанту.

– Да, – усмехнулся тот. – Но деликатес только чумовой этот, по-моему, и ел, больше никто не отважился… Кто же дерьмо рыбье добровольно есть станет? Гадость такая!

– Гадость?

– Вот именно! – официант, улыбаясь смотрел на Глеба. – А разве нет?

– Да нет, рыбьи потроха не едят. Наверняка это были рыбьи пузыри.

– А я что сказал? Ну, правильно. Или пузырь не потроха?

Донской не вслушивался в то, что говорил парень. Его зацепило какое-то произнесенное парнем слово… Ах да, «гадость»! Кажется, именно это произнесла Нина Павловна, когда говорила о том, что обнаружили в желудке Юрия при вскрытии. Она также говорила о миногах. Значит, среди этих четверых в тот вечер наверняка был и Юрий!

Комбинация, которая должна была немедленно объяснить необъяснимое, вертелась у него в голове отдельными фрагментами, фактами и догадками. Вертелась и никак не могла уложиться.

16

Блюм ожидал Аптекаря. Тот был уже где-то на подходе к Лабораторному корпусу.

«Зверь настаивает на том, что Эталон через дверь не выносили, – думал Илья Борисович. – Ничего удивительного. Иначе придется проносить его через хомут. Но хомуты сегодня молчали. А что если перебросить Эталон через верхнюю арку хомута? Но тогда кто-то должен поймать его с той стороны. На пути до двери три хомута. Значит, те, кто сидит у хомутов, должны участвовать в похищении? Бред! Эти идиоты не смогут между собой договориться. Как минимум двое из них тут же прибежали бы ко мне с доносом!»

В кабинет вошел один из мальчиков и молча положил перед Ильей Борисовичем лист бумаги.

– Это его идея? – спросил Блюм.

– Не моя же! – раздраженно ответил молодой человек, под глазами которого уже легли тени усталости. – Медицина здесь! Звать?

– Зови! И трех охранников с хомутов! – бодро скомандовал Блюм.

Прочитав очередной вывод компьютера, он загорелся одной идеей.

В кабинете Блюма, куда ввели троих охранников, кроме хозяина находились еще двое в белых халатах.

Аптекарь, человек с глумливой улыбочкой и саквояжем, скорее химик, нежели врач. И местный доктор по прозвищу Многостаночник: терапевт, при необходимости вырезавший клиенту аппендикс, удалявший страдальцу зуб или на скорую руку вскрывавший беднягу-инфарктника, испустившего дух. Разумеется, в обязанности Многостаночника не входила хирургическая практика, и он баловался скальпелем исключительно из любознательности.

Зловеще поглядывая на побледневших охранников, Илья Борисович сообщил им, что пропажа Эталона – вовсе не обычное ЧП, как это им кажется, а стихийное бедствие, поскольку теперь безопасность всего Объекта под вопросом. Почему? Потому что Эталон – вещь сверхсекретная.

– У меня нет времени, – мрачно говорил он испуганным парням, стоявшим перед ним навытяжку, – на всякие допросы, следственные эксперименты и прочие гуманистические изыски. Мне надо спасать положение. Так что…

Охранники засучили рукава, и вежливый Многостаночник вкатал каждому по несколько кубиков психотропного препарата, любезно предоставленного ему улыбчивым Аптекарем. После инъекции здоровенные парни утратили волю и понесли какую-то слюнявую чушь.

– Они готовы, Илья Борисович! – тихо сказал Аптекарь, вглядываясь в зрачки охранников, – Нам можно отчаливать? Признаться, мы устали: пришлось помаяться с вашей Вероникой…

Аптекарь замолчал, нагловато глядя в глаза Илье Борисовичу.

– Да-да, отдыхайте. Если надо, вызову. Думаю, я теперь сам тут разберусь.

Медицина бесшумно вышла за дверь.

Илья Борисович приказал охранникам сесть, а сам вдруг выскочил из-за стола и стал носиться по кабинету, как тигр в клетке, бросая на обалдевших от такого напора и уже по-детски всхлипывающих парней свирепые взгляды. Наконец Блюм заговорил. Он угрожал охранникам, пугал их страшной карой, если они только не скажут ему всю правду. Всякий раз, когда разъяренный Илья Борисович подбегал к бедным парням, те вжимались в спинки стульев и заслонялись от этого зверя рыкающего. Блюм тянул жилы из парней.

Очередь дошла до сладосграстца. Испуганно моргая и вытирая прыгающие от волнения губы, бедняга ни с того ни с сего принялся расхваливать шелковые бабьи задницы и жаловаться на судьбу. Блюм ничего не понял. Он ожидал услышать совсем другое, и потому ткнул парня кулаком в плечо. Охранник заскулил от страха.

– Ну, рассказывай, гнида! Кто бросил тебе Эталон через хомут? Кто подбил тебя на это?

Илья Борисович сейчас лишь играл ярость. Было необходимо подавить волю охранников, открыть двери к их потаенному. Блюм не сомневался, что сумеет до дна выпотрошить их.

Блюм схватил охранника за грудки и с силой тряханул. Из-за пазухи у охранника выглянул край измятого глянцевого листа.

– Это что такое? Так вот ты чем на посту занимаешься? – зарычал Блюм, разглядывая соблазнительную бабенку.

Охранник всхлипнул, глаза его наполнились слезами. Испуганно глядя на Блюма, парень заныл о том, что сладенького ему в жизни почти никогда достается, что он только хотел немного побаловаться.

Блюм брезгливо посмотрел на журнальную фотографию. Эта девка не то в желтом, не то в оранжевом купальнике делала попытку снять его с себя.

– Дешевка! – ухмыльнулся Илья Борисович…

И вдруг понял, что уже видел сегодня нечто подобное.

«Но что? – подумал он. – Девку? Купальник? Купальник… Нет; вот это оранжевое пятно! Я его сегодня уже где-то видел. Да-да, этот дикий, будоражащий цвет. Но где?»

Илья Борисович вызвал Аптекаря.

– Может, доза мала? – спросил он замеревшего на пороге фармацевта.

– А что, не признаются? – хитро улыбнулся Аптекарь.

– Несут всякую чушь.

– Ну, значит, не они. Им вкололи по полной форме. Больше нельзя – откинутся!

– Значит, не они, – задумчиво сказал Блюм. – Понимаешь, какая штука. «Зверь» настаивает на том, что Эталон из здания не выносили. Но его здесь нет. Это уже точно! Как тогда он исчез? По воздуху? Взял и улетел? Но тогда охранники непременно должны участвовать в похищении. Ведь если слиток перебрасывали через хомуты, его еще нужно было ловить! А иначе-то как? – Илья Борисович вопросительно посмотрел на улыбающегося Аптекаря.

– На крыльях, шеф, – усмехнулся Аптекарь. – Пойду что-нибудь поем.

– Иди-иди… Значит, на крыльях. На крыльях, хм, – задумался Блюм. – Как ты сказал? – очнувшись, переспросил Илья Борисович пустоту и рассеянно посмотрел на испуганных охранников. – А ну, вон отсюда! – рявкнул он и бросился к парням, чтобы побыстрей вытолкнуть их за дверь. Они мешали ему сосредоточиться.

Схватив за шиворот сладострастца, который прижимал к груди измятую журнальную страницу, он еще раз подумал, что сегодня днем уже видел это рыжее пятно.

– Откуда у тебя эта девка, идиот? – спросил Блюм охранника. Не в силах произнести ни слова, охранник заплакал. – Тебе ее кто-то дал? – прохрипел Блюм, выталкивая всхлипывающего охранника за дверь.

– Он был… – тоненько проскулил охранник, – в желтых ботинках.

Сладострастца тут же подхватили парни из Службы безопасности и повели спать. После процедуры Аптекаря клиентам следовало хорошенько выспаться, чтобы ничего не помнить впоследствии.

Илья Блюм плотно закрыл дверь кабинета.

Теперь у него было несколько любопытных фактов и совпадений, из которых могла сложиться интересная комбинация.

Во-первых, как раз в тот промежуток времени, когда пропал Эталон, проводилось плановое проветривание лабораторного корпуса, и, естественно, вентиляционные окна были открыты. И как он выпустил это трехминутное открывание вентиляционного окна из виду?

Во-вторых, в качестве носителя Эталона могли быть не человеческие руки, а… крылья. Некая подъемная

сила.

В-третьих, вопрос об участии охранников в похищении после допроса можно было снять. При условии, что хотя бы один из них занимался на посту чем-то посторонним. Но как раз один из них наверняка отвлекался. Тот самый, с голой девкой за пазухой!

И, наконец, последнее…

Это последнее было самым любопытным и неожиданным, и его Илья Борисович приберегал на крайний случай, если комбинация вдруг не будет складываться.

Потирая от нервного возбуждения ладони, Блюм вызвал к себе мальчиков.

– Срочно предоставьте мне информацию об оборудовании, которое имеется в Лабораторном корпусе. Здесь, кажется, есть инертные газы? – Блюм строго посмотрел на мальчиков.

– Не только, – ответил кто-то из них. – Еще кислород…

– Вот-вот. Пять минут хватит?

Илья Борисович ощущал себя гениальным математиком, шаг за шагом доказывающим теорему Ферма.

Через две минуты мальчики положили перед Блюмом выведенную с компьютера информацию. В нетерпении пробегая по строчкам глазами, он воскликнул:

– Вот то, что нужно! – и радостно хлопнул в ладоши. – Значит, все эти газы находятся именно в лаборатории второго этажа?

– Да. В аппаратной, в баллонах.

– Отлично. А теперь скажите, резиновые перчатки имеются у всех сотрудников лаборатории?

– А это зачем? – улыбаясь, спросил один из мальчиков.

– Скоро поймешь, губошлеп, – криво усмехнулся Блюм.

– Должны быть у всех. Вот тут, в журнале контроля, зафиксировано, что некоторые сотрудники лабораторий иногда проходят через хомуты в резиновых перчатках.

– Почему?

– А кто их знает. Прямо в раздевалке надевают.

– Сегодня были такие?

– Да.

– Кто именно?

– А вот, можно посмотреть по журналу.

– Ага, – сказал Блюм, пробежав глазами утренние записи. – Вот что… – здесь Илья Борисович помедлил, – вызовите ко мне Томилина. Пусть пока подождет в приемной. Я его скоро позову.

17

Двумя часами раньше Бармин торопливо шагал по переулку Буферной зоны. Не позже чем через четверть часа он должен был стоять во дворе серого трехэтажного здания со стороны кирпичной трубы. Но попасть туда он мог, только перебравшись через забор в укромном тупичке, заваленном всяким мусором.

Двадцать минут назад Бармин продрал глаза на заднем сиденье своего УАЗа в гараже Объекта.

Всю ночь парню снились кошмары: погони, стрельба. Какой-то одноглазый циклоп пытался его задушить. Задыхаясь, Бармин бегал от циклопа, спускаясь все ниже и ниже, до тех пор пока его не обступила тьма. И циклоп был все время где-то рядом: он горячо дышал ему в затылок, и Бармин с ужасом ожидал, что вот-вот острые зубы одноглазого вопьются в его шею. Еще чуть-чуть, и Бармин бы умер от ужаса…

Удары кувалды вернули его к действительности. Страшно хотелось пить.

«Не надо было мешать водку с пивом! – скорбно думал он, сплевывая горечь под колеса автомобиля. – Вот всегда так: пока не нагрузишься до поросячьего визга, не угомонишься! Надо бы опохмелиться. У меня где-то была бутылочка…»

Внезапно его мутноватый, как бутылочное стекло, взгляд уперся в отпиленный приклад винтовки. Это был приклад его мелкашки!

И тут он вспомнил все. Вспомнил и посмотрел на

часы.

– Надо спешить! – просипел Бармин и стал собираться…

Шагая вдоль бетонного забора, он еще раз посмотрел на план и спрятал его в карман.

«Тупичок должен быть за поворотом!» – подумал он и услышал грохот компрессора.

В тупике трудилась бригада рабочих. Четверо разбивали отбойными молотками полуразрушенную бетонную плиту, вероятно для того, чтобы заменить ее новой. У забора сидел человек в камуфляжной форме с автоматом на коленях – страж порядка.

Увидев удивленно смотрящего на забор лохматого парня, охранник лениво поднялся и, сделав знак рукой, не спеша направился к нему.

Бармин юркнул за угол и побежал, стараясь скрыться за следующим поворотом прежде, чем охранник появится на улице.

«Он говорил, что перелезть через забор можно только здесь! – думал Бармин, переводя дух уже за углом. – Все правильно: забор ниже, да и людей почти не бывает. Но здесь теперь нельзя! Словно кто-то знал, что я собрался к науке в гости. А не провокатор ли тот дядя? Послал меня, а сам… Нет, ерунда! Ладно, что-нибудь придумаем! – размышлял Бармин, любивший приключения не меньше, чем выпивку в хорошей компании. – И все же… я ему не снайпер! – невольно подумалось, когда его локоть вдруг уперся в обрез, спрятанный под курткой. – А если промахнусь?!»

Еще ночью, когда пьяное возбуждение вечера исчезло, он решил не приходить сюда, посчитав разговор в рюмочной наваждением.

– И чего я только согласился? – бурчал он себе под нос, пересекая очередную улицу. – Что мне, в Поселке приключений не хватает?

Он стремительно обходил бетонный забор по периметру, ища удобное место. До назначенного времени оставались считанные минуты.

В этом квартале Буферной зоны было оживленно. Проходчики и горные мастера, бригадиры, технологи и литейщики спешили расслабиться – пропасть в хмельном угаре до начала рабочей смены. Их набрякшие лица были сосредоточены.

Даже здесь, в Буферной зоне Объекта, где можно было на несколько часов забыть о рабском труде шахты и не вдыхать раскаленный жар плавильной печи, где было столько рюмочных и пивных, они не могли отключиться, сойти с марафонской дистанции медленно убивающего труда, когда, как километры, накручиваешь рабочие смены, думая лишь о том, что в конце концов тебя рассчитают и ты отправишься на Материк… умирать.

Встречные бросали на Бармина тяжелые взгляды, насквозь прошивая его тупым безразличием. Многие из них были уже пьяны. Но даже пьяные, они не могли забыть о предстоящем им завтра.

Бармин вспоминал вчерашний разговор в рюмочной…

– Если они тебя с этим поймают, – говорил муж чина, глядя в сторону, – ты – покойник! Да и я тоже… Но у тебя должно получиться! И у всех нас появляется шанс спастись! Понимаешь? По крайней мере надежда!

Плотно сжав губы, мужчина в упор смотрел на Бармина.

– А ты думаешь, этой толпе нужно твое спасение? – усмехнулся уже изрядно захмелевший Бармин. – Ты глянь на них. Это же морские свинки! Скот и тот мычит, когда его гонят на бойню, а этим – все равно.

– Что ты про них знаешь!.. Ладно, вернемся к нашему делу. Ты должен пробиться на Материк.

– Поскольку ковра-самолета у меня нет, – Бармин хохотнул и покачал головой, – придется махнуть через тундру на своих двоих. Верст двести одолею, а что потом? Евражек ловить и шашлык делать? Нет, тут надо волчарой быть, так сказать, коренным жителем тундры. А человеку здесь хана. До первого жилья тысячи полторы верст… Можно, конечно, раздобыть колеса. Но где взять топливо? Больше ста литров мне не дадут, да и то спросят зачем. А тут ведь не сто и даже не пятьсот литров понадобится. Тут счет идет на бочки. Так что…

– Слушай меня, – приглушенно заговорил мужчина. – О тысячах верст ты верно сказал. Но есть более короткий путь. Можно добраться до железной дороги. Это верст триста-четыреста строго на юго-запад.

– Я в этих местах давно, больше десяти лет, но ни о какой железной дороге не слышал. Да и на карте ее нет!

– Верно, на карте нет. Нет, потому что дорога засекречена. По ней доставляют сырье для закрытых объектов ВПК на Материке. Я всегда знал, что она там есть, должна быть. Ведь не по воздуху же привозить эти тысячи тонн руды?! И однажды увидел ее!

– С высоты птичьего полета?

– Угадал. На космических снимках. Мне их показывать не должны были. Секретные… Но уж очень было надо, чтобы проследить одну геологическую структуру. В общем, взглянул одним глазом… Так вот, я думаю, что это обычная двухколейная дорога, оставшаяся со времен освоения Крайнего Севера первыми комсомольцами с лагерными номерами на робах. И дорога эта действующая, поскольку комбинат на Материке все еще работает. Я это точно знаю. Значит, сырье до сих пор туда возят. Если не собьешься с курса, непременно выйдешь на железку…

– А если очередной состав пойдет только через неделю или через месяц? – усмехнулся Бармин, считая, что разрушил замысел мужчины.

– Нет. Составы идут раз в три дня или что-то вроде этого. И вот почему. Это были два снимка, сделанные один за другим через три дня. И на обоих дешифрировались железнодорожные составы. На снимках, кстати, было указано и время, правда, московское… Скажи честно, ты ведь мечтаешь смыться отсюда?

– Я-то что! А вот ты почему до сих пор здесь?

– Я тут еще нужен, – улыбнулся мужчина. – И потом, живым меня отсюда не отпустят.

– А меня? – ухмыльнулся Бармин.

– Тебе что! Ты – не местный. Сегодня здесь, а завтра там, у себя в Поселке… Если доберешься до железки, – мужчина вновь говорил вполголоса, – и пробьешься на Материк, доставь посылку в Питер, одному человеку. Надеюсь, он будет на месте. Должен быть. Ты запомнил, как его найти? Имени его сказать не могу, потому что, если тебя сцапают, то все из тебя вместе с жилами вытянут. Отдашь ему сверток, скажешь, что от меня. Там будут нацарапаны кое-какие цифры, а выводы он сам сделает. И никуда не ходи. У «JJ» везде свои люди! Высунешься – тебе конец! Это дело можно раскрутить только через прессу. Власти его непременно замнут, а всех причастных в порошок сотрут. Только скандал сможет рассекретить Объект и дать нам шанс… Сделай, как я сказал, и ложись на дно. Имей в виду, как только разразится скандал, люди из «JJ» начнут тебя искать… Ты даже представить себе не можешь, какую бомбу повезешь на Материк!

18

«Наверное, дело было так, – Глеб пытался восстановить последовательность событий того вечера в чебуречной. – Юрий и тот, четвертый, изрядно выпившие, вышли поздно вечером из чебуречной, и на них напали. Несомненно, те самые охранники. Эти ребята не могли так просто отпустить их. Они избили обоих, Юрия и его приятеля. Нет… Не так. Ведь приятель не явился в милицию, чтобы заявить о нападении. Значит, этот драчливый „четвертый” ушел от них или они его упустили и всю злость переключили на Юрия, но перестарались – забили насмерть. Уже мертвого они отвезли его на окраину и сбросили с моста в реку. Кстати, материалы из его сумки они могли где-нибудь выбросить. А тот драчун, приятель из Сыктывкара, в этот момент ехал в аэропорт, ничего не подозревая…

Стоп! Приятель из Сыктывкара!

Не тот ли это парень, который некогда учился с Юрой в университете? Он, кажется, поехал по распределению куда-то в Коми. Значит, мог попасть и в Сыктывкар… Как же его звали? Кажется, Валера. Валера по прозвищу… Бандит. Точно, Бандит!»

Гардеробщик бросил ему на плечи плащ, и он вышел на улицу. Уже стемнело. По причине непрекращающегося дождя на улице было пустынно. Одиночные прохожие спешили спрятаться от непогоды. Мысли путались в голове Глеба. В конце концов всплыть на поверхность должно было главное.

Надо ехать в гостиницу. Там остались вещи…

Ах да, он обещал позвонить Ошоту и забрать прах Юрия!

Накинув на голову плащ, Глеб подбежал к телефонной будке. Когда он набрал номер потрошителя, на том конце провода моментально сняли трубку. Прозектор словно ждал звонка.

– Да-да, Глеб джан! А я тебе в гостиницу звоню! Слушай, дорогой, покупай коньяк, только настоящий армянский, и приезжай ко мне, я все уладил! – Голос Ошота сорвался на фальцет.

– Что все? – рассеянно спросил Глеб, думая о том, что услышал от официанта.

– Как что?! – удивился Ошот Хоренович. – Ты же сам хотел прах покойного? Я подготовил. Можно забирать… – прозектор волновался: он словно боялся, что Глеб, не выслушав его, положит трубку. – Тебе далеко ехать?

– На такси минут пятнадцать.

– Давай, дорогой! Я тут ради тебя горы свернул!

– Хорошо, сейчас приеду, – вяло ответил Глеб и повесил трубку.

Что это он так беспокоится о прахе? Ему-то какое дело? Или этот потрошитель – альтруист, чтобы сворачивать горы ради чьего-то там пепла?

Молодая женщина, почти девчонка, спасаясь от упругих дождевых струй, срывающихся с крыши, с визгом бросилась с тротуара в телефонную будку, где стоял Глеб. Сбросив с хорошенькой головы капюшон, она игриво спросила:

– Можно?

– Что можно? – не понял Глеб, с рассеянной улыбкой глядя на миловидное лицо.

– Постоять с вами. Насквозь промокла!

– Стойте! – Глеб немного посторонился.

– Спасибо! – мило улыбнулась девица и тут же прижалась к Донскому, не сводя с него плутоватых молодых глаз и словно говоря: «Правда, хорошенькая? Нравлюсь? Нравлюсь! Я не могу не нравиться!»

Донской улыбнулся и молча предложил девице свою согнутую в локте руку. Девица тут же обеими руками обвила ее.

– Меня зовут Вероника! – продолжая с интересом разглядывать Донского, сказала она. – А тебя?

– Глеб Александрович, – усмехнулся Донской и, видя, как девица удивленно подняла брови и надула губки, добавил: – Но можно просто Глеб!

– Куда пойдем? – деловито заговорила она, по-хозяйски беря ситуацию в свои руки. – Тут рядом есть прикольныи подвальчик: совсем не дорого и уютно, не то что в этой чебуречной. Я страшно хочу есть! – Ее глаза блестели. – И пить! – добавила она, обнажая крупные зубы.

– Мне надо к прозектору, – улыбнулся Глеб.

– К прозектору? – сморщилась Вероника. – Фу, противный!

19

Дождь лил как из ведра. У светофора стояли двое: он и она.

– Слушай, не ходи ты туда, пойдем лучше ко мне, – говорила она, прижимаясь к нему и вытягивая губы для поцелуя. Из-под шелкового платочка, повязанного у нее на шее, выбивались синие пятна кровоподтеков. – Что ты в него вцепился? Да пошли ты его и всю эту канитель!

– Сначала пусть отдаст, что должен!

– Он что, обязан тебе?

– Согласился, значит, обязан! Баков на сто я его опущу! – зло усмехаясь, говорил он, и теплые струи текли по его сухощавому угреватому лицу.

– Думаешь, он даст? – с сомнением спросила она, пряча от дождя лицо у него на груди и ежась в своем легком дождевике.

– А куда ему деваться!

– Дурак! – крикнула она. – Он тебе не будет платить! Я бы не платила!

– Будешь жадничать, потеряешь все! – насмешливо сказал он. – Он это понимает. Там такие дела творятся, такие бабки крутятся! Я буду дураком, если не воспользуюсь!

– Знаешь, ему дешевле сделать так, чтоб тебя вообще не было!

– Конечно, легче! Кто же платить хочет?

– А я бы на его месте… грохнула тебя!

– Не сможет! – засмеялся он. – Клятву Гиппократа давал!

– Ну и что ему клятва? Он ею себе давно задницу подтер! Ну и пусть они там дела крутят! Тебе-то какое дело? Ты же еще не покойник!

Ошот Хоренович положил трубку.

– Все, едет! – прозектор был взволнован. – Минут через пятнадцать будет.

– Он питерский? – Мужчина с гладким спокойным лицом спортсмена насмешливо смотрел на Ошота Хореновича, который не знал, куда ему деть свои пухлые руки с волосатыми пальцами. Этот насмешливый взгляд холодных глаз волновал его много больше, чем новенький ланцет или вдумчивое лицо жмура.

– Приехал из Питера, а загар южный. Загадочный субъект! И очень настойчивый: впился в меня, как майский клещ, развел тут целое следствие. Он что-то пронюхал о том покойнике. Помните? С костюмом у него, понимаете, неувязка. Говорит, в морг его в синем костюмчике доставили, а матери для опознания предъявили коричневый. Санитар ему об этом, видите ли, рассказал. Санитар этот – алкаш! Наврал ему с три короба за бутылку, а он и уши развесил. Я, честно говоря, как мог, разубеждал его. Думаю, он в конце концов согласился со мной. Отдам ему прах – и закрою это дело! Пусть успокоится! – говорил Ошот Хоренович, энергично размахивая руками.

– Успокоится? – усмехнулся гость прозектора. – Нет, он не успокоится. Кстати, кем питерский приходится тому, в костюмчике? Родственником?

– Говорит, что брат. Вот и пусть прах забирает.

– Прах… – Мужчина ухмыльнулся и встал.

Он был почти двухметрового роста и весьма плотного телосложения. Даже массивный Ошот Хоренович казался рядом с ним школьником.

– Знаете, у меня еще одна проблема образовалась, – робко начал прозектор, уважительно глядя на мужчину, который по-барски строго приподнял брови. – Один человек, так, сявка привокзальная, наехал на меня. Шантажирует! Выкопал что-то о левых кремациях. – Ошот Хоренович вопросительно посмотрел на мужчину, бесстрастный взгляд которого был устремлен на него. – Он как раз собирался… Я думал, раз мы делаем общее дело, – прозектор закашлялся, понимая, что сказал глупость, – то вы не могли бы меня оградить? – Тут он окончательно смешался и опустил глаза под насмешливым взглядом гостя, выдавив из себя напоследок: – Это ведь ваша прерогатива!

– Во как ты говорить умеешь! – усмехнулся гость. – Кстати, прошло уже пятнадцать минут, а его все нет! Я тут уже полтора часа. Не слишком ли много чести для одного сайгака?

– Сайгака? – испуганно переспросил прозектор. – Вы имеете в виду…

– Я имею в виду общее дело, как ты выразился. Не волнуйся, скульптор. Дыши ровнее. Мы тебя в обиду не дадим. Ну, где же он? – Глаза гостя метали искры.

Прозектор, бледнея, подбежал к окну и, взглянув на часы, уставился на дорожку, ведущую к патологоанатомическому отделению. Дождь барабанил по карнизу. Люди с открытыми зонтами и целлофановыми пакетами над головами спешили найти себе убежище.

– Идет! – просипел Ошот Хоренович. – Вон тот, в длинном плаще, с непокрытой головой. Только это, вы уж… – зашептал хозяин, с мольбой глядя на гостя.

– Светловолосый?

– А пес его знает!

– Кто-нибудь еще остался в отделении? – спросил мужчина, не глядя на прозектора, который все никак не мог решиться сообщить гостю еще что-то и только растерянно хлопал глазами.

– В этой половине никого. Кстати, вымогатель этот… – решился наконец прозектор, но гость не дал ему договорить.

– Потом, – буркнул он. – Приготовь свое хозяйство. Один справишься с утилизацией?

Ошот Хоренович ухмыльнулся, давая понять гостю, что уж в этих-то вопросах он профессионал.

Глубоко сунув руки в карманы, мужчина вышел из кабинета и двинулся по слабо освещенному коридору к выходу. Внезапно входная дверь с шумом распахнулась, и в помещение ворвался мужчина в промокшем плаще. В полумраке его было трудно различить. Виден был лишь силуэт: длинный плащ, волосы, зачесанные назад. С вошедшего обильно стекала вода, и он, отфыркиваясь, раздраженно стряхивал ее с плеч и головы.

Гость Ошота Хореновича не спеша двинулся навстречу. Поравнявшись с этим насквозь промокшим посетителем, он вытащил из кармана плаща руку и, приставив ко лбу скорей удивленного, нежели испуганного мужчины пистолет с глушителем, изрек: «Прощай, сайгак!» После этого он нажал на курок, на лету подхватывая уже мертвое тело.

Гость бросил труп на каталку и накрыл его плащом, предварительно снятым с убитого.

Ошот Хоренович вздрогнул: на пороге вновь стоял его гость.

– Он в предбаннике. Действуй, скульптор! Да, я там в коридоре немного набрызгал. Кстати, санитар тот сейчас здесь?

– Платон? Нет, с половины дня ушел. Лыка, подлец, не вязал! – крикнул прозектор и вдруг испуганно замер. – А зачем он вам?

– Адресок его мне запиши, – сказал гость и, получив от прозектора листок с адресом, неспешно направился по коридору к выходу, вполголоса бормоча: – Смена костюмов ему не понравилась! Сайгак!

– При чем здесь костюмы? – недоуменно пробормотал прозектор и замер, смотря перед собой круглыми, полными паники глазами.

Хлопнув себя ладонью по ляжке, Ошот Хоренович выскочил из кабинета. Подойдя к каталке, на которой лежал труп, он осторожно отбросил плащ и вгляделся в худое лицо покойника.

– Ну что, получил свою сотку? – мстительно прошипел прозектор покойнику, достал из тумбочки заранее подготовленную простыню и, расправив ее, накрыл тело.

Надо было поспешить с утилизацией. Но прежде необходимо было позаботиться о чистоте. Ошот Хоренович вышел в коридор, добавил света и принялся стирать с линолеума капли крови.

20

Кроме обреза у Бармина под полой промасленной куртки была с собой кошка с куском капронового фала.

Обходя бетонный забор, он все еще надеялся найти в нем брешь. Внезапно его остановили трое парней в камуфляжной форме. Не давая схватить себя за куртку, дабы не обнаружить запрещенное к ношению на Объекте огнестрельное оружие, он сунул свой пропуск в нос молодцам и приветливо улыбнулся.

Это был постоянный пропуск в Буферную зону. Специалисты из Промзоны имели сюда лишь разовые пропуска и перед посещением местных «заведений» были вынуждены томиться под пристальным взглядом начальника режима Промзоны, выписывавшего эти бумажки в качестве поощрения лучшим. Пропуск устроил Бармину Береза, бывший в приятельских отношениях с самим Блюмом.

Времени уже не осталось… Беспомощно озираясь по сторонам, Бармин замер на одном из перекрестков.

«А может, прямо тут попробовать? – мелькнуло у него в голове. – Время-то почти вышло!»

Дрожащей рукой он нащупал под курткой кошку… но тут же на перекрестке появились люди. Нервно улыбаясь, он принялся насвистывать мотивчик модного шлягера, привлекая к себе еще большее внимание.

Бармин нервничал. У него дрожали колени. Время стремительно убывало.

«Сцапают меня тут! – лихорадочно размышлял он. – Скрутят. Вон уже все косятся! Надо уходить. Нет, я не смогу. Пусть мужик не обижается. Что я ему, обязан, что ли? Если меня возьмут здесь с оружием – мне не отвертеться. Отправят на Пионерский к специалистам, а там… Нет, мужик, извини! Своя рубашка ближе к телу! И чего я только сюда притащился?! Вот и мелкашку свою загубил! Прощайте, гуси-лебеди вместе с куропатками!»

Привалившись спиной к бетону, он все отчетливей понимал, что не может оставаться здесь более ни минуты.

– Гори оно все огнем! – буркнул Бармин себе под нос и выругался.

Спасаясь от растущего в нем чувства тревоги, он уже собрался рвануть к гаражу, к спасительной бутылке водки, как вдруг на перекрестке появился некто.

Скрюченный, как осенний лист, доходяга брел вдоль улицы в поисках мелкой монеты. Это был человек без паспорта, любитель дармового тепла теплоцентра и друг крыс, который обычно метров за десять сигнализирует вам о своем приближении крепнущим ароматом мерзости запустения.

На нем была грязная роба строителя и фетровая шляпа пижона. Похоже, он доживал здесь, в Буферной зоне Объекта, последние дни и даже часы, Наверняка уже сегодня его должен был задержать патруль. Задержать и отправить в Промзону. Бармин взглянул на часы.

– Хочешь заработать? – вынув из кармана деньги, весело крикнул он доходяге, тут же подковылявшему к нему.

– Шутишь? – В мутных глазах доходяги вспыхнули огоньки. – От такой суммы у меня стынет кровь в жилах! Я весь просто леденею!

– Я серьезно, приятель. Только давай быстро!

– Что надо?

– На той стороне улицы устроить потасовку. Слабо? – скороговоркой говорил Бармин, разглядывая доходягу и мучительно размышляя: стоит ли доверять этому синяку?

– Потасовку, то есть драку? – бродяга вырвал деньги из руки Бармина.

– Желательно драку, причем с криком и руганью. Так, чтобы никто из идущих по улице не остался равнодушным! – нервно хохотнул Бармин, взглянув на часы.

До назначенного времени остались секунды.

– А можно без мордобоя, но чтоб никто не остался равнодушным?

– А разве можно без мордобоя развлечь толпу? – Глаза Бармина блуждали поверх головы доходяги. Секунды истекали…

– Можно! Плевое дело! – обрадовался доходяга.

– Но это еще не все, – улыбнулся Бармин и вытащил из кармана бумажник. – Понадобится вторая потасовка. За нее столько же получишь! В общем так: устроишь бучу и мотай, когда увидишь, что я через этот забор перемахнул. Но минут через пять чтоб опять здесь был. Я обратно полезу. Как якорь на заборе увидишь, так начинай по новой бузить!

Бармина трясло, как в ознобе. Уже миновал тот момент, когда он должен был стоять за забором. Драгоценные секунды убежали вперед, оставив его в смятении: уже поздно или еще успею?

Но лихорадка действия брала свое.

Сама судьба властно схватила его, как слепого котенка, за шкирку, и, оторвав от тепла рабской зависимости, швырнула туда, где каждый шаг мог стать роковым, но где царил воздух свободы.

– Скажи, парень, зачем тебе через забор? – недоумевал доходяга. – Что-нибудь украсть?

Он придвинулся поближе к Бармину и сделал заговорщицкое лицо.

– По малой нужде!

– Ну ты даешь! – развел руками повеселевший доходяга. – Я и большую здесь справляю! А он за забор по малой лезет! Вот что, хошь я на перекрестке присяду?

Доходяга, осмотревшись, перешел улицу и принялся расстегивать штаны. Пешеходы остановились и удивленно повернули головы к присевшему на корточки человеку.

Трясущимися руками Бармин извлек из-под куртки кошку и закинул ее на забор. Упираясь ногами в бетон, он в три шага достиг его верхушки и прыгнул вниз вместе с кошкой.

Не успев добежать до бочек, где ему надлежало ожидать появления из вентиляционного окна бомбы, Бармин увидел ее.

Нечто плавно вылетело из круглого отверстия и, набирая скорость, устремилось к забору вверх по наклонной. «Бомбу» несли воздушные шары или что-то вроде этого.

Выхватив из-под плаща обрез, он тут же выстрелил… и промахнулся. Шары неумолимо несло в сторону улицы. Для следующего выстрела уже не оставалось времени.

Дослав дрожащей рукой патрон в патронник, Бармин тут же от живота выстрелил. Прицелиться он уже не успевал – шары вылетали на улицу. Бомба продолжала свое стремительное движение к забору, но только теперь по нисходящей траектории: один Шар лопнул. Водила привстал на цыпочки: высота, на которой летела бомба, была значительно выше забора.

И все же, металлически шмякнувшись о бетон, бомба свалилась в лабораторный двор, увлекая за собой шар.

Тяжело дыша, Бармин поднял с земли бомбу. Это был сверток. Развернув его, он удивленно взглянул на содержимое, затем сунул в карман. Ощущая дрожь в коленях, Бармин бросил кошку, и, вцепившись в веревку, влез на забор.

На улице уже собралась толпа.

Кого-то били.

Бармин ухмыльнулся, узнав скрюченную фигуру.

«Молодец! – подумал он. – Хорошо отрабатывает!»

Бармин спрыгнул на тротуар позади зевак, наблюдавших за представлением. Те лишь покосились на него. Потасовка с жалобными стонами жертвы и рычанием палачей была им по вкусу.

– Что дают? – спросил Бармин, нагловато улыбаясь и показывая глазами на толпу.

– Убивают!

– За что?

– А какая разница… Уже минуты три!

– Тогда надо помочь!

Толпа плотным кольцом обступала доходягу. Отдельные энтузиасты заплечных дел в охотку обрабатывали его, крепко прикладываясь сапогами к обмякшему телу. Бить могли бы и сильней, но бить сильно имели право только патрули.

Бармин едва протолкался к доходяге, который жалобно охал, защищая от ударов голову.

– Вот я тебя и нашел! – грозно заорал Бармин. – Спасибо, братва, что задержали! Хорош, оставь его, теперь он никуда не денется.

Экзекуторы изумленно посмотрели на лохматого парня, несколько поубавив энтузиазм.

– В чем дело? – недовольно спросил один из них: ему хотелось еще разик поддеть сапогом вонючку под ребра.

– Ничего страшного! – бодро ответил Бармин. – Этот синяк вытащил у меня в отряде все радиоактивные источники из приборов: три кобальта и один кадмий! – вдохновенно врал он. – Вытащил и проглотил! Думал, умрет, как от цианистого калия. Умрет-то он умрет, да только не сразу! Сначала фонить будет, как ядерный реактор.

– Фонить? – испуганно переспросил главный экзекутор в добрых сапогах с подковками.

Остальные члены «зондер-команды», побледнев, стали перешептываться.

– Да, рентген на сто. Кстати, не подходите к нему близко!

– То-то я думаю, чего это он гадить посреди улицы собрался! – забормотал главный экзекутор и попятился назад, раздвигая толпу. – Все ясно: радиация назад просится!

– Да нет! – серьезно сказал Бармин. – Просто передумал умирать. Однако поздно, дядя! Ты уже труп! – обратился он к доходяге. – Походишь еще часа три-четыре, а там…

Толпа бросилась врассыпную.

– Не бойтесь! – кричал им вслед Бармин. – Возможно, вы не получили дозу! А его мы закопаем вместе с отходами! Зуб даю!

Стараясь как можно дальше уйти от злосчастного перекрестка, Бармин бежал по переулкам жилого квартала и буквально волок за собой потерпевшего. На первом же повороте они напоролись на патруль: Бармин едва не опрокинул стража порядка на тротуар.

– Стоять! – завопил удержавшийся на ногах парень и наставил на беглецов дуло автомата.

Бармин тут же предъявил патрулю свой пропуск. Затем, кивнув на сжавшегося в комок доходягу, усмехнулся:

– Этот утиль со мной!

– Зачем он тебе? – возвращая пропуск, спросил патрульный. – От него же дерьмом несет!

– Для коллекции, парни!

– А чем мы, если не секрет, занимаемся? – вежливо спросил патрульный Бармина, волком поглядывая на доходягу.

– Чучела набиваем! – бойко отрапортовал Бардин. – Этого ватой набью: пусть ворон гоняет!

Ворон? – усмехнулся патрульный.

В этот момент у него на поясе заработала рация. Динамик что-то отрывисто пролаял, и патрульный, бросив на доходягу презрительный взгляд, быстро пошел вперед. Его товарищи направились следом.

– Никак за тобой пошли? – улыбнулся Бармин. – Может, догнать их и сдать тебя?

Он радостно засмеялся. У него сегодня все получалось.

Взмокший от только что пережитых страданий доходяга шумно выдохнул и, не обращая внимания на хохот своего избавителя, промычал:

– А куда мы, собственно, спешим, любезный?

– Ого, как ты заговорил! – хохотнул Бармин. – Я же обещал населению тебя закопать! Вот и пойдем куда-нибудь поглубже, под землю. Я тебя стаканчиком угощу. Все меньше вонять будешь.

– Весьма благородно с твоей стороны.

Они быстро удалялись от опасного перекрестка. Доходяга едва слышно повизгивал и держался за поясницу, но глаза его смеялись: в руке у него было столько денег, что голодная смерть отныне ему не грозила. Целую неделю! А то и две.

21

Илья Борисович колдовал над своим пасьянсом, заряжаясь азартом полицейской ищейки. Глаза его сверкали. Он даже не заметил, как в кабинет кто-то вошел.

– Шеф, – перед Блюмом вырос молодой человек, смущенно чешущий затылок, – «Зверь» предлагает нам заняться одним субъектом в связи с похищением Эталона.

– Кто он?

– Некто Артист. Свидетель опознал его.

– Артист? Не слышал… – Блюм, размышлявший над последней сводкой данных, недовольно оторвался от чтения. – Что он там натворил?

– Извините, прилюдно справлял нужду. Этот человек уже не числится ни в каком списке. Кандидат на отправку в Промзону. Не понимаю, как его до сих пор не убрали отсюда!

– Что же тогда «Зверь» так беспокоится? – спросил Блюм, задумчиво. – Здесь что-то есть!

– Да нет, ничего нет. Ну, разве что этот Артист облегчился поблизости от Лабораторного корпуса.

– Где?

– На перекрестке у забора, как раз напротив. Так вот, он присел там по нужде примерно в то же время,

когда…

– Ах вот как?! – оборвал мальчика Блюм. – «Зверь» так просто не рычит! В этом его сила! Думаешь, это чудачество опустившегося лицедея?

– Не знаю. Но его здорово побили!

Илья Борисович с сожалением думал о том, что его мальчики почему-то непременно желают доказать ему, что машина – дура, что-то вроде зубрилы-шахматиста без ума и фантазии. Но почему? Может, ревнуют? К машине ревнуют губошлепы!

– Даже побили? – Блюм усмехнулся, и глаза его сверкнули. – Он живой?

– Да. Какой-то прохожий отбил его. Напугал толпу: сказал, что Артист – рабочий из его отряда, проглотивший какие-то радионуклидные источники. Гуманист!

– Радионуклиды? Бред! А впрочем… Недурно придумано! Что-то вроде отвлекающего маневра. Где сейчас Артист и тот гуманист? – Блюм встал.

– Если хотите, я запрошу данные по этому инциденту.

– Да, непременно. Думаю, это они! Как получишь сводку, сразу мне на стол. И вот еще что. К северной стене Лабораторного корпуса, туда, где это произошло, направьте поисковый отряд. Естественно, не на улицу, а во двор. Пусть ищут!

– Что ищут?

Не знаю, идиот! – Шеф зловеще уставился на своего подчиненного. Молодой человек побледнел и опустил глаза, играя желваками. – Ну, что стоишь? Бегом марш! – рявкнул Илья Борисович.

Через двадцать минут Блюму, нервно постукивающему костяшками пальцев по столу, сообщили, что во дворе у забора не обнаружено ничего, кроме ржавых бочек, битого кирпича, россыпи окурков… и рваных резиновых перчаток.

– Вот оно! – воскликнул Блюм и облегченно вздохнул.

Пасьянс сложился.

Илья Борисович распорядился прекратить поиски Эталона в стенах института и распустить сотрудников по домам. Всех, кроме…

22

Донской все еще стоял в телефонной будке.

Нужно было ехать к прозектору за урной. Но лил дождь…

Вероника давно упорхнула из будки, зажав в кулачке зеленую банкноту. Выпросила! Этой птичке от Глеба более ничего и не надо было. Зелененькая вполне устроила ее молодую душу…

Ее имя напомнило ему давнишнюю историю.

Лет двадцать прошло с тех пор, как он, тогда еще студент, прибыл на заполярное месторождение, где заканчивалась разведка и уже начиналась добыча золота. Вожделенное «рыжье» – мелкодисперсное золото – добывалось там из рудных тел в шахтах на глубине до двухсот и даже трехсот метров. Оконтуриванием этих рудных тел и должен был заниматься геофизик Донской.

Ту странную грустную девочку лет восьми-десяти он приметил среди населения бурового поселка в день прилета. Она стояла рядом с вертолетом и исподлобья смотрела на него, растерянно озирающегося по сторонам в поисках человека из администрации.

Потом, когда он уже начал работать, она подходила к его буровой и часами простаивала у входа, глядя широко расставленными миндалевидными глазами в сумрак дощатой трапеции, где студент Донской описывал керн.

В геофизике ему места не нашлось.

Начальство «бросило» его на буровую.

– Ничего, – сказал начальник экспедиции, – когда будешь уезжать, подкинем тебе геофизических материалов. На диплом хватит. А пока нам требуются геологи на буровых. Один, понимаешь, умер, а двое уже месяц болеют…

Девочка никогда не входила в помещение, где со скрежетом работал станок и буровик с помощником таскали туда-сюда обсадные трубы. Она стояла у входа и смотрела на него. Глеб краем глаза также наблюдал за ней. Однажды, стараясь придать голосу хрипловатые нотки, он строго сказал:

– Ты меня насквозь просмотришь, и я умру. Потом резко обернулся к ней, готовый рассмеяться, и замер, увидев ее полные смятения глаза.

– Не бойся! – смягчился Глеб, понимая, что напугал девочку, но та исчезла.

После этого случая он пробовал узнать, чего же девочке нужно, но она всякий раз убегала в поселок, резво мелькая худыми лодыжками и оборачиваясь на него.

Потом он увидел ее в поселковой столовой – в вагоне-бытовке, где подавали пельмени с начинкой из колбасного фарша, прокисшие борщи из неприкосновенного запаса Красной армии и горячий хлеб. Девочка стояла спиной к нему и сжимала в руках сумку.

Глеб порылся в карманах и извлек половину шоколадки. Подойдя к девочке сзади, он присел на корточки и осторожно тронул ее за плечо.

– Привет! Держи шоколад!

Она испуганно смотрела на него и молчала.

– Ну, долго вы еще в гляделки играть будете? Вероника, чего тебе? – насмешливо крикнула баба в белом халате. – Давай банку-то!

Девочка отодвинулась от Глеба и, беспомощно хлопая глазами, протянула банку продавщице.

– Покажи, сколько у тебя денег? – Продавщица взяла из протянутой ладони смятые рубли и пересчитала. – Ясно, двойную порцию. Ну вы и едоки! Не едите, а клюете – точно птицы небесные! – продавщица засмеялась.

Наложив пельменей, она сама упаковала банку в сумку. Девочка направилась к выходу, низко опустив голову. Глеб остановил ее и насильно вложил в ладонь шоколад.

– Что вы с нашей девчонкой делаете? – нахально смотря в глаза Глебу, воскликнула продавщица. – Она ж совсем ополоумела.

– А что я делаю?

– А то, что приезжаете такие столичные да кудрявые! Наши-то мужики давно как звери ходят, а вы небось и одеколоном душитесь?

– После бритья. А разве нельзя?! – Глеб не понимал эту бабу, губы которой расплылись в непристойной улыбке.

– Прячьте его подальше. Мужики узнают – выпьют!

Потом он увидел девочку в сопках. Она брела по склону и складывала черноголовики в холщовую сумку.

Находясь от нее метрах в ста, Донской крикнул:

– Вероника! – и помахал рукой. Девочка подняла голову и уставилась на него.

– Только не убегай, – сказал он, приближаясь к ней. – Я же не лесной разбойник!

– А что, они тут есть? – пролепетала Вероника хрипловатым голоском.

– Тут нет. В лесу – есть!

– В лесу, – пропела она. – Я видела лес на картинке. Там сова, волк, лиса… И еще бабка с длинным носом.

– Баба Яга? – улыбнулся Глеб.

– Да, – покачала головой Вероника и вдруг улыбнулась. – Я лучше здесь буду жить. Вы видели море?

– Видел.

– А я не видела, – сказала Вероника. – Не успела. Папа хотел взять меня на вездеходе к морю. Наше море называется Ледовитый океан. Но он умер. Море – это когда много воды?

– Да. Там еще чайки и пароходы.

– И все?

– Нет. Еще оно шумит. – Глеб был озадачен: ему хотелось знать, как живет эта девочка. – У тебя есть мама? – тихо спросил он.

– Да, – вздохнула девочка и замолчала.

– Разве тебе с мамой плохо? – осторожно спросил Глеб.

– Маме со мной плохо. Она все время плачет и лежит. Она уже давно больная, после того, как умер папа. Сначала она кричала на папу и бросала в него тарелки, а когда он умер, заболела.

– Почему твоя мама не едет на Материк? И на что вы тут живете? У вас есть деньги?

– Дядя Илья дает деньги и консервы. Он мне и маме много подарков дарит, но мама все его подарки выбрасывает… Она говорит, что дядя Илья погубил папу. Но это неправда. Папа сам умер. Сначала лежал, а потом заснул – и все.

В поселок они вернулись вместе.

Глеб проводил Веронику до барака и вошел вместе с ней внутрь затхлого жилища: хотел взглянуть на мать девочки. Он почему-то испытывал смутную тревогу. Однако Вероника попросила его не входить в комнату, где лежала мать.

На подоконнике, рядом с пластмассовой куклой, Глеб заметил половину шоколадки, ту самую.

– Ты не ешь шоколад? – растерянно улыбнулся он.

Вероника посмотрела на него широко раскрытыми глазами, губы ее приоткрылись – она хотела что-то сказать, но так и не произнесла ни слова…

Больше он не видел Веронику: она перестала приходить к буровой. Он не встречал ее ни в столовой, ни в поселке, хотя всегда норовил пройти мимо барака, где она жила.

Через полтора месяца Глеб с рюкзаком за плечами стоял у вертолета. Через несколько минут он улетал: нужно было успеть на вечерний самолет до Москвы.

Буровики провожали его. Громко хохоча, жали руки, протягивали письма, которые уже вечером могли отправиться на Материк. Глеб чего-то ждал. Остальные пассажиры, в том числе и начальник экспедиции, уже сели в вертолет.

Винт раскручивался, буровики понемногу расходились. Уже поставив ногу на ступеньку, Глеб обернулся и увидел Веронику. Она стояла у ближайшего барака и, спрятав руки за спину, смотрела на него.

– Я сейчас! – крикнул он и, бросив рюкзак в вертолет, побежал к Веронике.

Девочка не двигалась. Глеб подбежал к ней и протянул маленькую раковину. Черноморский рапан.

– Поднеси к уху и услышишь море! – Глеб положил руку на плечо Веронике. – Ну, прощай! Станешь большая, поезжай в Москву учиться. Выучишься на специалиста, возьму тебя к себе на работу!

Вероника подняла на него свои по-взрослому грустные глаза, губы ее искривились.

– А вы не могли бы взять меня с собой? – прошептала она и достала из-за спины авоську с вещами.

– Как же я возьму тебя? А твоя мама?

– Мама умерла. – Девочка с надеждой смотрела на Глеба.

– Оставь ребенка в покое! – крикнул из вертолета начальник экспедиции. – Улетаем!

– Но она осталась совсем одна! – закричал Донской.

– О ней есть кому позаботиться! – раздраженно рявкнули ему.

Глеб повернулся к Веронике. Обеими руками вцепившись ему в рукав куртки, она смотрела на Донского во все глаза, не смахивая слез. Нагнувшись, он неловко поцеловал ее в темя, потом положил ладонь на ее вздрагивающую голову и пробормотал:

– Не плачь, я еще прилечу. Вот увидишь…

В Поселке, где он дожидался ночного рейса, к нему ни с того ни с сего пристали двое буровиков и в кровь избили его.

Всю дорогу до Москвы он думал о том, как на следующий год прилетит с подарками для Вероники, но, спускаясь по трапу на московскую землю, вспомнил, что у него есть прекрасное предложение поработать в другом конце земли. Вспомнил и грустно улыбнулся. «Надеюсь, о девочке там позаботятся!» – успокаивал он себя, садясь в поезд Москва–Ленинград с бутылкой водки в кармане.

23

Все пути в Промзону оказались перекрыты. Бармин уже успел избавиться от обреза и кошки и теперь чувствовал себя гораздо уверенней. Конечно, стоило поскорей расстаться и с этим нарушителем общественного порядка, который сполна получил за свою услугу, но доходяга мог в любую минуту угодить в лапы патруля и расколоться: рассказать о странном заказе.

– Я – Бармин, по профессии водила. Здесь проездом. А тебя, чучело, как величать? – спросил Бармин тяжело дышащего доходягу, когда они спустились в грязное заведение, где за алюминиевыми столами, заваленными немытой посудой и хлебными крошками, отдыхали после трудового дня мастера и бригадиры из Промзоны.

– Эдик. Артист!

– Больших и Малых театров?

– Нет, только Буферной зоны. А вообще-то я артист эстрады и здесь, на Объекте, оказался случайно. Да и в Заполярье тоже… Отстал от концертной труппы.

– Опоздал на самолет? – усмехнулся Бармин.

– Это смешно, но именно так и было. Слишком увлекся местным гостеприимством. Водка, коньяк, шампанское, восхищенные взгляды «товарищей жителей Крайнего Севера». Ты знаешь, что такое людская любовь и слава? Что такое толпа поклонников? Ах, как сладко ощущать себя кумиром толпы! Поклонение масс – это бальзам для израненной души артиста! Я раз десять пытался сесть на самолет, но всякий раз, прежде чем объявляли посадку, я уже был в свободном полете. Обожающие меня северяне не давали мне просыхать. С утра – Везувий в животе и небо с овчинку, потом – «лечение», а к вечеру сольный концерт маэстро в какой-нибудь закусочной по имени «Ресторан», концерт, переходящий в праздник до полной потери пульса. Так продолжалось примерно полгода. Но вскоре население ко мне привыкло, и я собрался вернуться в свою областную филармонию, но в самолет меня бесплатно не пустили… Тогда я поехал на ближайшее месторождение – подзаработать. Сезона три вкалывал, как простой работяга. На билет откладывал. Откладывал, откладывал, да только все зря: всякий раз перед отъездом расслаблялся и пропивал заначенную на билет сумму. Думаю, это – судьба. Душа не пожелала вернуться в филармонию… Даже став сезонным рабочим, я продолжал пользоваться среди населения популярностью. И все благодаря бесподобному искусству подражания! Я, парень, могу любой голос изобразить! Ну, кого?

– Черепаху Тортиллу на церемонии вручения деревянному Буратино золотого ключика от швейцарского банка! – усмехнулся Бармин.

– А ты, я смотрю, тоже артист! – радостно засмеялся Артист, обнажая мелкие темные зубы. – Давай выпьем за знакомство! На твои или на мои?

– Угощаю! Эй, дядя! – крикнул Бармин бармену, если, конечно, мрачного кочегара в черном кожаном фартуке мясника можно было так назвать, – бутылку нам чего-нибудь не очень дешевого, и разверни телик в нашу сторону. Чем там щас население травят?

– Боевиком! – сипло заметил кочегар.

– Поторопись, дядя! – точь-в-точь как бармен просипел Артист и рассмеялся.

…Часа полтора уже они сидели за небольшим столиком.

Артист был необыкновенно возбужден: он смеялся, рассказывал бородатые анекдоты и чревовещал на радость Бармину и посетителям. Чувство опасности исчезло. Казалось, вот сейчас они выпьют по последней и выйдут на улицу. Где-нибудь на окраине остановят машину, которая отвезет их в Поселок – прямо к самолету. И на следующий день они будут на Материке: Бармин – в Питере, а чревовещатель – в своей областной филармонии.

Бармин совсем забыл, что на Материк есть только один путь – несколько сот верст по тундре, а потом неделю – в товарняке, в куче дробленой руды.

– Эй, смотри, кажись, тебя показывают! – крикнули Артисту, указывая на телевизор.

На экране действительно красовалось фото Артиста и сообщались его «тактико-технические» характеристики.

– Сматывайся, парень! – шепнул размахивающему руками Артисту кто-то из посетителей. – На тебя объявили охоту!

Бармин схватил Артиста за руку и потащил…

Но тут перед ними вырос кочегар с карабином в руках. Не говоря ни слова, он двинулся на Артиста, невольно попятившегося к стене.

– Пропусти нас, парень! – сказал ему Бармин, становясь между Артистом и кочегаром.

Ни слова не говоря, бармен ударил Бармина в челюсть и, переступив через него, мешком рухнувшего на заплеванный пол, пошел на Артиста, который прижался спиной к стене, в ужасе глядя на карабин.

– Будешь стоять здесь до приезда патруля! – просипел бармен. – Мне, конечно, плевать, что ты там натворил, но за тебя назначена премия. А мне нужны гроши! Я хочу, чтобы все, кто сейчас стоит здесь, сидели, и чтобы под ногами был паркет. Эй, братва, вы не откажетесь от стульев и паркета? – спросил он притихших посетителей.

Бармин уже поднялся с пола и, вытирая руки о куртку, смотрел на широкую спину кочегара.

Самое время было исчезнуть. Но Бармин чувствовал, что Артиста ловят совсем не потому, что он «фонит». Бросать безвольного Эдика, узнавшего, откуда он взялся на Объекте, было нельзя…

Улыбающийся кочегар обернулся и просипел:

– А, проснулся… Больше не хочешь баиньки? Ну, постой тогда. Они двоих ищут. Так, может, ты – второй! Сумма удваивается! – и он загоготал, отхаркиваясь, как туберкулезник.

24

Дождь стих. Донской выбрался из своего укрытия и не спеша пошел по тротуару, надеясь поймать такси, чтобы ехать в морг.

Кажется, теперь он знал почти все. Но это все никак не складывалось в логичную картину. Чего-то важного не доставало…

Из-за угла дома навстречу ему вышли двое – даже не вышли, а выскочили, как рогатые из табакерки. Глеб посторонился, пропуская их, но эти двое остановились, перекрывая ему путь. Один, лет сорока, рыхловатый, килограммов на сто, гладко выбритый, в брюках с иголочки, блестящих башмаках и кожаной куртке, из-под которой выглядывал воротничок белой рубашки с узлом стодолларового галстука, и второй – тоже в кожаной куртке, лет двадцати пяти, высокий, под сто девяносто, с маленькой стриженой головой на длинной жилистой шее и в нелепой кепке, задвинутой на макушку.

– Служба безопасности, – сказал гладковыбритый и, нахмурив брови, решительно взял Глеба за рукав. – Пройдемте с нами.

– Безопасности чего? – спросил Глеб, смахнув его руку с плеча и проворно отступив на шаг.

Вопрос обескуражил гладковыбритого.

– Не разговаривать! – отрезал он после некоторого замешательства. – Вперед, и без шуток!

– Только с санкции прокурора. У вас есть соответствующая бумага?

Ситуация напоминала розыгрыш, первоапрельскую шутку.

Гладковыбритый обернулся к молодому, словно ища у него поддержки. Молодой тупо посмотрел на коллегу и облизал губы.

– Мы офицеры службы безопасности! – процедил гладковыбритый сквозь зубы. – Предъявим свои удостоверения в машине!

– И сынок тоже офицер? – усмехнулся Глеб. – Спорю, он не знает даже таблицу умножения. Господа, извольте объясниться!

Пытаясь выглядеть веселым и уверенным, Глеб оценивал «офицеров».

– Идите с нами к машине. Там вам все объяснят. Да стой же ты! – в раздражении зашипел гладко-выбритый и схватил Глеба за руку. – Бегаешь, как козлик!

Гладковыбритый был жирноват для роли крутого опера. Его дрябловатые щеки по-бульдожьи свешивались с подбородка, а модная стрижка была выверена до миллиметра, как у ответственного работника финансовой сферы. Кроме того, от него так щедро пахло какой-то французской «свежестью», что впору было затыкать нос. Длинный был опаснее. Пальцы его больших рук со сбитыми суставами были сжаты в кулаки.

Глеб нахмурился.

Гладковыбритый крепко держал его за руки, будто собирался надеть на них наручники.

Длинный стоял у него за спиной.

– Ну, что дальше? – спросил Глеб. Его лицо побледнело, глаза сузились.

Гладковыбритый посмотрел на коллегу и вдруг пригнулся, а Донской краем глаза зафиксировал стремительно приближающееся пятно…

25

– Томилина сюда! – крикнул Илья Борисович. – Он, бедняга, наверное, заждался приглашения. Сейчас я его развеселю.

– Перчатки при вас? – в лоб спросил Блюм Томилина, роясь в бумагах на столе. – Резиновые; голубчик, резиновые! – Илья Борисович строго посмотрел на своего главного специалиста.

Томилин удивленно поднял брови и медленно вытащил перчатки из кармана.

– А в чем дело? – недоуменно спросил он.

– Откуда они у вас?

– Оттуда, откуда и у всех сотрудников. Получил на складе.

Томилин посмотрел прямо в глаза Илье Борисовичу и улыбнулся. Главный козырь в руках Ильи Борисовича оказался шестеркой. Все более раздражаясь и неприязненно глядя на седые виски Томилина, он думал о том, с какого края подойти к этому спокойному и уверенному в себе человеку. Интуиция подсказывала ему, что надо копать дальше. Непременно! Разгадка где-то здесь, прямо под ногами, и надо углубляться до тех пор, пока не звякнешь острием железной логики о вожделенное золото правды.

Повторялась история с первым допросом. Томилин отвечал спокойно, не путаясь. Нет, он не видел, не мог подумать, не обратил внимания…

На один из последних вопросов Блюма, не выходил ли он перед обедом из лаборатории, Томилин удивленно вскинул брови и насмешливо спросил:

– Хотите доказать, что это я вынес Эталон из лаборатории?

Томилин не знал, сознался ли охранник в том, что академик незадолго до обеда приходил к хомуту, чтобы забрать журнал. Не знал, и это было единственным слабым местом его позиции. И все же он решил молчать об этом.

Блюм вышел из-за стола. Он нервничал. Пасьянс не складывался. А ведь поначалу он был почти уверен, что главный специалист и есть…

И вдруг такая мелочь – перчатки! Вот они, на коленях у подозреваемого.

«Но, может быть, он их у кого-нибудь одолжил? – размышлял Илья Борисович. – Это станет известно позже. А пока… Пока никто из сотрудников лаборатории не видел Томилина выходящим из лаборатории. Да и сам он очень уж уверен в себе. Все в этом кабинете сидят как на иголках, а он развалился хозяином… Нет, не Томилин. Не Томилин! Тогда кто? Яковчук?»

– Что ж! Сейчас пойдете отдыхать, – устало произнес Илья Борисович и обратился к кому-то из своих людей. – Вызовите Яковчука!

Поблекшим взором Блюм еще раз обшарил академика, словно надеялся найти в его облике ответ на мучающий его вопрос, и уже открыл рот, чтобы попрощаться с ним… Открыл рот и замер.

Красное от напряжения лицо Ильи Борисовича расплылось в улыбке.

Он увидел!

Он вспомнил!

Торжествующе взглянув на Томилина, Блюм подбежал к столу, черкнул что-то на листе бумаги и подозвал к себе одного из «мальчиков».

– Введи-ка в компьютер вот это! А вы, Томилин, задержитесь еще на десять минут. Маленькая формальность!

Прочитав то, что написал Блюм, молодой человек произнес:

– Ну и что?

Блюм гневно зыркнул на него, и тот моментально испарился. Дверь еще не успела закрыться, а на пороге кабинета вырос сотрудник личной охраны.

– Илья Борисович, их нашли! В закусочной на границе с Промзоной. Позвонил хозяин заведения. Артиста он держит на мушке!

– А! Это очень кстати. Теперь все должно сойтись! – обрадовался Блюм, потирая ладони и с прищуром глядя на Томилина.

– Илья Борисович, следствие затянулось, а мне завтра с утра в лабораторию. Или вы дадите мне отгул? – Томилин равнодушно смотрел на шефа.

Со стороны могло показаться, что главный специалист спит с открытыми глазами. В кабинет вошли Аптекарь и его коллега. Томилин никак не отреагировал на их появление.

– А у вас железные нервы, Томилин! – произнес Блюм. – Можно подумать, что вас обучали в спецшколе КГБ, а не в университете. Скажите, зачем вы похитили Эталон?

– Я? – Томилин слабо улыбнулся. – Зачем?! Бред…

– Ну, довольно. Вы – серьезный ученый, а занимаетесь болтовней. Это вы, мой дорогой, похитили Эталон. И я вам сейчас расскажу как!

Очень интересно! Хотелось бы знать, как это можно сделать в таком закупоренном заведении, как наше. – Но для начала снимите… ваши клоунские башмаки и передайте их мне! – Глаза Блюма сверкнули.

Недоуменно пожав плечами, главный специалист снял свои оранжевые, как куртка путейца, ботинки и, улыбаясь, протянул их Блюму.

– Ну, если вы так хотите…

Преодолевая брезгливость, Илья Борисович взял ботинки и осмотрел их.

– Вполне сносные башмаки зачем-то выкрашены. Не правда ли, странно? Такой будоражащий цвет. Точь-в-точь как… на одной соблазнительной фотографии с полуголой девицей, – Илья Борисович вытащил из ящика стола страницу с девицей в оранжевом купальнике и предъявил ее Томилину. – Совпадение? А может, психологический трюк? А вы, Томилин, и впрямь академик. Академик Павлов, экспериментирующий с собачкой. Вы довольно дурно обошлись с тем парнем-охранником. Нехорошо…

– Что вы хотите сказать? – Томилин удивленно смотрел на Блюма.

– А то, что вы подсунули эту девицу охраннику. «Он был в желтых ботинках!» – вот что сказал этот несчастный. Да, именно вы подкинули ему эту наживку. Ботинки, желтые ботинки…

Напряженным взглядом Блюм изучал обувь Томилина. Потом отложил один из башмаков, а к подошве второго приблизил свой маленький нос.

– Будьте добры, – обратился Илья Борисович к своему мальчику, – взвесьте этот башмак в ближайшей лаборатории! И сообщите мне цифру.

Томилин равнодушно посмотрел на Блюма. Лицо главного специалиста не выражало ничего, кроме усталости.

– А вы психолог! Браво! – хохотнул Блюм. – Как охранника обработали! Ну, сознайтесь, что соблазнительная девка из порножурнала – ваша работа! Что молчите? Я ведь все равно узнаю это от охранника!

– Я действительно оставил ему журнал. А он, идиот, зачем-то вырвал из него страницу, – сказал, горько усмехнувшись, Томилин.

– В самую десятку! – воскликнул Блюм. – Это я себе. Представляете, вы сейчас рассказали мне то, к чему я пришел с помощью одной только логики. Значит, ваша работа! Точно, ваша. Это я об Эталоне! – Блюм потирал ладони. – Знаете, что я сейчас сделаю? Расскажу вам, как этот человек, – Илья Борисович ткнул пальцем в Томилина, – похитил Эталон.

– Действительно интересно, – слабо улыбнулся Томилин.

– Да, для вас особенно. – Блюм выскочил из-за стола и, скрестив на груди короткие руки, принялся расхаживать взад и вперед, сосредоточенно глядя перед собой. – Незадолго до обеда вы покинули лабораторию. Конечно, никто из сотрудников этого не видел. Не видел потому, что вы вышли… из аппаратной. Как? Там на стенке имеется вентиляционная панель. Так вот, если отвернуть четыре шурупа и снять ее… Вам интересно?

– Очень. Но если можно, побыстрей излагайте ваш роман. Иначе я засну. Извините, устал.

– Не торопите меня. Я складываю пасьянс. Тут нельзя торопиться. Так вот, через образовавшееся окно вы попали в лабораторный коридор. Так?

– Допустим. Я об этом не думал. Но через это отверстие действительно можно пролезть. Эталон был уже у меня?

– Естественно, голубчик!

– Значит, я положил Эталон в карман и вылез в коридор? – Томилин усмехнулся.

– Не совсем так. Подождем возвращения молодого человека с ботинком. Мне кажется, он сообщит нам нечто интересное.

В кабинет вошел молодой человек с ботинком.

– Триста грамм! – громко объявил молодой человек и вопросительно уставился на Илью Борисовича. – Вернее, двести девяносто восемь и пять десятых.

– Это понятно, – улыбнулся Блюм, – полтора грамма он уже стоптал сегодня. Не правда ли, интересное число? – обратился Илья Борисович к Томилину. – Ваш башмак сегодня утром весил ровно столько, сколько весит Эталон! Скажете, случайное совпадение? Но, – тут Блюм перевернул ботинок подошвой вверх и обвел всех присутствующих торжествующим взглядом, – какая же это случайность, если у башмака отрезана часть подметки? Замечу, вами отрезана!

– А у вас фантазия, уважаемый Илья Борисович! – усмехнулся Томилин. – Часть каблука я действительно срезал, но лишь потому, что угодил им в кислоту. А то, что получилось триста грамм…

– Ах, вот как! – глаза Блюма сузились. – А зачем вам понадобилось красить свои башмаки? Да еще масляной краской! Какому дураку придет в голову красить вполне приличные башмаки в гадкий оранжевый цвет?

– Другой краски не было. Вам не нравится их цвет? Мне тоже! Кто же против?! Выдайте сотрудникам лаборатории специальную обувь…

– Не валяйте дурака, Томилин! Я вам не верю! Слишком много совпадений: сначала этот журнальчик с девочками, одна из которых щеголяет в оранжевом купальнике, потом оранжевые ботинки, вспыхивающие в подсознании собаки Павлова – я говорю об охраннике – той самой соблазнительной девкой из порножурнала, затем башмак с обрезанной подошвой, весящий ровно столько, сколько весит Эталон… Эти ваши оранжевые башмаки – как черный ящик иллюзиониста. – Блюм подошел к столу и устало опустился в кресло. – Вы, Томилин, пришли сегодня первым на работу. Так?

– Верно, – главный специалист устало кивнул.

– Согласно журналу, следующий сотрудник появился на КП только через пять минут. Значит, у вас было время!

– На что?

– Перестаньте, Томилин. Лучше слушайте, что было дальше. Крашеные ботинки играли в вашей пьесе сразу две роли. Во-первых, правый башмак был чем-то вроде разновесов. Ведь только проверяющие могут открыть шкаф с оборудованием, где лежат разновесы! Войдя в лабораторию, вы первым делом занялись изготовлением воздушных шаров. Да-да, шаров! Вы воспользовались резиновыми перчатками, которые наполнили их гелием.

– Но для чего? – заметно побледневший Томилин устало улыбался.

– Как для чего? Чтобы они приобрели подъемную силу, голубчик. Тут самым главным было уравновесить силу тяжести, чтобы шар – о, конечно, не с вашим ботинком, а с моим Эталоном! – мог повиснуть в воздухе. Именно повиснуть, а не прилипнуть к потолку! В этом весь фокус! Для того чтобы шар летел в потоке воздуха, его подъемная сила должна была равняться силе тяжести. Итак, используя свой чудесный башмак в качестве гири, вы накачали в перчатки нужное количество газа и оставили шары в аппаратной, под потолком. Я был в аппаратной. Там надутые шары очень легко спрятать за химическим шкафом. И достать их оттуда легко: взялся за бечевку и потянул. Итак, средства для переноса слитка были вами подготовлены. После этого вы отвернули те самые четыре винта, держащие панель, чтобы, когда придет время, быстро снять ее. Незадолго до перерыва вы вошли в аппаратную. Замечу, что сделали вы это минуты за две до очередной продувки лабораторного корпуса.

После этого вы выбрались из аппаратной и пошли по коридору. Под каким предлогом? Ну, скажем, для того, чтобы забрать у охранника свой журнал. Уверен, что именно так и было. Когда наша собака Павлова придет в себя, я поговорю с ней об этих вещах. А пока… вы идете по коридору и в руках у вас Эталон, к которому привязаны шары – перчатки с гелием. Вот-вот начнется продувка. Возможно, уже началась. Если вы разожмете руку и чуть подтолкнете слиток вверх, поток воздуха подхватит шары и увлечет их – куда? Правильно! К вентиляционному отверстию! Причем шары пронесут слиток над хомутом, так что все будет тихо. Но на пути у вас сидит охранник. Как быть с ним? Пусть у этого парня совсем нет мозгов, но ведь У него есть глаза. И он непременно увидит шары под потолком. Шары и привязанный к ним сверток. Вот в чем загвоздка!

И вот тут вам понадобились крашеные ботинки. Крашенные как раз в тот самый душераздирающий цвет – цвет купальника девки из журнала! Девка и ботинки – вот дублет, которым вы прихлопнули бедного парня! Вот соль вашего психологического опуса! Этого парня вы неплохо изучили. Утром вы сделали так, чтобы девка в купальнике попала на глаза охраннику, и при этом постарались, чтобы журнальчик остался у него. Думаю, к обеду наш клиент был уже разогрет, как сковорода.

У этого пресмыкающегося, – Блюм весело засмеялся, – глаза уже были на мокром месте, когда вы шли к нему по коридору. И вдруг собачка видит оранжевое пятно, так мучительно напоминающее ему купальник дивы. И от этого пятна ему, бедному, не оторваться. Ничего, кроме ваших ботинок, он уже не видит! А в это время под самым потолком в струе воздуха плывет наш слиток, несомый воздушными шарами. Там, за хомутом, скорость потока возрастает и шары поворачивают направо за угол – к вентиляционному окну. Их непременно вынесет в дырку!

В общем, сработали вы, Томилин, не хуже, чем Мессинг. Да что там не хуже! Гораздо тоньше. Кстати, сейчас сюда привезут вашего сообщника, верней, ваших сообщников. Один из них проходит у нас в картотеке как Артист. Опустившийся господин, но с выдумкой и известной долей артистизма! Представляете, присел на улице гадить. Совсем как дворняжка. Зачем, скажете, присел? После того как наш Эталон вылетает в вентиляционное отверстие, его необходимо как-то поймать. Вы сами сделать этого не можете, и, разумеется, у вас должны быть сообщники. Кто-то из них ловил шары. Как? Ну, скажем, подстрелил. Но для этого он должен был оказаться во дворе Лабораторного корпуса. Перелезть через забор и остаться при этом незамеченным – почти невозможно. Поэтому сообщников было двое. И один из них – Артист – отвлекал внимание прохожих. Да-да, – Илья Борисович перевел взгляд на своих растерянных мальчиков, – инцидент у перекрестка был отвлекающим маневром. Правда, каким-то вычурным. Но дело в том, что этот Артист – личность неадекватная. От него всего можно ожидать, даже такой экстравагантной выходки. Пока Артист работал, его сообщник перелез через забор и попал во двор Лабораторного корпуса. Там он и получил посылку.

– Бросайте бизнес, господин Блюм, и беритесь за перо! – усмехнулся Томилин. – Из вас выйдет романист. Конечно, деньги не те, но зато слава на века!

– Зачем же так громко: романист. Ведь это ваш роман, а не мой. Даже не роман, а пьеса. А я – всего лишь вдумчивый читатель! Сейчас здесь у нас будут сразу два артиста, и мы сыграем финал вашей пьесы. Только учтите, режиссером буду я!

Блюм поднялся из-за стола и облегченно вздохнул. Присутствующие в кабинете восхищенно смотрели на Илью Борисовича. Только Аптекарь безучастно жевал резинку, хмуро поглядывая на Томилина. Он понимал, что теперь ему опять придется воспользоваться своим саквояжем.

– Ну, не расстраивайтесь так, – Блюм по-отечески похлопал Томилина по плечу. – У вас еще будет время для покаяния. А вы неплохо знаете Фрейда! Крашеный башмак и порножурнал, что, кстати, в отношении вас, мой дорогой пуританин, ни в какие ворота не лезет, – довольно изящный этюд. Вот если б вы были полным идиотом, тогда я бы еще сомневался! Но вы совсем не идиот. Даже наоборот! Я бы сказал, вы – почти гений! Но только почти! Потому что гений в данном случае – я! Я, который разгадал ваш трюк. Конечно, не без помощи машины. Компьютер – тонкая игрушка. Особенно в паре с моей программой. Знаете, как она называется? «Зверь»! Вот и в вас мой «Зверь» вцепился мертвой хваткой. Да, умная машина, очень умная. И все же не умнее Блюма!

26

…Глеб ожидал чего-нибудь в этом роде. Поэтому он тут же напряг тело и коротким движением подал вперед голову – лбом навстречу летящему кулаку. Голова Донского оказалась на несколько сантиметров ближе той точки, куда целил длинный, и он не успел сжать пальцы.

Донской почувствовал сильный толчок в лоб и услышал краткий хруст. Длинный хрипловато вскрикнул и согнулся, взвыв от боли. Гладковыбритый остолбенел, не зная, что ему теперь делать.

Сбросив руки благоухающего «офицера безопасности» с запястий, Глеб размашистым левым боковым отправил красавчика на асфальт. Удар пришелся в скулу, и потому гладковыбритый с вытаращенными от неожиданности глазами попытался тут же встать на ноги.

Донской отскочил, потирая кулак, но, видя, что длинный, уже справившийся с приступом боли, вытащил из-за пазухи какой-то темный предмет, прицельно – сверху вниз – выстрелил своей правой в челюсть поднимающемуся моднику… А длинный уже летел на него сзади, держа в поднятой над головой руке милицейскую дубинку.

– Это и есть твоя ксива? – крикнул Донской, увернувшись от удара длинного.

Попутно он успел скользнуть краем глаза по гладковыбритому, который лежал теперь на спине, закатив глаза. Теперь инициатива была у Глеба.

Видя, что руками противника не достать, длинный пустил в ход ноги. Это было как раз то, на что Донской рассчитывал. Вместо того чтобы увернуться от летящей в голову ноги длинного, он резка поднял руку и подался вперед. Ботинок парня угодил куда-то за спину, при этом рука Глеба автоматически захлестнула ногу длинного, плотно прижав ее щиколотку к подмышке. Следующим движением Донской заступил правой ногой за ногу пытающемуся сохранить равновесие парню и коротким ударом в грудь опрокинул его на асфальт. Длинный ударился затылком о тротуар и затих.

Донской поспешил вырвать из его рук дубинку. Теперь, если нападение повторится, ему не придется сбивать кулаки в кровь. Выглянув за угол, Глеб увидел автомобиль с горящими фарами и отпрянул назад. В автомобиле находились двое, причем один из них, открыв дверь, уже выходил. Глеб оглянулся на лежащих. Длинный пробовал подняться, а гладковыбритый даже не шевелился.

Глеб подбежал к нему и ощупал его -куртку, надеясь найти оружие. Ни под мышкой, ни за поясом пистолета не оказалось. Человек из автомобиля должен был вот-вот появиться…

Донской вырвал из внутреннего кармана модника какие-то удостоверения с визитками. На одной бросились в глаза латинские буквы – «Компания JJ». Ни имени, ни фамилии.

Сунув документы себе в карман, Глеб поспешил удалиться… и налетел на стремительно вышедшего из-за угла мужчину в длинном, застегнутом под самое горло плаще и шляпе, надвинутой на глаза.

Мужчина вздрогнул и, инстинктивно сделав шаг назад, прикрыл лицо руками. Глеб отрезал ему путь к отступлению и двинулся на него, сжимая в руке дубинку. Мужчина взялся за верхнюю пуговицу плаща…

– Не успеешь! – крикнул Донской и шагнул навстречу.

27

Рентгенщик Яковчук поднялся к себе в комнату и сел на кровать. Пружины скрипнули, и в деревянную перегородку кто-то отчаянно застучал.

– Слава, сука, дай поспать! Я же тебе говорил, ходи на цырлах! – раздался раздраженный голос.

– Извини, Ильяс! Это все проклятая койка!

– Койка, койка… – заворчал Ильяс. – Брось матрас на пол и замри!

За перегородкой жил охранник с Аналитического центра. Уже несколько часов он пытался заснуть. Побег косых, неразбериха, свистящие над головой пули – одна царапнула ему макушку, – все это едва не свело его с ума. Нервы гудели высоковольтными проводами и не то что не успокаивались, а даже повышали напряжение. Ильяс уже стоял под душем, обливался холодной водой из ведра и пил настой валерьяны. Нет, ничего не помогло! О, если бы он мог выпить! Но доктора пить запретили. Под страхом смерти! И теперь Ильяс медленно сходил с ума, сгорая в пламени вихрем кружащихся видений…

Яковчук сел на стул рядом с обшарпанным письменным столом, безвольно свесив жилистые кисти рук. Сегодняшний день был слишком тяжелым. Сначала обыски, потом допросы и, наконец, прогулка в Промзону, где ему едва удалось уйти от преследования патрульной машины. Если бы не та неразбериха, которая сейчас царила на Объекте, его наверняка бы сцапали. Но количество патрулей, к счастью, было сегодня ограничено. В районе вертолетной площадки шел бой, и туда были стянуты значительные силы.

Он очнулся от забытья и, разгоняя туман дремоты, резко встал. Взяв из ящика письменного стола свою фотографию, лезвие безопасной бритвы, тюбик клея и сморщенную картофелину, он повернулся лицом к перегородке, за которой страдал охранник.

– Ильяс, ты заснул? – осторожно спросил он.

– Я тебя убью, падло! – взвыл охранник, будто все это время только и делал, что, изнывая от нервного напряжения, ждал любого шороха.

– Не сердись. У меня есть таблетки!

– Пошел ты со своими таблетками! – крикнул Ильяс.

– Да нет, ты не думай. То, что надо! Транквилизатор!

Охранник продолжал что-то кричать, а Яковчук вышел на лестничную площадку и постучал в дверь охраннику.

Дверь моментально распахнулась, и перед рентгенщиком вырос охранник в длинных семейных трусах и майке. Он весь дрожал от злости. Измученное бессонницей лицо его имело желтоватый оттенок, а красные глаза были подведены землистой краской страданий.

– Что у тебя? – взвизгнул охранник.

– Вот, держи… Четыре таблетки – и будешь в норме!

– А если сразу восемь?

– Спать будешь долго. Тебе ведь в ночь на дежурство?

– Не твое дело!

Охранник вырвал из руки Яковчука упаковку и прочитал название.

– Там внутри есть аннотация, – сказал рентгенщик, внимательно глядя на соседа.

– Здесь сказано по одной два раза в день! А, ладно! – воскликнул охранник и проглотил четыре маленьких таблетки. – Когда подействует?

– Через полчаса!

– Все, иди! – сказал охранник и принялся выталкивать Яковчука за дверь.

– Да подожди ты! Я ж тебе помочь хочу, чтоб ты не мучился! Иди, ляг на кровать!

Яковчук с улыбкой подтолкнул удивленного охранника к кровати и шагнул в комнату.

– Как помочь?

– Успокоительный точечный массаж – акупунктура. Слышал? Ну, ложись на спину. За минуту расслабишься! – тон Яковчука стал повелительным.

Охранник подчинился.

Сначала рентгенщик прощупал у охранника пульс, озабоченно глядя на секундную стрелку своих часов. Охранник несколько успокоился и перестал крутиться. Затем Яковчук положил свои длинные пальцы на виски страдальца и начал сильно нажимать, делая при этом легкие круговые движения. Охранник закрыл глаза. Сняв пальцы с головы Ильяса, Яковчук интенсивно встряхнул их и мягко положил в основание шеи охранника. Тот блаженно улыбнулся.

– Кайф! – промурлыкал охранник.

Сделав вдох, рентгенщик погрузил свои вдруг ставшие твердыми, как железо, пальцы в сонные артерии Ильяса. Тот вздрогнул, поднял было руки, но тут же расслабленно опустил их. Голова его упала набок.

После этого Яковчук вложил еще несколько таблеток транквилизатора в вяло шевелящий губами рот охранника и осторожно влил воду из стакана, следя за тем, чтобы охранник все проглотил. Охранник затих. Могло показаться, что он умер. Яковчук склонился над ним, слушая его едва уловимое дыхание.

Пятнистый костюм Ильяса лежал на стуле. Пожалуй, он был маловат рослому Яковчуку, однако выбирать было не из чего.

Переодевшись, рентгенщик извлек из нагрудного кармашка куртки удостоверение Ильяса и сел за стол. Минут через десять его фотография легла на место фотографии Ильяса. Правда, печать в углу снимка немного расплылась из-за того, что Яковчук передержал на нем срез картофелины.

Охранник все так же спал, едва слышно постанывая.

Яковчук вышел на лестничную площадку и закрыл дверь на ключ. Вернувшись к себе в комнату, он набил сумку сахаром, проверил наличие патронов в обойме взятого у Ильяса пистолета.

Едва он успел отойти от дома, как подкатил автомобиль, набитый охранниками, которые тут же бросились в парадную. Яковчук свернул за угол и побежал.

На улице было пустынно. Лишь иногда навстречу ему попадались люди, торопливо спешащие домой. С соседних улиц раздавался вой патрульных машин. В городе продолжались облавы. Надвинув шапочку на глаза, рентгенщик широким шагом двигался в сторону Промзоны.

На контрольном пункте он молча предъявил свое удостоверение, однако никто из постовых даже не заглянул в него. Ему лишь махнули рукой, мол, проходи, не до тебя.

Служба безопасности была сегодня «именинницей»: патрульные и охранники потеряли в столкновениях с косыми дюжину своих людей!

– Стрелять их всех надо! – говорил один постовой другому, глядя вслед длинному охраннику, только что миновавшему их КП и, конечно же, решившему поохотиться на беглецов. – Перебить всю косую сволочь, и точка!

– Стрелять? Ну, тогда тебе придется за них работать! Учти, Блюм в первую очередь таких, как мы, в шахту засунет! А там, приятель, нам крышка! – отвечал его товарищ.

28

Мужчина шарахнулся от Донского и побежал. Глеб бросился за ним, стараясь не слишком наступать ему на пятки.

Хрипло дыша, мужчина помчался к освещенному проспекту, а Глеб обогнул дом с другой стороны, накинул плащ на руку, в которой сжимал дубинку, и двинулся к автомобилю с тыла.

Это был синий «вольво». Донской видел, что водитель подался вперед, чтобы лучше видеть того, кто появится из-за угла.

– Оставь ключи зажигания в замке и можешь отдыхать. Даю тебе выходной! – ласково сказал Донской, приставив к затылку водителя милицейскую дубинку. – Вот какой ты молодец! – похвалил он водителя, который осторожно, словно нес на голове поднос с графином, стал выбираться из салона. – Теперь слушай установку: встань у капота и замри до второго пришествия!

А от угла дома, закрывая глаза от слепящего света фар, уже ковыляли «офицеры безопасности». Длинный здоровой рукой поддерживал под локоть модника, ноги которого расползались.

Не смея обернуться, водитель стоял перед автомобилем по стойке смирно. Глеб закрыл дверь и, едва не задев крылом замершего водителя, рванул вперед.

Вылетев на проспект, он, отчаянно скрипя тормозами, свернул влево. При этом «вольво» подрезал автомобиль ГАИ, который моментально включил сирену. Первым порывом Донского было немедленно принять вправо и остановиться. Но сработал инстинкт самосохранения: машина была не его, и соответственно для инспекторов ГАИ он являлся банальным угонщиком. Во-вторых, если бы он остановился, «офицеры безопасности» тут же достали бы его со всеми вытекающими последствиями. Какими именно? Этого он не знал, но то, что конфликт не закончится обычным мордобоем, было яснее ясного.

И Донской давил на гашетку!

Не снижая скорости, он мчался по проспекту в левом крайнем ряду, то и дело пересекая двойную осевую. Преследующий его «жигуленок» включил мегафон и теперь требовал от «вольво» немедленно остановиться.

Рядом с Глебом на сиденье лежала мигалка, и он через открытое окно сумел водрузить ее на крышу автомобиля. Получалась интересная картина: по проспекту летела чуть ли не правительственная иномарка со включенной мигалкой, а за ней гнался жигуленок, надрывно хрипя из матюгальника и угрожая лимузину расправой. Такие гонки умиляли водителей, и они без предупреждения сторонились, с нетерпением ожидая начала перестрелки.

Не снижая скорости и не реагируя на красный свет светофора, Донской отчаянно маневрировал, беспрерывно сигналя фарами и гудком. Но долго так продолжаться не могло. Впереди, на каком-нибудь перекрестке, его наверняка ждали…

Резко взяв вправо, «вольво» перемахнул тротуар в метре от изумленных пешеходов и помчался к арке огромного дома.

Выключив мигалку, он вкатился во двор. Здесь открывались утопающие в зелени пятиэтажки и детские площадки.

Покрутившись среди домов и скверов, Глеб уткнулся в бетонный забор. Это был тупик.

Боднув мусорные баки, автомобиль остановился. Глеб открыл дверь. Преследователей не было видно.

«Пусть теперь „офицеры безопасности” сами с ГАИ объясняются!» – мстительно думал он, быстрым шагом приближаясь к дому, справа и слева от которого тянулся каменный забор.

Послышался вой сирен, замелькали милицейские мигалки. Откуда-то выскочили милиционеры и остановились, глядя на «вольво».

«Не думал, что вы так быстро!» – удивился Глеб и неторопливо, словно проживал в этом доме, подошел к ближайшей парадной.

Милиционеры были в ста метрах от него. Взявшись за ручку, Донской потянул ее на себя. Дверь оказалась закрыта на кодовый замок. Краем глаза контролируя приближение милиционеров, он пристально посмотрел на кнопки замка. Три из десяти были отполированы особенно тщательно. Не впуская в себя озноб волнения, Донской нажал одновременно на три эти кнопки. Замок щелкнул.

Милиционер приближался. Как бы нехотя Донской открыл и тут же закрыл за собой дверь – под самым носом у стража порядка.

Оказавшись на лестничной площадке, Глеб кинулся в подвал. На его счастье, подвальная дверь раскрыта нараспашку. По щиколотку в тухлой воде он двинулся к противоположной стене. Здесь были узкие подвальные окна. На одном железная сетка отсутствовала, и Донской протиснулся в это окно.

Теперь он стоял посреди заросшего репейником и лопухами двора, где валялись ржавые станки в полусгнивших ящиках, лысые покрышки и куски кровельного железа. Чуть дальше чернели здания ангарного типа и трехэтажный дом красного кирпича, в окнах которого горел свет. За ангарами тянулся все тот же высокий забор с колючей проволокой наверху.

Какие-то тени метнулись прочь от Донского.

Глеб отпрянул и вгляделся в полумрак: это были мальчишки лет двенадцати. Донской догнал одного из них. Мальчишка сразу заплакал.

– Я больше не буду! – гундосил он. – Мы только посмотреть!

– И я тоже не буду! – сказал Глеб. – Покажи-ка мне, как отсюда выбраться?

– А вы не сторож? – спросил мальчик, вмиг перестав плакать.

– Нет! – Мальчишка попытался вырваться, но Глеб цепко держал его за руку. – Только покажи мне путь отсюда, и будешь свободен.

– Ладно. Вон там, в дальнем углу, дыра. Только вы не пролезете!

Действительно, где-то у земли в зарослях репейника бетон оказался проломлен, а стальная арматура кем-то перепилена. С трудом разогнув стальные прутья, Донской расширил лаз и по-кошачьи продрался сквозь него прямо на улицу. Отряхиваясь от грязи, он поднял глаза. Перед ним стоял милиционер, пыхтя от возмущения…

29

Бармин знал порядки Объекта: если его сейчас поймают, ему не жить. Но больше всего его возмутило то, что на его жизни собрался подзаработать сиплый мужик в грязном фартуке мясника.

Это было слишком!

Бармин схватил с ближайшего стола бутылку за горлышко и с размаху опустил ее бармену на затылок.

Бутылка глухо звякнула и отскочила от продолговатого черепа. Кочегар икнул и рухнул на цементный пол, выронив карабин. С улицы послышалась сирена патрульных машин.

Бармин поднял карабин с пола и, сунув его под куртку, крикнул Артисту:

– Смываемся!

– А может, сдадимся? – загундосил Эдик, с ужасом поглядывая на распростертое тело кочегара с вылупленными стеклянными глазами.

– И тебя сегодня же сдадут на мыло! Ты, котик, даже пикнуть не успеешь!

Бармин бросился к выходу, но у двери уже притормозил патрульный УАЗ. Один из посетителей глазами показывал Бармину на дверь за стойкой бара.

Оглянувшись на Эдика, Бармин прыгнул за стойку, и, расшвыривая ногами бутылки, навалился на дверь черного хода.

– Зачем я с тобой связался?! – стонал Эдик, заламывая руки. – Ведь нас сейчас подстрелят! Давай сдадимся! Я согласен идти в шахту!

– И не надейся! – крикнул ему Бармин. – Не будет никаких шахт. Теперь для нас с тобой только одна дорожка – к стенке!

Они бежали по узкой кривой улочке, Метрах в ста позади них мелькали вооруженные люди. К счастью, патрульная машина не могла здесь протиснуться между зданиями.

Попадавшиеся навстречу люди сторонились и растерянно прижимались к стенам домов. Когда двое подвыпивших мужиков, у которых сработал охотничий инстинкт, бросились им наперерез, Бармин извлек из-под куртки карабин и, сделав дикие глаза, крикнул:

– В сторону, гады!

Гады не послушались и широко, как при игре в жмурки, раскинули руки. Бармин передернул затвор: мужики тут же юркнули куда-то, как подвальные коты из-под колес автомобиля.

Однако навстречу им уже бежали автоматчики. Их взяли в клещи. Бармин с тоской посматривал на двери и окна домов. Понимая, что уйти теперь вряд ли удастся, Бармин остановился, чтобы занять оборону. Растерянный Артист топтался рядом. Бледный от волнения Бармин криво усмехнулся:

– Кажется, приплыли…

– Смотри! – прошептал Артист, указывая рукой на квадратный люк, закрывающий доступ в канал с подземными коммуникациями.

Доступ в такой канал был категорически запрещен. Там, под кварталами Буферной и Промышленной зон, были проложены десятки километров кабеля и труб, круглый год обеспечивавших население теплом и энергией.

На железной крышке лежал массивный замок. Погоня приближалась…

. Бармин отстрелил замок. Они откинули крышку и ринулись по железным ступеням.

То, что они увидели, потрясло их.

Под мрачными кварталами Объекта город продолжался. Оказывается, строения Объекта имели подземные этажи. Правда, это были уже не здания, а их скелеты: зачастую без стен и пола, на высоких сваях, с металлическими мостками.

Беглецы стояли сейчас на металлической решетке рядом с трубопроводом и тяжелыми связками кабеля.

– Туда! – крикнул Бармин, и они побежали по мосткам, гремя железом над черными ямами и -провалами, минуя лестницы, ведущие на более низкий уровень.

Их путь слабо освещали фонари. Через полсотни метров металлические мостки уперлись в бетонный короб, ведущий куда-то во мрак. Сзади послышался грохот металла. Это погоня спускалась в канал.

Бармин остановился против очередной лестницы.

– Чем глубже, тем больше шансов, Артист! – он весело посмотрел на испуганного подельника. – Не бойся, два раза не убьют! А если прихлопнут, на том свете доживешь!

Артист первым скатился по узким ступеням и, не оглядываясь, побежал. Бармин едва поспевал за ним.

– Как дешево ты меня купил! – ныл Эдик, не снижая, однако, скорости. – И зачем я потащился сегодня в город?! Спал бы себе в теплоцентре! Теперь мне крышка!

– Что ж ты, крыса подвальная, бежишь, если крышка? – возмутился Бармин и остановился, чтобы перевести дух. – Стой, есть идея!

– Ну что тебе еще от меня надо?! – с надрывом прокричал Артист.

– Смотри, от туннеля идут ответвления, а мы все время драпаем по прямой! – Бармин схватил Эдика за локоть, указывая ему на боковой проход. – Как только они потеряют нас из виду, им придется разделиться на группы. Давай туда!

– Нет, надо вперед – к Промзоне. Там должен быть выход! – Артист тянул Бармина за собой.

– Выход? Да они ждут нас у всех выходов! Они объявили на тебя охоту! Или ты забыл?

Погоня приближалась.

Бармин нырнул в узкий боковой туннель. Артист бросился следом, боясь потерять его из виду. Этот туннель, прорубленный в горной породе для новой ветки трубопровода, почти не освещался.

В любое мгновение ожидая услышать позади топот накатывающейся толпы, беглецы обдирали себе плечи о выступы стен и не чувствовали боли. Они выбивались из сил, а проход с каждым шагом становился все уже.

Артист настиг Бармина и схватил его за плечо.

– Хватит! У меня сейчас сердце лопнет! – захрипел он.

– Надо бежать! – Бармин повернул к Эдику потное лицо. Широко открытым ртом он жадно хватал воздух.

– А я… не могу! Что если мы… в тупике?! – возопил Эдик и начал всхлипывать.

– Не раскисай, Артист! Это еще не тупик. Тупик – это когда ты сдался! – подбадривал Эдика Бармин.

30

Гость Ошота Хореновича вел свой автомобиль уже в центре города, когда раздался телефонный звонок.

– Мясник! Мы нашли этого питерского в чебуречной. Он пас профессора!

– Успокойся! Я уже снял питерский вопрос с повестки дня, – спокойно ответил Мясник и уже хотел повесить трубку, но на том конце возбужденный голос продолжал:

– Ты что?! Его нельзя отпускать!

– Я же сказал тебе: вопрос снят! – процедил сквозь зубы Мясник.

– Почему?!

– Не почему, а как! – рявкнул Мясник. – Или тебе надо изложить суть метода?

– Да какой там метод! – взвыли на том конце провода. – Пять минут назад он кинул нас и смылся в нашей тачке! Ментов со всего района на уши поставил, и теперь мои люди с ГАИ разбираются, заявления пишут.

– Значит, это был не питерский! – сказал Мясник и, стиснув зубы, побледнел.

– Да нет, он! Самый натуральный! А вот какой вопрос ты снимал?

– Скульптор сам указал мне на него. Правда… – замялся Мясник, вспомнив о какой-то сявке, шантажировавшей Ошота Хореновича. – Где он сейчас?

– Не знаю! Но теперь его нельзя выпускать из города. Он выгреб у моего парня документы. Ты понимаешь?

– Ладно. Я знаю, где он может быть.

– Сделай что-нибудь! И главное, забери у него документы!

– Неужели он один всех вас?.. – усмехнулся Мясник и покачал головой. – Ай да питерский! Интересно, на кого он работает? Ладно, придется действовать культурно. Я еду к нему в гостиницу. Постараюсь опередить его. Пришли туда Цыгана.

31

В кабинет Блюма вошел человек и положил перед ним лист бумаги. Илья Борисович пробежал глазами текст и прошипел:

– Идиоты!

Однако тут же взял себя в руки и обратился к бледному Томилину.

– Финал нашей пьесы откладывается. Артисты ударились в бега. Но это ничего не меняет, потому что убежать от меня нельзя. Входов сюда много, а вот выходов – ни одного! Так уж он задуман. Как чернильница-непроливашка… – Блюм встал напротив Томилина, который сидел не шевелясь. – А пока скажите мне, зачем вы похитили Эталон? Вы что, действительно собирались его кому-то предъявить? Ради чего? Чтобы сделать наше дело достоянием гласности? Глупо! Разве вы еще не поняли, что даже упоминание об Объекте ставит человека на грань жизни и смерти? Вы подвергли всех этих людей, – Блюм обвел рукой присутствующих, – смертельной опасности… Скажите, – Блюм вернулся к столу, – как вы представляли себе путь Эталона с Объекта на Большую землю? Допустим, вы – человек способный и что-то придумали. Но все же как доставить Эталон на Материк? На самолете? Исключено! Пешком по тундре? Безумие! Наши люди – не Амундсены. На что же вы рассчитывали?! – Блюм уперся взглядом в Томилина. – Нет, вы не авантюрист! И в загашнике у вас наверняка кое-что есть! Какой-то неведомый мне путь!

Блюм подозвал врачей и что-то сказал им вполголоса.

Аптекарь поставил на стол саквояж и раскрыл его. Но его коллега оглянулся на Томилина, все так же равнодушно смотрящего перед собой, и, покачав головой, сказал вполголоса:

– Боюсь, после этого вливания он не сможет полноценно мыслить.

– Что же вы предлагаете? – Блюм раздраженно смотрел то на докторов, то на Томилина. – Мне нужно знать, по какому пути произошла утечка. А ты что скажешь? – обратился он к Аптекарю. – Повредит это Томилину?

– Очень может быть! – улыбнулся Аптекарь. – Но не стоит так переживать, шеф. Там, где не проходит химия, сгодится и физика!

– Да-да, – подтвердил Многостаночник. – Только… хм… полегче. И… не трогайте голову. Все же у него хорошие мозги: по всем тестовым проверкам он получил высшие баллы.

– Точно! У него ведь имеются еще и другие органы. Ливер, например! – хохотнул Аптекарь.

32

Метров через пятьдесят слева от беглецов открылось еще одно ответвление трубопровода. Бармин, не раздумывая, свернул туда.

Сзади, вцепившись в его куртку, едва успевал переставлять налитые тяжестью ноги Артист. Запрокинув голову, он с хрипом втягивал в себя стоячий холодный воздух. Втягивал и все равно задыхался.

Бармин тащил Артиста. Он словно и не чувствовал усталости. Его грудь стянул колючий обруч боли; сердце, работая как мощный насос, в любую секунду грозило захлебнуться, не выдержав бешеного ритма.

Наскакивая на выступы стен и раздирая при этом одежду в клочья, они уходили всё дальше во тьму. Бармин вжимал голову в плечи: ему казалось, что свод вот-вот резко снизится, и тогда он с разбегу снесет себе полголовы.

Сзади стонал Артист. Уже несколько раз он собирался упасть и умереть. Но, слыша дыхание товарища, оттягивал свою кончину еще на несколько шагов.

Артист был уверен, что их непременно догонят. Догонят и раздавят, как крыс.

Он так устал, что ему уже было все равно: убьют его сразу или отправят в Промзону на медленную смерть.

И тут перед его глазами четко обрисовалась спина Бармина на фоне красноватого сумрака. И в этом красноватом сумраке стали видны стены, полукруглый свод туннеля и матово блестящая труба.

– Свет! – прохрипел Эдик.

Забыв о боли и усталости, Бармин рванулся, увлекая за собой согнувшегося пополам Артиста, двумя руками цепляющегося за товарища.

И вдруг они остановились. Остановились, потому что бежать было некуда. Это был тупик. Труба упиралась в груду камней. Туннель закончился.

Тяжело дыша, Бармин растерянно смотрел по сторонам, надеясь найти в стене какое-нибудь отверстие. Хотя бы звериный лаз! Но стена была глухой.

Артист лег на землю, часто дыша. Если бы это могло помочь ему сейчас, он бы, пожалуй, высунул язык. Сверкая полными слез глазами, он засмеялся.

– Назад! – зарычал Бармин. – Вставай! Надо идти назад!

– Нет! Не могу! Оставь меня! Я им ничего не сделал!

– Они тебя все равно убьют!

– Ну и пусть! – закричал Артист. – Пусть! Но зато я еще немного поживу. Вот, закопаюсь здесь и поживу! А ты – уходи. У тебя еще есть силы!

Встав на четвереньки, Эдик добрался до кучи, в которую упиралась труба, и стал разгребать ее, отбрасывая щебень и откатывая крупные куски породы.

– Назад, я сказал! – взревел Бармин, наставляя на Артиста карабин.

– А?! – обрадовался Артист. – Ну, стреляй! Стреляй в артиста. Увидишь, как красиво он умрет! Я отсюда все равно никуда не пойду. Здесь хоть свет есть!

Бармин опустил карабин и сел у стены на камни.

Эдик рыл свою нору, отчаянно пыхтя и смахивая пот со лба.

– Думаешь как крот зарыться? – Бармин, ухмыляясь, смотрел на Артиста. – Это тебе не земля, парень! Это песчаник! Его не то что лопатой, буром не взять! Или ты грызть его будешь?

– И буду! – взвизгнул Эдик.

«И чего я сунулся в это дело?! – в который раз с ужасом подумал Бармин. – Что мне спокойно не жилось?! Вроде и не очень пьяный был! А если тот дядя из лаборатории – обыкновенный псих? Тогда я – псих необыкновенный! Псих, помноженный на дурака! Ладно, побегали и будя. Теперь – конец! Только зря они рассчитывают, что слопают меня без приправы!»

Страха он не испытывал. Только злость. На себя! Ему было даже немного весело. Весело и странно. Странно оттого, что через несколько минут его не станет. Бармин усмехнулся и повернулся к Артисту.

Но Артист исчез.

33

– В таком пиджаке, а денег на сортир нету? Ну народ! – проворчал возмущенный милиционер остолбеневшему Донскому… и побежал к проспекту. Страж порядка был почти мальчишка. Он бы, конечно, мог еще постыдить этого гнилого интеллигента в дорогом костюме и задержать его, но там, на проспекте, продолжалась какая-то грандиозная возня с криком в мегафоны, и мальчишка надеялся, что еще застанет кровавую развязку.

Глеб не успел ответить. Он растерянно улыбнулся вслед убегающему милиционеру и остановил «Запорожец».

– Куда поедем? – спросил его водитель. – На проспект не пускают. Там Джеймса Бонда ловят!

– Тогда в другую сторону!

«Домой, скорей домой! – думал Донской. – А прах Юрия пока подождет!»

Пожалуй, стоило поскорей убираться из стольного града!

Даже без праха!

Как только Донской вошел в номер, раздался телефонный звонок.

Это был Ошот Хоренович.

– Глеб джан! Почему не едешь? Я тут сижу, время теряю. Ты же сказал, что едешь! – у прозектора был на удивление радостный голос.

– Дела задержали… – начал было Глеб, но прозектор неожиданно оборвал его:

– Так я тебя жду, дорогой!

Глеб попросил дежурную заказать железнодорожный билет до Петербурга на ближайший поезд. Потом спустился в холл, выпил в баре сто грамм коньяка и купил у администраторши, утомительно строившей ему глазки, таксофонную карту. До поезда оставалось несколько часов…

– Тетя, вы меня слышите? – кричал Глеб, сняв трубку. – Завтра утром приеду и все вам расскажу. Есть новости. Что? Урну? Пока не достал. Подождите! Скажите, вы помните Бандита? Да нет, был такой студент, товарищ Юрия. Да. Мне нужен его телефон. Поищите, пожалуйста. На какую букву? На «Б». А вообще-то ищите Валерия. Нет, фамилию не помню. Все. Я вам перезвоню…

Глеб поднялся в номер и собрался отдохнуть перед дорогой. В сумке лежал английский детектив, так что можно было забыться. Однако сколько он ни искал сумку, сколько ни заглядывал под кровать, в шкаф и даже в тумбочку, ее нигде не было… И из кармана плаща пропали документы, те самые, изъятые у гладковыбритого. . Донской в ярости вылетел в коридор.

– У меня из номера пропали вещи! Сумка! – крикнул он дежурной.

Женщина прижала руки к груди и побледнела.

– Не может быть!

– Кто заходил в мой номер? Полчаса назад она еще была там!

– При мне никто не заходил. Я отлучилась тут на минуту, но вместо меня оставалась горничная. Она пошла вниз!

Донской бросился к администраторше с масляными глазами. Красная от волнения, она попросила Донского не поднимать шум, отправив его к заместителю директора – стильному человеку с хищным испанистым лицом, перстнями на руках и блестящими волнистыми волосами.

Глеб никак не мог успокоиться: сначала «служба безопасности» с кулаками и милицейской дубинкой, теперь горничная с его сумкой. На повышенных тонах он выложил нахмурившему лоб чиновнику, кто он такой есть.

Заместитель директора брезгливо глядел на клиента, энергично отбрасывая назад свои напомаженные кудри.

– Что вы так горячитесь из-за пары носков, футболки и бритвенного прибора?! – вежливо улыбнулся он.

– Ну и гостиница! Это, знаете ли, как коньячок армянский одесского розлива: звезд много, а…

– Все? Вы закончили вашу обличительную речь? – не моргая, как хищная птица, испанистый прожигал Глеба взглядом.

– Речь закончил. А теперь хочу написать вам что-нибудь приятное в книгу предложений.

– У нас нет книги предложений, – улыбаясь, изрек испанистый. – Раньше у нас было что-то вроде книги отзывов, где желающие могли засвидетельствовать свое восхищение.

– Восхищение? – Глеб иронически улыбнулся.

– Не будем так строги! Завтра девочку накажут. А сегодня…

– А сегодня я уезжаю из вашего Стольного града, – Глеб повернулся, чтобы выйти.

– Подождите, милостивый государь! Пройдемте со мной.

Испанистый открыл перед Донским дверь.

– Куда? – спросил Донской.

– В наш магазин. Попробуем возместить вам ущерб за счет заведения! – испанистый победно глядел на Донского.

В магазинчике, заваленном всевозможными товарами, они отыскали десяток сумок. Огромные спортивные, разноцветные молодежные… Ничего подходящего.

– Все не то, – мрачно сказал Глеб. – Ладно, как-нибудь обойдусь…

Тут он заметил платиново отливающий чемоданчик, стоявший на полке за спиной продавщицы. Испанистый поймал взгляд Донского и потянулся к кейсу через прилавок.

– Изящная штучка, верно?

– Да, но у меня была матерчатая сумка, а этот стоит ого-го сколько!

– Ну, это уже наши проблемы! – Испанистый с ухмылочкой вручил Донскому кейс, предварительно бросив в него пару футболок, бритву и парфюмерный набор. – Может, вы настаиваете на том, чтобы мы возместили вам еще и утрату носков?

– Не настаиваю, – буркнул Донской.

– Когда ваш поезд?

– Около десяти. А зачем это вам?

– Чтобы пожелать вам счастливой дороги! Испанистый протянул Глебу узкую изящную руку.

34

– Их заперли в мышеловке. Вот на этом участке!

Молодой человек указал Блюму место на схеме подземных коммуникаций.

– Хорошо. Но в первую очередь мне нужен Эталон! Сегодня он должен быть у меня на столе, иначе я просто не засну! У них есть шанс выскользнуть?

– Едва ли! Во всех этих туннелях наши люди. Они в двойном кольце!

– А это что? Новый трубопровод? – спросил Блюм. – Тот, что подводят к бассейну?

– Еще не подвели. По графику через месяц.

– Значит, через месяц… – Илья Борисович ненадолго задумался. – Вот что, засканируй эту схему и введи в компьютер. Хочу знать, что машина думает по этому поводу.

– Все и так ясно! – молодой человек растерянно улыбнулся. – Деваться им некуда. Ну, разве… – осекся он, увидев, как сверкнули глаза Блюма, – Я, конечно, сейчас все сделаю.

– Я смотрю, ты не любишь нашего друга! Это от излишней самоуверенности. Научись уважать «Зверя»… иначе он тебя сожрет! Иди.

Минут пятнадцать молодой человек вводил в компьютер данные последних сводок, потом – полную схему подземных коммуникаций. Наконец сформулировал задачу. «Зверь» тут же выдал результат…

И молодой человек побежал по коридору. Его тело стало липким от испарины. Зная крутой нрав своего шефа, он очень спешил, предчувствуя бурю.

Охранники крались вдоль трубопровода и, держа наготове оружие, освещали естественные ниши в стенах.

– У них есть ствол! Усек? – сказал один из охранников, трогая за рукав идущего впереди товарища, который был здесь старшим. – Может, скинем обороты? Как бы не нарваться на пулю!

– Пожалуй, – согласился старший, – а то у меня лоб чешется! Ладно, перекур. Они от нас никуда не денутся!

Заработала рация, и тот, кто скомандовал перекур, нажал кнопку.

– У нас пока ничего. Но тут вбок уходит труба. Нужны еще люди.

Он выключил рацию.

Прижимаясь к стене, охранники подошли к ответвлению трубопровода и осмотрелись, держа наготове автоматы.

– Кажется, никого, – сказал старший.

– А вдруг они сейчас у нас под носом? – прошептал второй и опустился на колено, резко разворачивая корпус в разные стороны с выставленным вперед автоматом, как это делают киногерои с подкрашенными глазами.

– Боишься? – усмехнулся старший. – Артиста боишься? Да ведь это уже и не человек даже, а полчеловека!

– Но тот, второй… У них ведь карабин!

– Схлопочешь пулю в лоб – сразу отмучаешься! – засмеялся старший.

Охранники сели.

– Этих ребят… пришьют? – Второй охранник старался выглядеть равнодушным.

– Когда-нибудь обязательно! – усмехнулся старший. – Но вообще-то велено доставить их папаше Блюму. Это все из-за того слитка. Блюм хочет сделать им промывание мозгов. Ох и запоют ребята! – Внезапно он замолчал, посмотрел на трубу более чем полуметрового диаметра, потом на товарища. – Слышишь?

– Что?

– Звенит!

– Ничего не слышу!

– А я слышу! – настаивал старший. – Ну-ка, посвети фонариком!

Второй охранник осветил трубу метров на десять вперед.

– Ничего! – прошептал он.

– Сбегай-ка туда, а я – в эту сторону!

– А может, не надо? – взмолился второй.

– Хочешь, чтоб они тебя тепленьким взяли? А ну, бегом марш!

Через минуту охранники вновь встретились у развилки.

– Тихо! – радостно сообщил второй охранник.

– А я все время что-то слышу! – пробурчал старший, который не мог отделаться от ощущения, что совсем рядом кто-то ворочается.

– А куда эта труба идет?

– К Жемчужине.

– Тогда понятно. По ней от ТЭЦ должны гнать пар под давлением, чтобы Илюше с бабами слаще оттягиваться! Хорошо быть Блюмом! – охранник мечтательно закатил глаза. – Бирюзовая водичка, пальмы, девочки… И все – за Полярным кругом!

– Заткнись!

Послышался торопливый топот.

– Наши идут! – сказал старший облегченно. Подошли шестеро вооруженных людей. Разбившись по четыре, они двинулись в туннели,

светя перед собой фонарями.

Второй охранник попал в группу, которая направилась по узкому ответвлению туннеля. Командир группы вытолкнул его вперед, и с парня моментально сошло семь потов. Минут десять им прикрывались как щитом. Однако на радость обмеревшему от страха парню, впереди показался свет. Четверка прибавила шагу.

– Там должен быть тупик! – сказал командир группы. – Приготовьте стволы. Если они там…

Внезапно бойцы уткнулись в глухую стену.

– Их здесь нет! Значит, пошли по другому туннелю! – радостно констатировал «живой щит». – Правда, может, стоит поискать их в этой куче?

– Вот-вот, – сказал командир. – Поковыряй камни, а мы пока свяжемся с остальными!

Командир говорил по рации, недовольно глядя на охранника, весело разбрасывавшего кучу дробленой породы. Выдохнув:

– Ну, дурак! – он скомандовал: – Возвращаемся.

Уже метрах в пятидесяти от развилки охранник, которым больше не прикрывались, догнал командира.

– Ну что, обнаружили их? – бодро спросил он. Командир повернул к нему рябое лицо и в свою

очередь спросил:

– А ты обнаружил?

– Пусто, – глупо улыбаясь, ответил охранник. – Голяк! В трубе ветер гуляет!

Группа прошла еще несколько шагов… Командир вдруг остановился и схватил охранника за грудки:

– Где голяк?

– Везде… Даже в трубе, – растерянно улыбаясь, сказал парень.

– Как в трубе? – прошипел командир. Белки его глаз синевато мерцали во мраке.

– Да нет их там! – испуганно ответил охранник. – Я проверял. Даже фонариком светил!..

Молодой человек стремительно вошел в кабинет Блюма и молча положил перед ним лист бумаги.

Илья Борисович пробежал глазами ответ компьютера и стукнул кулаком по столу.

– Ну что, губошлеп, прокололся?

– Но это еще ничего не значит! – попробовал защититься тот. – Даже мы это выпустили из виду. А уж они! Им-то откуда это знать?

– Помолчи! Между жизнью и смертью даже у дурака мозги заработают! – рявкнул Илья Борисович. – Передай поисковым группам, чтобы немедленно шли по этим двум туннелям, особенно по тупиковому. Ничего страшного, если кого-то из них. подстрелят: такая уж у них работа. Я не хочу, чтобы у беглецов оставалось время для раздумий, понятно? Через десять минут Эталон должен быть у них. Откровенно говоря, меня уже не беспокоят сами беглецы. Конечно, они были нужны мне, чтобы устроить Томилину очную ставку, но… уж очень им везет. Пора положить этому конец!

Блюм стал прохаживаться по кабинету, разминая затекшие суставы. Молодой человек, передав по телефону приказ Блюма, ждал новых указаний.

– А этот Артист не без способностей, – продолжал Илья Борисович. – Кажется, он был кумиром местной толпы, а потом, естественно, опустился. Невостребованный талант! Теперь от него всего можно ожидать! Ох, чую, докопается! И что тогда будем делать? Тогда проблемы будут у всех вас, мои дорогие помощники!

35

– Что ты там еще задумал, Цыган? Что за фокусы? Зачем понадобилась эта кража? – Мясник недовольно смотрел в лицо черноволосому человеку, сидевшему рядом с ним в автомобиле и нахально улыбавшемуся.

– Сумка для отвода глаз! Взять одни документы было бы глупо. А так – смахивает на банальную кражу!

Цыган протянул Мяснику документы, которые Донской изъял у «офицера безопасности».

– Этот кретин носил с собой визитку, – усмехнулся Мясник, опуская документы гладковыбритого себе в карман.

– И я ношу! – хохотнул Цыган. – Зато ни одна собака легавая не привяжется, если что!

– Ты уверен? – усмехнулся Мясник. – Кстати, зачем ты все это заварил? Что ты все усложняешь? Я же тебе велел просто пасти его!

– А что я заварил?! – Цыган скалил крупные белые зубы и бесстрашно смотрел в глаза огромному Мяснику.

– Не валяй дурака! Это тебе не Ольстер! Дело не стоит и выеденного яйца, а ты лезешь со своими штучками. Когда питерский выйдет из гостиницы, я его завалю.

– А вдруг и на этот раз сорвется, и он уйдет?! Вдруг удобного момента не будет до самого вокзала?

– Плевал я на удобный момент! Он едет десятичасовым поездом?

– Но если он раздумает? Нужен страховочный вариант.

– Как только он выйдет, я закрою вопрос. У меня нет времени пасти его до вокзала.

– А если все же сорвется?! – не унимался Цыган. – Тут нужны высокие технологии, метод, сводящий на нет даже минимальный шанс цыпленка избежать сковороды. И потом, надо же когда-то испытать устройство? Техника не должна простаивать!

– Заткни пасть! Иди в холл и жди. Как только он спустится, дашь мне знать. И подумай, как потом технику свою вернуть? Оставлять ее нельзя!

Мясник холодно смотрел на Цыгана.

Неясное беспокойство, которое Донской ощущал последние полчаса, вдруг выросло до настоящей тревоги. У себя в номере Глеб сидел как на иголках. Его лихорадило. Рядом на кровати лежал новенький кейс.

«Это простуда… Или водка в чебуречной была фальшивой! – думал он. – Девчонка стащила сумку… Но зачем ей понадобились документы? – И вдруг его осенило: – А что, если кража была затеяна ради документов? Тогда ребята из „службы безопасности” где-то рядом… Но как они узнали, где я? Моего адреса никто не знает! Никто, кроме… потрошителя! Его работа!»

Донской вскочил с кровати, взял кейс и, сорвав с вешалки плащ, вышел в коридор. Проходя мимо администраторши, он положил перед ней банкноту.

– За ваше внимание! – шепнул он открывшей было рот женщине.

– Вы уже уезжаете?

– Да, сейчас что-нибудь съем у вас в ресторане и отчалю! – Глеб помахал ей рукой.

– Но вы еще подойдете ко мне? Нужно соблюсти кое-какие формальности, И потом, надо бы проверить ваш номер на предмет… – администраторша замялась.

– О, конечно! Вместе пересчитаем наволочки! Она что-то крикнула ему вслед, но Глеб не расслышал, что именно, и направился в ресторан. Он остановился в проходе, откуда официанты выносили подносы.

– Сюда нельзя, – сказал пробегавший официант, натолкнувшись на Донского.

– Я не сюда! – коротко ответил Глеб, идя по узкому коридору.

– А куда же? – официант, остановившись, удивленно смотрел ему вслед.

– Туда! – лаконично ответил Донской, шагая к железной двери.

Ноги его сами бежали к выходу. Даже не видя еще никого позади себя, Глеб уже всем своим существом ощущал погоню.

Толкнув железную дверь, Донской оказался во дворе. Пройдя мимо контейнеров для мусора и продуктовых автомобилей, он подошел к железным воротам, рядом с которыми светилось окошко проходной.

– Куда? – спросил мордатый парень в форменной одежде, вырастая у него на пути.

– На свежий воздух! – ответил Донской, улыбаясь.

– Здесь закрыто! – парень уперся руками в дверной косяк.

Он не собирался выпускать Донского.

– Отойди! На поезд опаздываю! – Стоя грудь в грудь с парнем, Донской продолжал улыбаться.

– Нет! – осклабился охранник. – Может, ты не заплатил или вилки украл!

Донской ясно услышал звонкую дробь шагов: кто-то бежал сюда.

– Зря, – сказал Донской и, опустив глаза, отступил на шаг.

– Вот-вот, иди, для начала расплатись! Кажется, это за тобой? – охранник посмотрел за спину Глебу.

Не теряя ни секунды, Донской прямым ударом под ребра согнул охранника, не ожидавшего такого маневра. Вторым ударом в челюсть он бросил пятнистого на пол и, стараясь не наступить на парня, рванул дверь на себя и оказался на улице…

Мясник увидел выскочившего из проходной человека и нащупал в кармане шершавую рукоятку. Питерский сейчас шел прямо на него. Цыган только что сообщил ему по телефону, что клиент бежит к черному ходу, и Мясник едва успел сюда. Не обращая внимания на высокого мужчину в плаще, Донской смотрел на проезжую часть, где текла сплошная река автомобилей.

Мясник осмотрелся: пешеходов было не так много… Он уже двинулся навстречу клиенту, держа руки в карманах, и тут обратил внимание на дипломат в руке питерского. Ведь если он сейчас завалит клиента, придется еще каким-то образом взять эту никелированную штучку. Но как? Мимо Донского проходили пешеходы. Наверняка они первыми бросятся к упавшему… Нет, незаметно взять дипломат не удастся!

Донской поднял руку. Ближайший автомобиль включил поворотник и сдал к тротуару. Не вынимая руки из кармана, Мясник направил дуло на клиента. Сразу двое – мужчина и женщина – остановились рядом с питерским и стали голосовать идущему навстречу транспорту, на миг заслонив клиента. Мясник раздраженно отпрыгнул в сторону и снова навел дуло на питерского. На этот раз парень с крашеной девицей, резко смеясь, выросли между охотником и дичью и, вытянув губы, надумали целоваться. Мясник глухо выругался и опустил дуло.

Глеб подбежал к еще движущемуся автомобилю, открыл дверь и прыгнул на сиденье рядом с водителем. В зеркало заднего обзора он увидел спешащего к автомобилю охранника.

Через двадцать минут Донской расплатился с водителем и вскочил на подножку уже закрывающего двери «Икаруса», едущего в аэропорт. Вслед за ним в дверь кто-то забарабанил…

Всю дорогу до аэропорта Глебу казалось, что за ним следят. Ему всюду мерещились тайные соглядатаи – подельники тех самых офицеров неизвестно какой безопасности. Он решил отказаться от ночи в поезде Москва—Петербург. Темные вагоны, дремлющие пассажиры: газеты, журналы, пиво, сосед с перерезанным горлом, которого, очнувшись от тяжелого сна, обнаруживает где-то в районе Малой Вишеры пассажирка, всю ночь изобретавшая способ познакомиться с таким интересным мужчиной…

Лихорадка усилилась.

«Все-таки официант достал меня своей водочкой!» – подумал Глеб, входя в ярко освещенное, полное пестрого народа здание аэропорта.

По пути к кассе он скосил глаз на аккуратный чемоданчик, который, в отличие от матерчатой сумки, унесенной злосчастной горничной, прекрасно сочетался с его плащом и костюмом, превращая хорошо одетого бездельника в делового человека. Правда, этот кейс был достаточно тяжелой игрушкой.

Здесь, среди яркого света и людской суеты, лихорадка вроде бы унялась, и Донской старался не думать о неприятностях…

Уже началась регистрация билетов на рейс до Петербурга, и Глеб встал в очередь, благодушно разглядывая пассажиров. Неожиданно он почувствовал на спине чей-то взгляд и обернулся: молодой мужчина в черном плаще смотрел на него.

Кажется, этот парень ехал с ним в автобусе. Или не он?

Глеб улыбнулся парню, как давнишнему знакомому. Несколько мгновений тот смотрел на Донского стеклянными глазами, а потом медленно, словно нехотя, отвернулся.

Девица у стойки регистрации быстро оформила его билет, потом скосила взгляд на кейс и попросила сдать его в багаж. Она была не в духе: хмурила брови, то и дело плотно сжимала губы.

– Почему? – спросил Глеб: ему не хотелось расставаться с кейсом.

– Потому что больше пяти кэгэ. На ручную кладь не тянет. Полетит вместе с багажом.

– Но я хочу взять его в салон, – начал с улыбкой Глеб. – Видите ли, сегодня у меня уже один раз украли сумку. И я не хотел бы…

– Не беспокойтесь. Никуда ваш чемодан не денется!

– Да, но… А впрочем… – Глеб махнул рукой. – Забирайте.

Получив посадочный талон, он отошел от стойки. До посадки оставалось еще минут тридцать, и Глеб направился к свободным креслам, где пассажиры маялись в ожидании вылета.

Черноволосый молодой человек в длинном плаще все это время, не меняя выражения лица, наблюдал за регистрацией со второго этажа. Когда Глеб отошел от стойки, молодой человек вынул из кармана телефон.

– Все в порядке. Я его достал! Ну что теперь скажешь про мой страховочный вариант?.. Ладно, я не радуюсь. Оцени мою дальновидность! – молодой человек торжествующе засмеялся. – Так вот, он решил самолетом! Нет, не думаю, чтобы он успел поделиться с кем-нибудь своими соображениями. Я все время сидел у него на хвосте. Да… Уже включил отсчет. На два часа ночи. Сработает в воздухе. Что? Если будет задержка по метеоусловиям, подкорректирую… Понимаю, слишком много издержек. Хотя какая разница: две сотни туда, две сюда? Главное – никаких концов! – И он вновь захохотал. – А технику все равно надо испытывать!

Молодой человек спрятал телефон и, глядя на Донского, процедил сквозь зубы:

– Посмотрим, как ты справишься с прыжком без парашюта!

После этого он прошел в бар, купил бокал лимонада и стал маленькими глотками пить, краем глаза наблюдая за пассажирами внизу.

36

Стараясь не задевать карабином звонкого железа трубы, Бармин едва поспевал за Артистом, по-тараканьи шустро спешащим по железной кишке вон из тупика. Артист был стремителен и бодр, а ведь еще пятнадцать минут назад он собирался упасть на холодные камни и ждать смерти.

О, вкус жизни!

Эдик смаковал его, словно карамельку, катая языком упоительную сладость замены смертной казни длительным тюремным заключением. Теперь он был согласен еще на пару часов затянуть эту трагедию. А там, глядишь, трагедия плавно перешла бы в фарс, освободив его от необходимости умереть в финале.

«Что и говорить, лучше глухая неизвестность, чем предельная ясность с дулом, приставленным к твоему затылку!» – философски размышлял он, боясь взвизгнуть от радости…

Когда Артист в истерическом припадке откопал конец трубы и заглянул в ее пустоту, он поначалу не придал этому значения. Его раздражали обломки породы, осыпавшиеся прямо в отверстие и не позволявшие ему вырыть достаточное углубление, чтобы лечь и зарыться с головой.

И тут его осенило!

А что, если спрятаться в трубе? Во-первых, она, железная, защитит его от пуль. Во-вторых, можно отползти подальше от края и там затаиться. А в-третьих…

В-третьих, можно вообще ползти по трубе до тех пор, пока куда-нибудь не вылезешь!

Артист еще только думал об этом третьем варианте, а колени его уже сучили по жесткому металлу трубы.

– Здесь развилка! – прошипел он.

– Тише! – шикнул на него Бармин, лежавший в метре от Артиста.

В наступившей тишине они услышали легкий скрежет по металлу.

– Что это? – испуганно прошептал Эдик.

– Охранники. Караулят нас на развилке. Наверное, они знают, что мы в тупике! – шепотом ответил Бармин.

– Куда ползем, налево или направо?

– Сейчас узнаем. Выбирайся в основную трубу. Я за тобой!

По-змеиному искривив тело, Эдик вполз в трубу перпендикулярной нитки трубопровода.

– Что теперь? – спросил он.

– На, держи спички. Зажжешь и определишь направление тяги! – Бармин нащупал в темноте ладонь Артиста и вложил в нее коробку.

– А если взорвемся?

– Не бойся. Воздух не взрывается!

Артист легонько коснулся коробка спичкой, рассчитывая, что от маленькой искорки газ, возможно, и не взорвется. Но искра не могла показать направление воздушного потока. Вытерев со лба пот, Артист зажмурился и с треском зажег спичку, осветив Т-образное соединение трубопровода. Эдик блаженно улыбнулся. Им везло. Так везло, словно они, стоя у рулетки, бросали одну-единственную фишку пять раз подряд на одно и то же поле и неизменно выигрывали.

– Туда! – сказал Эдик и пополз навстречу потоку воздуха. – Как бы наше везение не кончилось!

У развилки собралось уже более тридцати вооруженных людей. Артиста и его товарища обнаружить так и не удалось. Стало ясно: произошло худшее из того, что могло произойти. Воспользовавшись трубой, беглецы просочились через кордоны.

Но кто же знал, что они воспользуются трубой?

Никто. Никто, кроме «Зверя»!

Когда на стол Илье Борисовичу легло сообщение поисковой группы, он побагровел и выгнал всех за дверь. Оставшись в одиночестве, Блюм принялся ходить по кабинету от стены до стены, морщась и скаля зубы: на ходу ему легче думалось.

«Они идут в Промзону! А оттуда вполне могут… Да что я так волнуюсь? Хорошо, пусть они прорвутся на окраину, пусть даже рванут в тундру, а дальше что?! Их же моментально тормознут! А если они все же уйдут от погони?! Куда пойдут? В Поселок? В Поселке, если они все же туда доберутся, больше суток им не прожить. Береза их сцапает. Правда, есть опасность, что в Поселке они передадут Эталон кому-нибудь из местных. Эх, говорил я Березе, чтобы всех недовольных потихоньку убрал: кого сюда, а кого на помойку… Ладно, пусть им все же удастся добраться до Поселка. Но как добраться до Материка? Нет! Невозможно! Никогда!..

Никогда? Но что ж ты тогда волнуешься? Значит, чувствуешь, что есть у них шанс. Потайная лазейка… Надо ее найти! Найти!

Если Томилин действительно все это подготовил, он знает путь! Наверняка знает! Но как из него вытянуть правду? Трогать его голову нельзя… Эта голова стоит миллионы! Нет, надо поймать беглецов, выдавить их на поверхность, выкурить… Выкурить! Вот именно выкурить! Ай да Илья!»

Блюм подошел к установленному на столе селектору и, щелкнув рычажком, закричал: – Пускайте на Жемчужину пар! Ну и что, что не подключено! Даю пять минут! Жар должен быть таким, как в духовке!

37

Директор ТЭЦ срочно вызвал по селектору своего помощника по прозвищу Немой.

Немой был действительно немым.

Сухой, высокий и сутулый, с неподвижным лицом, не выражавшим ничего, кроме равнодушия африканского людоеда, он являлся местным «духом», наводящим на работников ТЭЦ почти мистический ужас. Ужас еще и потому, что у Немого отсутствовал правый глаз, и глазная впадина была неряшливо, на скорую руку заклеена грязным пластырем. Вдобавок ко всему левая рука Немого была короче правой. После того как эта рука побывала в пасти бешеного пса, она сохла, как подлещик на бечевке.

Немой служил заместителем директора по режиму: одного вечно слезящегося глаза ему вполне хватало, чтобы ежедневно выявлять нарушителей и лентяев, которых в двадцать четыре часа загоняли в шахту или на комбинат в горячий цех.

На ТЭЦ было тоже не сладко, но здесь хоть можно было работать и жить, не умирая. А там, под землей или у плавильной печи, люди сгорали свечками!

Немой был образцовым надсмотрщиком, поэтому на ТЭЦ царила железная дисциплина. Директора это устраивало. И потом, Немой никогда ничего не требовал для себя за свой доблестный труд, кроме… женщин.

Женщины были единственной слабостью Немого.

Но почему женщины, а не женщина? А потому, что те вьетнамки и кореянки, которых «выписывала» Немому администрация в качестве прислуги, через неделю-две бесследно пропадали.

Начальство сперва пробовало возмущаться по поводу столь неоправданно быстрой убыли контингента, но Немой только угрюмо молчал, по-циклопьи уставившись на вопрошающих его начальников медленно наливающимся кровью глазом.

Надо сказать, этот его взгляд не выдерживал никто, даже дубиноголовые охранники.

– Что ты с ними делаешь, ешь, что ли? – кричал, волнуясь и дергаясь, директор ТЭЦ, бросая в рот таблетку валидола. – Ладно! Все, иди! Делай с ними что хочешь: режь на кусочки, топи в бетоне, но учти, эта косая – последняя!

Однако через неделю-другую Немому вновь выделяли женщину в соответствии с его письменным заявлением. Выделяли потому, что Немой был незаменим: он работал двадцать четыре часа в сутки.

Каждую минуту он мог появиться в любой точке своего огромного хозяйства и застать какого-нибудь работника, на пять минут задремавшего у котла, врасплох. Тогда Немой долго по-совиному смотрел на провинившегося и делал корявую запись в ученической тетради в клетку.

Проснувшийся работник подбегал к Немому и в ужасе читал каракули «духа» – Немой никогда ни от кого их не прятал. Прочитав, бледнел, как полотно, и умолял Немого не делать выводы, ссылаясь на то, что ничего страшного с агрегатами, пока он спал, не произошло.

Хватая Немого за рукава, как страшащийся наказания ребенок, штрафник заверял одноглазого, что и не думал спать на рабочем месте, а заснул лишь потому, что ночью был аврал… При этом штрафник мог даже встать на колени.

Но никакие слова, никакие колени – ничто не помогало несчастному. Пожевав сухими губами, Немой отрывал руки провинившегося от своих коленей и удалялся.

Естественную убыль грубой рабочей силы – корейцев, китайцев и вьетнамцев – иногда не успевали восполнять. Караваны грузовиков с техникой и людьми с побережья приходили запоздало, поэтому служащих ТЭЦ нередко поднимали среди ночи и бросали в прорыв. За сверхурочные хорошо платили, верней, записывали на счет работника кругленькую сумму. Правда, до сих пор никто этих денег живьем не видел. Начальство успокаивало: получите при расчете. Когда? Месяцев через пять-шесть, когда выберем из земли весь «металл»…

– Надо срочно соединить трубопровод с котлом и пустить в магистраль пар! – Директор старался не смотреть на Немого, боясь встретиться с намертво пришпиливающим взглядом циклопа.

В присутствии Немого директора всегда знобило: он чувствовал себя бабочкой на булавке, еще живой, но уже готовой умереть от ужаса.

Директор никогда не приближался к нему ближе чем на пять шагов, относясь к Немому как к хищнику в клетке с возмутительно тонкими железными прутьями. Все, чего директор желал в эти краткие минуты, так это чтобы Немой поскорей покинул его кабинет.

– Срочно, ты понял меня? – добавил директор возможно внушительней.

Что он был против этого рыбьего глаза? Этого спокойного людоеда?

Ничто! Плесень!

Однажды – примерно год назад – он узнал, как Немой расправился с одним человеком. Жертвой одноглазого оказался охотник, случайно забредший на Объект. Охотник хотел приобрести здесь, в Промзоне Объекта, табаку и спичек и вернуться в тундру. Он уже с десяток лет охотился на песца и жил в промысловых избушках, разбросанных на сотни километров.

Как он попал на Объект, осталось невыясненным. Охотника не видели ни на одном из контрольных пунктов трех линий охраны! На вопрос, как он сюда попал, охотник упорно не отвечал.

Чтобы он чего доброго не ушел тем же путем, каким попал на Объект, его предусмотрительно посадили под замок. При охотнике были злобные собаки, и они, никого к себе не подпуская, обосновались около того барака, куда заключили охотника.

Пока начальство думало, что им делать с пришлым, Немой, узнав об охотнике, явился на него посмотреть. Когда он увидел охотника, его единственный глаз налился кровью: Немой замычал, заклокотал, забулькал… и подал начальству бумагу, в которой просил поручить ему охотника, ссылаясь на то, что у него с ним давние счеты.

Десять лет они оба промышляли песца по соседству друг с другом. Немой не лез на территорию соседа, и сосед отвечал ему тем же. Иногда один из них приходил к другому и просил пуд соли или бочку солярки. Долги всегда возвращались без задержки, причем с бутылочкой в нагрузку.

Потом туда пожаловали геологи. Они ставили буровые, били шурфы, рыли канавы… И у Немого начали пропадать песцы из ловушек. Если бы в ловушке оставался хотя бы хвост, было бы понятно, что это зверь полакомился добычей. Но не оставалось и хвостов. Ясно было, что это дело рук человека.

Немой отправился к геологическому начальству искать правду с карабином в руках. Испуганные геологи заверили охотника: им дела нет до каких-то там шкурок, им надо давать план по разведке…

Немой успокоился, даже пообедал с геологами, отрезая огромным ножом горячие куски от оленьих ребер и с восторженным стоном отправляя их себе в рот. Вареного он давненько не едал…

На обратном пути за ним увязался какой-то сезонный рабочий, узнавший, что у охотника на зимовье имеется спирт. На зимовье они пропьянствовали сутки. Между прочим работяга намекнул, что песцов ворует сосед Немого по тундре, хотя воровством занимался сам работяга; в его палатке под брезентом лежал небольшой мешок с белыми шкурками.

Перед уходом работяга ни с того ни с сего затеял с хозяином зимовья драку. Дошло до ножей. Работяга вытащил из сапога заточку и выколол глаз Немому. Оставив истекающего кровью хозяина на полу, работяга бросился в тундру, стремительно трезвея. Одноглазый выполз на порог и, смахнув с лица кровь, пустил вдогонку гостю пулю. Работяга уткнулся простреленной головой в мох.

Придя в себя после буйной попойки, Немой решил, что теперь ему одна дорога – в тюрьму. А раз так, прежде надо посчитаться со всеми обидчиками. В первую очередь – с соседом-охотником. В эти дни тот стрелял уток на Мертвом озере. Потом, конечно, следовало порешить геологов. Он им не верил!

К утру Немой подошел к палатке, где спал сосед. Немой в бешенстве искромсал палатку ножом, вытащил из спального мешка удивленного охотника и предъявил ему «черную метку» – окровавленную бумажку с «обвинительным заключением».

Испуганный охотник уверял Немого, что и у него из ловушек пропадают песцы, и это наверняка вина кого-нибудь из рабочих геологической партии, куда вербуют много всякой уголовной швали… Немой только зло усмехнулся. Этот удачливый в промысле сосед всегда вызывал в нем черную зависть.

Прежде чем расстрелять соседа, Немой решил Выкурить папиросу. Чиркая спичками на холодном ветру, он на мгновение упустил охотника из виду, и тот, изловчившись, прыгнул на одноглазого. Надсадно хрипя, они катались по кочкам, вырывая друг у друга карабин. Злоба душила Немого: он едва не откусил соседу нос и уже хотел разорвать ему щеку, но тот угодил ему кулаком в челюсть и «выключил».

Когда Немой пришел в себя, он был уже связан. Над ним стояли собаки соседа, готовые впиться в него клыками.

Тогда ему дали восемь лет…

Немой ходил к Блюму с челобитной, прося охотника в награду за безупречную службу. И охотника ему передали.

Когда Илья Борисович вспомнил о свалившемся с неба охотнике, от Немого потребовали отчета. Выяснилось, что охотник прикован к стене в жилище Немого. Теперь это был его двойник: у охотника недоставало глаза и языка.

Глядя на испуганные лица проверяющих, Немой утробно булькал и мычал; по краям его рта выступала не то слюна, не то пена.

Узнав о случившемся, Блюм хотел наказать садиста, но потом раздумал. По сути, циклоп избавил их от забот – взял незваного гостя на себя.

Тогда же оставшихся без присмотра хозяина собак решили отстрелять; косые уносили мертвых лаек в свои бараки. Правда, одной собаке – огромной полярной лайке с серой волчьей шкурой – удалось-таки избежать пули и где-то спрятаться.

Можно было бы и забыть об этой истории, но сбежавшая собака стала по ночам нападать на людей. Она искала Немого.

Первый раз, когда собака выследила «духа» на дворе ТЭЦ и уже хотела броситься на него, между Немым и псом вырос случайный охранник. Пес впился ему в горло и намертво сомкнул челюсти. Немой благоразумно ретировался.

Во второй раз собака напала на Немого сзади. Тут бы циклопу и конец, но люди палками отогнали пса. После этого случая Немой лежал неделю дома, и служащие ТЭЦ втайне кляли себя за то, что не дали собачке сделать доброе дело.

В третий раз пес выследил циклопа в зале станции. Он не бросился на Немого, а некоторое время крался за ним, прячась за трубами. Наконец Немой остался один. Однако «дух» был начеку и, приметив знакомый волчий силуэт, успел сунуть кисть своей левой руки в оскаленную пасть зверюги. И все же пес опрокинул циклопа. Пока собака грызла кости запястья, норовя схватить жертву за горло, «дух», громко мыча, извлек свободной рукой из-за пояса нож и ударил пса под ребра. Немой наверняка убил бы его, но пес разжал челюсти, с визгом отпрыгнул в сторону и пропал.

На поиски пса бросились подоспевшие охранники. Кровавый след оборвался на окраине Промзоны, в районе заброшенной шахты.

– Псу конец! В тундре сдохнет! – сказал какой-то охранник Немому, над изуродованной рукой которого колдовали Многостаночник с Аптекарем.

Немой только зыркнул налитым кровью глазом на охранника и злобно замычал…

– Илья Борисович лично распорядился! Ты меня слышишь? – напрягаясь, директор доил из своего горла звонкий начальственный металл, но выходило лишь жалкое дребезжание жести. – Ну, что ты на меня смотришь? Опять тебе бабу подавай? Найди сварщиков. Чтоб через пять минут пар пошел в трубу!..

Немой вышел, а директор высунул язык и осторожно дотронулся до него пальцами.

Язык был на месте, и директор облегченно выдохнул.

38

Справа от Глеба сидела женщина, одетая как торговка на блошином рынке – сразу на все погодные условия: зной, дождь, град, снег. На торговку покрикивала лакированная синегубая девица, беспрерывно надувающая перламутровые пузыри из «стиморола», вероятно, дочка. С нескрываемым раздражением она успокаивала «маман», не желавшую лететь самолетом, потому что тот непременно рухнет в капустные грядки где-нибудь в районе совхоза «Ленсоветовский».

Слева от Донского сидел плешивый мужчина в штормовке, мешковатых брюках и с выцветшим рюкзаком на коленях. Он без остановки дергал плечом, словно его донимали вши. Надев на нос очки со сломанным ушком, он сосредоточенно читал газетную статью. Глеб поближе придвинулся к мужчине и через его дергающееся плечо тоже углубился в чтение.

В статье, занимавшей почти целую полосу, сообщалось о каком-то чудесном городе за Полярным кругом. Автор утверждал, что прямо в девственной тундре, в тайне от властей и населения края, одной иностранной компанией, купившей огромный участок земли, на базе заброшенных шахт и обогатительного производства, прекратившего свою деятельность около десяти лет назад, возвели современный промышленный город.

Если верить автору, размах строительства был действительно вселенский: грузовые вертолеты, караваны тракторов и автомобилей со стройматериалами и людьми направлялись от побережья Ледовитого океана, где в считанные недели были построены причалы для морских судов. Как сообщал автор, город жил в атмосфере строгой секретности и стремительно расширялся.

Рабочую силу на строительство везли с Дальнего Востока: из Китая, Северной Кореи, Вьетнама. Автор принимал во внимание общеизвестный факт, что китайцы и вьетнамцы – дешевая рабсила. Но везти их через всю Россию?!

Журналист сообщал, что в город совершенно невозможно проникнуть. Когда его в очередной раз сняли в тундре с автомобиля и пригрозили принять меры, он забрался в кузов «Урала» и спрятался между ящиками, держа над головой какую-то коробку. На КПП, где все машины проверяют с овчарками, произвели лишь внешний досмотр «Урала» – в караване было слишком много машин и контрольно-пропускная служба не справлялась. Так ему удалось попасть в город. Двое суток он, как разведчик в тылу врага, вел наблюдение. На третьи его поймали. Верней, он сам сдался. Охранники жестоко избили его…

При этом конкретный район строительства в статье не указывался, что наводило на мысль о том, что статья – красивая фальшивка. Репортаж обрывался на полуслове, поскольку у журналиста появлялась возможность переправить этот материал на Материк…

Все это было очень похоже на разухабистую утку, делающую тираж изданию. Как специалист, Донской понимал, что в тех широтах едва ли могут встречаться настолько богатые месторождения, чтобы вкладывать в них такие деньги. И все же что-то в этой статье насторожило Донского. Что-то знакомое мелькнуло среди нагромождения слов. Что?

А вот что: в самом конце повествования журналист вскользь упомянул имя одного из местных руководителей – Блюм! Донской где-то слышал эту фамилию. Она определенно была связана с его прошлым. «Где я мог о нем слышать? – размышлял он. – Очень уж знакомая фамилия! Может быть, читал его статьи в сборниках? Нет, не статьи… »

Глеб успел прочитать статью, а мужчина в штормовке все пыхтел, покачивая головой. Лицо его становилось все мрачней. Наконец он в полной растерянности отложил газету и застыл, глядя перед собой.

– Ну что, хороша утка? – спросил Донской, выжидательно глядя на соседа.

– Куда уж лучше! Какая-то чертовщина! Не пойму – правда все это, – он сильно ударил кистью руки по газете, – или бред!

– Жареная утка есть жареная утка! Блюдо, так сказать, для любого пользования! Не расстраивайтесь: просто газетчики делают себе рекламу. Уверяю вас, они бы с удовольствием сфотографировались в чем мать родила, если бы эта благотворительная акция принесла им хотя бы сотню новых читателей. Статья – чистый вымысел, бред! – успокаивал мужчину Глеб.

– Если б только это! Если бы!

Мужчина страдальчески посмотрел на Глеба.

– А еще что? – иронически улыбнулся Глеб, полагая, что перед ним обыкновенный шизик, принимающий близко к сердцу болтовню газетчиков.

– Мне ведь туда лететь! Вы понимаете? Вот билет! – он вытащил из кармана билет и показал его Глебу. – Когда подписывал контракт на полгода – не верил в свое счастье, прыгал от радости. А теперь вижу, что допрыгался. За тридцать сребреников сам в пасть лезу. Сердцем чую: быть беде.

– Но почему именно туда? Откуда вы знаете?

– Откуда? – Недоверчиво глянув на Донского, мужчина буркнул: – Да уж знаю.

– Тогда не летите. Чего же проще?

– Не могу не лететь! Фирма оплатила мне этот билет.

– Фирма в Москве?

– В Москве ее представители… Кроме того, я уже проел аванс! Как я с ними рассчитаюсь, если не полечу? Ну, сдам билет, потеряю еще двадцать пять процентов… Говорили, заработаешь целое состояние, ну, я и расслабился. А теперь обратного хода нет! Мне с ними не рассчитаться, если не полечу! Я ведь без работы уже три года. Кандидат геолого-минералогических наук на помойке. Не нужен науке, не нужен отечеству, а иностранцам из «JJ» нужен. Могли меня и по дешевке завербовать, однако предложили приличные деньги. Значит, я еще чего-то стою, хотя и убираю на рынке мусор…

– А что такое JJ? Вы сказали JJ? – тихо спросил Донской.

– Фирма, которая меня завербовала. Меня сюда даже на машине привезли. Домой заехали. Автомобиль – первый класс: внутри кожа, электроника, даже страшно садиться… Нет, эта статья – не бред. Журналист – не специалист в геологии, а многие тонкости весьма точно обрисовал. Значит, сам видел… Чую, пахнет мой контракт керосином. Мне ведь и сослаться-то не на что, если не полечу: нет у меня ни уважительных причин, ни семейных обстоятельств. Бобыль я, и родители мои на том свете давно. Выходит, надо лететь на Манское. Деваться некуда. Судьба…

– Вы сказали на Манское? – переспросил Донской.

– Разве я так сказал?! Ну да все равно… Да, Манское.

– Верно! – почти вскрикнул Донской. – А Блюм, Илья Блюм, начальник экспедиции? Или, по крайней мере, когда-то был им?

– А вы откуда знаете? Вы что, тоже туда летите? – удивился геолог.

– Подождите, – заторопился Глеб, в упор глядя на собеседника, – ведь где-то там поблизости бурили сверхглубокую скважину?

Геолог с интересом посмотрел на Донского.

– Не знаю точно, но где-то там. Нет, вы правда летите туда же? Мне говорили, что этим рейсом со мной должен лететь еще кто-то. Все же в компании не так противно лезть в эту гадость…

– Стоп! – Глеб не дал ему договорить и резко встал. – Подождите меня здесь, я сейчас вернусь.

Оставив в недоумении геолога, Донской бросился к телефону.

– Тетя, это я, Глеб. Урну? Нет. Потом, тетя, – скороговоркой изъяснялся Донской, проглатывая окончания слов. – Да, решил на самолете, чтоб побыстрей. Уже началась посадка. Подождите, Нина Павловна, как моя просьба? Вы нашли телефон Бандита? Нашли? Давайте, записываю! Зачем? У нас теперь есть свидетель! Тот, кто последним видел Юру.

Глеб нажал на рычаг и тут же набрал новый номер.

– Алло! Валерия… э… будьте добры… Вы соседка? А скоро он придет? Не знаете? Вообще не знаете? Как, уже несколько месяцев? Гуляет несколько месяцев?

На той стороне прервали разговор.

– Значит, Бандита нет? – прошептал он. Донской услышал собственное сердце: тяжелым

молотом оно ударяло в виски. Глядя перед собой, он медленно повесил трубку на рычаг.

– А что если… – начал он вслух и, не закончив фразы, вновь набрал номер Нины Павловны.

– Это опять я, – голос Глеба прерывался, в горле стоял сухой комок. – Всего один вопрос, тетя! Скажите, какая гадость была в желудке у Юрия? Ну, помните, вы вчера говорили мне о какой-то гадости? Помните? Что это было? Да скорей же! Это очень важно! Рыбий пузырь? Несколько? – Его руки тряслись, как у абстинента. – У меня есть для вас кое-что, в общем, пока только догадка. Что? Я говорю, предположение! О чем? Не о чем, а о ком. О Юре! Мне кажется, я кое-что понял. Мне кажется, что он…

В этот момент их разъединили. Телефонная карта была исчерпана. Цепь тщательно выстраиваемых им фактов, скрепленных, казалось, железной логикой, вдруг рассыпалась; дорога, по которой он выбирался из чащи событий к далекому огоньку истины, вдруг сделала резкий поворот. Огонек погас. Зато теперь он стоял над обрывом, за которым начиналось бескрайнее зыбкое пространство, пронизываемое светом. И ему не было страшно. Ему было весело! Он нашел то, чего даже не искал.

Уже давно объявили посадку на оба рейса: в Заполярье и до Петербурга. Плешивый геолог, кинув выцветший рюкзак за плечи и понурив голову, брел к накопителю так, словно там его ждал палач в красном колпаке.

Глеб бросился следом.

39

Через несколько минут у трубы, ведущей к одному из котлов, появилась бригада сварщиков ТЭЦ. Рядом стоял Немой и, не мигая, смотрел на рабочих, читавших задание, нацарапанное на тетрадном листе. Сварщики старались не глядеть в сторону циклопа.

Ознакомившись с заданием, сварщики приготовили электроды.

– Скорей! – прошипел один из них копавшимся с трубой рабочим, исподтишка взглянув на Немого, который таращил на него свой воспаленный глаз. – Чую, сейчас он всех нас запишет!

– По какому случаю варим?

– Сверху приказали пустить пар!

– Но ведь трубопровод еще не проложен до конца? Что они там, свихнулись?

– Да хоть бы и свихнулись! Нам-то что! Пустим пар, сварим парочку проходчиков. Может, Илюша пошутить надумал!.. Ну, что там еще? – крикнул сварщик, увидев, как рабочие вдруг застыли в удивлении.

Из трубы показалась чья-то голова. Потом голова повернулась к сварщикам и весело спросила:

– Ребята, где тут ближайший гастроном? Нас народ за бутылкой послал, а мы заблудились!

Первым из трубы выбрался Артист, за ним, придерживая под курткой карабин, показался Бармин.

Немой, безучастно наблюдавший эту картину, замычал, обращая на себя внимание бригады. Вытащив из кармана тетрадку и что-то нацарапав в ней, Немой ткнул пальцем в плечо ближайшему рабочему и показал ему запись.

Рабочий передал тетрадку соседу и, потоптавшись на месте, нерешительно направился к беглецам.

– Ребята, идемте с нами! – миролюбиво сказал он им.

– Куда и зачем? – вежливо оскалился Артист.

– Начальник требует! – ответил сварщик, пожимая плечами. – В корпус охраны.

Сварщик смотрел на беглецов так, словно заранее просил у них извинения.

– Нет, друзья, нам не по пути! – возразил бледный от волнения Эдик и попятился.

За его спиной стоял Бармин. Беглецов обступили рабочие и, крепко взяв их за руки, ждали указаний Немого.

– Бросьте, ребята, – тихо заговорил Бармин, – зачем вам неприятности?

– Нам наплевать, кто вы! – пробурчал один из сварщиков, стоявший справа от Бармина. – Но этот крокодил требует! Если мы не сдадим вас охране, он нас под землю отправит! Все в шахту загремим!

– Зачем мы вашему крокодилу понадобились? – Бармин старался выглядеть спокойным.

– Не знаю… В центре ловят какого-то Артиста. Может, проверить хочет.

Тем временем Немой вплотную подошел к Артисту и уставился на него. Недвижное лицо надсмотрщика расплылось в широкой болезненной улыбке. Углы рта Немого подрагивали, и в них пузырилась розоватая пена.

Всех, кто стоял рядом с «духом»; передернуло. У Бармина по спине забегали мурашки, а бедный Эдик даже присел. Немой грозно замычал, размахивая, как саблей, своей сухой рукой с тетрадкой, зажатой между синеватыми пальцами.

Потом он вновь что-то написал в тетради и показал запись сварщикам. Растерянно глядя на Артиста и его товарища, сварщики топтались на месте. Циклоп вдруг налился кровью и захрипел. Сварщики схватили Эдика под локти и поволокли.

– Не пойду! Нам надо в гастроном, пока не закрыли! – по-петушиному кричал Артист.

– Локоть-то отпусти! – сказал Бармин работяге, который обеими руками вцепился в него. – Не бойся, я не кусаюсь!

Работяга разжал руки, и Бармин, отпихнув его от себя плечом, ловко выхватил из-под куртки карабин. Народ шарахнулся в стороны от Бармина. «Дух» напрягся. Тонкие сухие губы его по-змеиному задвигались, а единственный глаз сверкнул, как рубин. Запрокинув голову, он что-то гулко протрубил.

Оттолкнув работяг, Артист кинулся к Бармину. Но Немой вырос у него на пути. Он напоминал гигантского паука. Плетеобразные руки циклопа вышли из повиновения и дергались, жаля пространство. Неожиданно он вцепился замершему Артисту в горло, и тот вытаращил глаза. Пуская изо рта пену, Немой гипнотизировал Эдика.

Артист начал клониться назад, напрочь теряя способность к сопротивлению. Не раздумывая, Бармин ударом приклада в ухо уложил Немого на цементный пол.

– Нам пора! Загостились у вас! – Бармин держал карабин наперевес, угрюмо глядя на сварщиков. – А этого одноглазого я бы на вашем месте раздавил! Кстати, по какому случаю трубу приваривали?

– Приказ начальства. Хотели пар пускать!

– Понятно! Начальство любит парового судачка! Пошли, Эдик!

Бармин легонько толкнул Артиста. Эдик очнулся и хрипло заметил:

– С виду Квазимодо, а душит, как Отелло!

Держась рукой за ноющий затылок, Немой встал на ноги. Труба была уже приварена к котлу, и по ней пустили пар. Никого из рабочих поблизости не было.

Покачиваясь, Немой спешил к выходу. Одного из беглецов он видел час назад по телевизору в своей комнатке.

С директором ТЭЦ долго объясняться не пришлось. Скомкав каракули мычащего Немого, тот связался с Блюмом. Узнав, что беглецы в Промзоне, Илья Борисович выругался и приказал бросить всех, кто отдыхал после смены, на поимку Артиста и его сообщника.

Трепеща от страха, директор попросил разрешения немедленно отключить пар от магистрали, поскольку выпаривание грозило частичной просадкой грунта под ТЭЦ и неизбежными при этом трещинами в фундаменте.

Илья Борисович рявкнул, что уже давно пора было это сделать. Директор полез в карман за валидолом. Он задыхался. Немой в упор смотрел на него…

Промзона загудела, как муравейник.

В считанные минуты ее обложили отряды Службы безопасности и люди из личной охраны Блюма. Охранники рыскали по пустырям и промышленным кварталам. В облаве участвовали горные рабочие, строители и служащие ТЭЦ.

Немому вручили автомат и придали троих вооруженных охранников и человек десять добровольцев, которых пинками подняли с постели.

Пока поисковые отряды бесполезно курсировали между корпусами и промышленными кварталами, проникая на чердаки и в подвалы, Немой вел своих людей на окраину – к заброшенным выработкам. Сам не зная почему, но он шел сейчас в сторону высоких холмов – отвалов пустой породы.

Циклоп убыстрял шаг. Словно матерый хищник, он уже предчувствовал добычу, еще не видя ее. Отсутствие глаза и немота лишь обостряли звериное чутье. Вдали уже виднелись ряды колючей проволоки под напряжением. За колючкой начиналась тундра. Через каждые пятьсот метров по периметру Объекта сейчас стояли дозоры, готовые уничтожить беглецов, если им все же удастся вырваться на свободу.

Немой улыбался: он знал, что поймает беглецов. Конечно, их следовало немедленно передать личной охране Блюма, но прежде Немой собирался отвести душу – утолить ярость, рвущую сердце когтями и грызущую мозг.

Кровавоглазый Зверь властно требовал от него жертвоприношения.

И Немой думал, как накормить этого своего зверя.

Он шел и улыбался…

40

Черноволосый молодой человек в плаще, пытавшийся угадать, о чем «клиент» говорит по телефону, увидел, как тот поспешил вслед за остальными пассажирами на посадку. Оставив на столе недопитый бокал, черноволосый, перепрыгивая через ступеньки, побежал вниз.

– Ваши документы.

Перед черноволосым стояли милиционеры – лейтенант и сержант.

– В чем дело? – раздраженно спросил черноволосый, глядя через головы стражей порядка, и попытался продавить милицейский заслон грудью.

– Стоять! – Милиционеры схватили черноволосого за руки. – Документы! – лейтенант глядел на черноволосого холодными серыми глазами.

– А-а! – раздраженно вскрикнул черноволосый, но тут же саркастически улыбнулся. – Руки отпустите…

Он вытащил из кармана бумажник, порылся в нем и, пожав плечами, сообщил лейтенанту, что не взял с собой документы. Донской уже скрылся из его поля зрения.

– Понимаю, – черноволосый усмехнулся. – Господ полицейских интересуют лица кавказской национальности… Но я, как видите, к ним не отношусь.

Черноволосый безупречно говорил на русском.

– Пройдемте с нами, – спокойно сказал лейтенант.

– А это еще зачем? – удивился черноволосый. – Не должен же я всюду таскать с собой паспорт. – Он вынул из внутреннего кармана сотовый телефон.

– Пройдемте… Или вы спешите на самолет?

– Да, спешу! – рявкнул побледневший от гнева черноволосый.

– Тогда предъявите билетик или посадочный талон, – все так же спокойно говорил лейтенант. – Хотя какой может быть билет, если у вас нет паспорта?!

– Что вы морочите мне голову? Я тут… встречаю товарища.

– С какого рейса? Откуда товарищ-то? – ухмыльнулся лейтенант.

Черноволосый посмотрел на рацию в руках сержанта, который вполголоса с кем-то переговаривался, потом на лейтенанта, смотрящего на него все теми же холодными глазами, и сказал:

– Ладно, пошли. Только тебе, летеха, придется за это ответить!

– Придется, естественно, – сказал лейтенант.

– Я же вам говорю, что эта штука – биостимулятор! Корректор биополя.

Черноволосый сидел на стуле перед капитаном милиции, вертевшим в руках черную коробочку с мигающей красной лампочкой.

– Значит, биостимулятор? У вас плохое здоровье? – с ехидцей спрашивал мордатый капитан черноволосого, представившегося Александром Матвеевичем.

При этом капитан листал записную книжку черноволосого. На столе лежала визитка, выпавшая из книжки.

– Пока не жалуюсь, – ответил раздраженно черноволосый.

– Так что же вы тогда стимулируете, Александр Матвеевич, то есть корректируете? – издевательски спросил капитан.

У него были нагловато-насмешливые глаза драчуна.

– Эрекцию! – отрезал Александр Матвеевич. Он был бледен, глаза его бегали.

– Если я нажму эту кнопку, коробочка того, не взорвется? – усмехнулся капитан.

– Я же говорю вам русским языком: это корректор биополя. Инь и янь, слышали?

– Очень хорошо. Корректор. – Неожиданно капитан выдвинул из коробочки что-то вроде маленькой антенны и внимательно посмотрел на черноволосого, исследуя эффект, который произвел на него этим действием. – А у вас паспорт к нему есть?

– Издеваетесь? – взвился Александр Матвеевич.

– Ну, зачем вы так! На коробочке ничего не написано. Откуда же известно, что…

– Это иностранная вещь!

– Да? – капитан издевательски смотрел на черноволосого.

– Я ее на рынке купил, в Германии, с рук… Лицо Александра Матвеевича пошло красными пятнами. Он раздраженно смотрел на офицеров.

– Очень напоминает передатчик, – сказал лейтенант, подливая масло в огонь.

Ему нравилась игра капитана, и он с удовольствием к ней подключился.

– А где же ключ для азбуки Морзе? – усмехнулся капитан, глядя на лейтенанта.

– Это не обязательно. Сигнал можно передавать и на какой-то определенной волне. Знаете, как брелок сигнализации, ну, или размыкатель мин на флоте…

– А ну-ка, пригласи сюда Витю, – добродушно улыбаясь, приказал капитан.

– Витю? – лейтенант нахмурил лоб и вопросительно уставился на своего начальника.

– Да, Виктора Вячеславовича, начальника службы безопасности! – Капитан внушительно посмотрел на лейтенанта, а потом перевел взгляд на черноволосого, весело подмигнув ему. – Щас посмотрим, что вы за птица, Александр Матвеевич.

Лейтенант связался со службой безопасности аэропорта. Вскоре в дежурном помещении появился Виктор Вячеславович, подтянутый мужчина лет сорока, атлетического телосложения.

Окинув помещение быстрым взглядом и на мгновение задержав его на Александре Матвеевиче, начальник службы безопасности улыбнулся капитану.

– Ну, Петро, что у тебя? – спросил он.

– Вот, коробочка от импотенции! – хохотнул капитан. – А может, и адская машинка!

Виктор Вячеславович, играя желваками, взял коробочку из рук капитана.

– Похоже на устройство для размыкания мин, – начал было лейтенант. – Когда я служил на флоте…

– Не говори глупостей, лейтенант! – повернулся к нему начальник службы безопасности. – Вы кого-нибудь здесь встречали или провожали? – Обратился он к черноволосому.

– У меня здесь была назначена деловая встреча.

– В аэропорту? – удивился Виктор Вячеславович.

– Да. Могла возникнуть необходимость срочно лететь.

– Без паспорта? – съехидничал лейтенант.

– Помолчи, – сказал лейтенанту Виктор Вячеславович. – Бизнес? – обратился он к черноволосому.

– Какой может быть бизнес с такими… – Александр Матвеевич раздасадованно посмотрел на милиционеров. – Одни убытки!

– Приносим вам свои извинения, – сказал Виктор Вячеславович, протягивая черноволосому коробочку. – Поймите нас – служба такая! Приняли вашу игрушку за… – Он ухмыльнулся и посмотрел на милиционеров.

41

– Опять под землю? – взвыл Артист. – Лучше пристрели! Не полезу!

– Хватит орать! Это наш единственный выход! Бармин сердито смотрел на Эдика,

– А может, смешаемся с косыми? Их здесь много бегает! В их бараки никто из охраны не суется! – Артист умоляюще сложил на груди руки.

– Беги к косым… Но учти, они тебя тут же сдадут! Ты для них – чужой, то есть никто. К тому же за тебя они могут получить лишнюю пайку!

– Но что мы будем делать в шахте? Сидеть и ждать, когда о нас забудут? Ждать сутки, месяц? Там ведь холодно! А я жрать хочу, жрать, понимаешь! Я там не выдержу!

– Жить захочешь – выдержишь… Пойми, там нас не найти. Слишком много штреков и рассечек. Посидим под землей, подождем и махнем в тундру! А может, нам под землей понравится, а? – Бармин улыбнулся. – Мы ведь с тобой уже столько часов, как черви земляные, живем!

– А если они все же полезут за нами?

– Не скули! Шахта полузатоплена…

– Так там еще и вода?!

– Не везде… Что-нибудь придумаем. На свободе, пусть даже под землей, легче думается! А пока надо раздобыть лампы. Я ведь в шахте работал. Знаешь, совсем рядом отсюда, километрах в пяти-семи. На знаменитом Уклоне! Слышал о нем? Мы тогда надыбали столько рыжья, что все политбюро вместе с их бабами в полный рост можно было бы отлить!

– Зачем? – глупо улыбаясь, спросил Эдик.

– Как зачем? Чтобы на ВДНХ выставить!

Примерно в километре от заброшенной шахты начинались действующие горные выработки, где велась проходка. Здесь находился барак диспетчерской службы. Очередная смена работала сейчас под землей, поэтому в диспетчерской было пусто.

Начальник смены уже отдал все распоряжения насчет вечерней отпалки и теперь мирно пил чай с аккумуляторщицами. Шестеро охранников играли в карты. Они громко хохотали и ругались, увлеченные игрой.

Бармин понаблюдал за охранниками и шепнул Артисту, чтобы тот в случае чего подал ему сигнал… Подобравшись к зданию, он влез на карниз, запустил руку в открытую форточку и щелкнул шпингалетом. Окно со скрипом открылось.

Оглядевшись, Бармин осторожно спрыгнул с подоконника на пол и на цыпочках побежал по коридору. Дверь в аккумуляторную была заперта. Однако окошко, через которое выдавали лампы, было открыто. Недолго думая Бармин с треском протиснул в него свое тело и повис; опираясь об острый выступ животом. Отчаянно дрыгая ногами, он дотянулся до ближайшей лампы. Рядом лежали половинка серого хлеба и открытая банка тушенки…

На обратном пути к окну он снял с вешалки пару замасленных фуфаек и ватные штаны для Эдика. Чувствуя легкий зуд от играющего в крови адреналина, Бармин выпрыгнул из окна…

Люди из отряда Немого бродили неподалеку от заброшенной шахты, заглядывая в полусгнившие постройки, ямы и металлические бочки.

Увидев их, Артист замер. Бармин легонько ткнул его в бок кулаком.

– Иди как идешь! – прошипел он. – Они примут нас за своих.

Беглецы приблизились к деревянному сараю, под крышей которого начинался спуск в шахту.

Люди из отряда Немого действительно не обратили внимания на двух уверенно идущих к шахте проходчиков. Эдик, одетый в ватные штаны и фуфайку, и Бармин с шахтерской каской и лампой на голове были совсем не похожи на беглецов.

Посчитав, что все уже позади и им удалось просочиться через сито поисковых отрядов, Бармин с Артистом влетели в сарай и, небрежно хлопнув дверью, оказались во мраке. И тут же что-то холодное уперлось Бармину в затылок. Артист вскрикнул от неожиданности и, обернувшись, испуганно поднял руки.

Немой, сжимающий в руке АКМ, радостно замычал и сильно ткнул Бармина дулом в затылок. Боднув головой воздух, тот медленно поднял сначала одну, потом другую руку. Карабин с грохотом упал на пол.

Дверь в сарай открыли охранники. Увидев, что Немой кого-то держит на мушке, они собрались войти, но циклоп вытеснил удивленных охранников на улицу.

Это была его добыча, и он ни с кем не желал делить ее.

Задвинув карабин ногой в угол, циклоп поддел дулом каску с шахтерской лампой и скинул ее с головы Бармина. Затем утробно заухал, заклокотал.

Вдоволь насмеявшись, он вдруг ударил Артиста прикладом. Эдик упал, открыв головой дверь в соседнее помещение, где начинался спуск в шахту. Вслед за ним туда влетел Бармин, у него из-за уха обильно текла кровь.

Вскочив на ноги, Эдик испуганно попятился от Немого. Одной рукой тот сжимал автомат, а другой, узкой и сморщенной, указывал штрафникам на ступени, ведущие во тьму.

Бармин с трудом поднялся на ноги, прижимая к разбитому уху ладонь. Дрожащими руками Эдик схватил его за рукав. Перед ним стоял циклоп, позади зиял черный квадрат провала.

Положение становилось нешуточным. Понимая, что в любую секунду его драгоценная жизнь может оборваться каким-нибудь невыносимо страшным образом, Артист попытался охмурить палача, изобразив на лице абсолютную лояльность. Он даже незаметно для Бармина подмигнул циклопу!

Но пронять циклопа не удалось. Немой дрожал от ярости. Еще чуть-чуть, и лава злобы должна была хлынуть через край…

Эдик тихонько всхлипнул; крупные слезы потекли по его грязным щекам. Увидев слезы, Немой нацелил дуло автомата в пах Артисту. Эдик задрожал и с силой прижал трясущиеся ладони к низу живота, будто в самом деле собирался защитить его от пуль.

Циклопу понравилась реакция Артиста, и он вопросительно посмотрел на Бармина, ожидая и от него что-нибудь в этом роде. Бармин хмуро смотрел на циклопа исподлобья. Немой замычал и, держа автомат в вытянутой руке, прижал его ствол к колену Бармина. Прижал и еще раз вопросительно взглянул на него. Поигрывая желваками на бледных скулах, Бармин улыбнулся…

42

Откинувшись на спинку кресла, Глеб посмотрел на часы: было без десяти два. За окном стояло черное небо, кое-где проткнутое маленькими холодными звездами.

Удивительно, но почти никто из пассажиров не спал: салон самолета гудел, как улей. Собравшись группками по пять-шесть человек, люди обсуждали какие-то проблемы, рассказывали анекдоты, смеялись или ругались, обильно матерясь.

У Донского создалось впечатление, что пассажиры самолета уже давно знают друг друга: словно олимпийская сборная летит к месту состязаний или цыганский табор, оставив кибитки с лошадьми, производит передислокацию воздушным путем.

Пассажиры прогуливались по салону, останавливаясь, чтобы перекинуться парой фраз или передать промасленные свертки с колбасой и салом. Отовсюду слышался звон стеклотары: разливали водку, коньяк, а то и прямо из горла бутылки тянули портвейн.

В хвосте самолета шумно пьянствовали человек десять мордатых мужиков. Они уже давно окосели: началось время разборок.

Донской, закрыв глаза, невольно слушал.

– Чего тебе не нравится, Боря? – сипел кто-то страдающий одышкой. – На жизнь-то хватает, и ладно. Учти, на твое место уже очередь! Станешь скрипеть, Береза вышвырнет тебя из рейсов, будешь тогда ящики разгружать. Хочешь сказать, грузить по шестнадцать часов слаще, чем кататься?

– Я прогибаться, как ты, Пантюха, не буду! Лучше ящики тягать, чем подмахивать!

Мимо Донского прошел молодой подтянутый мужчина и остановился возле компании. Разговор стих. Глеб обернулся и увидел, как подтянутый выговаривал пассажиру, у которого пол-лица было поражено рожистым воспалением:

– Попридержи язык, меченый, пока я его тебе не отрезал!

Он сказал еще что-то, но так, что Донской не расслышал. Когда молодой человек отошел, разговор постепенно возобновился.

– Смотри, Боря, – слышал Глеб голос сиплого, – поедешь с «косыми» в зону сваи забивать. Там они тебя и съедят. Сначала зарежут, а потом зажарят! Ха-ха-ха! – довольно забулькал сиплый. – А может, и сам Береза тебя собакам скормит. Его собаки любят свежатинку!

– Все, кончай базар! Боря, не заводись! – сказал кто-то из компании. – Зомби опять идет.

– Точно, мужики, давай о бабах! – согласился сиплый Пантюха и тут же принялся хвастливо пересказывать какое-то невыносимо гнусное приключение.

Донской сделал усилие, чтобы отключиться от их разговора. Однако какое-то услышанное им слово никак не отпускало его. Какое? Ах да, «береза»! Береза, береза… Кажется, он когда-то встречал человека с такой фамилией. Но где?!

– Сколько времени? – спросил Донского проснувшийся сосед.

– Без трех минут два! – улыбнулся Глеб. – Как спалось?

– Недурно. Скоро будем на месте?

– Еще есть время. Кстати, вы взяли с собой теплые вещи?

– А как же, молодой человек! Шерстяное белье и меховую куртку! Там без теплых кальсон, извините, крышка!

– Крышка, – усмехнулся Глеб, – А я ничего с собой не взял. Забыл.

– Как забыли?

– Так.

– Как же вы будете без вещей? Ведь там – не Сочи!

– Считайте, что по зову сердца! – Глеб взглянул на темное с синей полоской небо за окошком. – Авантюрист, получается…

43

… И тут что-то огромное и лохматое вылетело из черного прямоугольника подполья и, скользнув по бедру взвывшего от страха Артиста, взмыло вверх. Циклоп, не ожидавший такого поворота событий, удивленно открыл рот. Все произошло так быстро, что он не успел нажать на курок.

Пес вонзил клыки в горло Немому, и они вместе грохнулись на пол. Зажмурившись от напряжения, пес глухо рычал и намертво смыкал челюсти, а циклоп хрипел, дрожа и дергаясь.

Артист проворно звякнул задвижкой. Бармин бросился к Немому и попытался вырвать из его скованной судорогой руки оружие. Но автомат врос в ладонь «духа».

Охранники, курившие у входа, поняли, что за дверью что-то случилось. Ворвавшись в сарай, они навалились на дверь, но та оказалась закрытой изнутри. Охранники передернули затворы АКМов.

Тем временем Эдик, цепляясь руками за поручни, уже бежал по ступеням вниз. Бармин гремел следом, рискуя оступиться и потом катиться по лестнице метров триста, ломая себе кости.

Когда они были уже метрах в ста от начала спуска, Бармин почувствовал сзади чье-то дыхание. Резко остановившись, он прильнул к перилам. И тут же утробно закричал Артист…

Кто-то из охранников полоснул очередью черную пустоту спуска. Стрельба вывела беглецов из оцепенения…

Минут через двадцать они оказались в шахте, и эти минуты показались им вечностью.

Бармин зажег спичку и огляделся. Они попали в просторную пещеру. Эдик приткнулся на земле и плакал, а возле него сидел пес с окровавленной мордой и с интересом смотрел на всхлипывающего Эдика.

– Привет, собачка! – сказал, тяжело дыша, Бармин.

Увидев рядом с собой пса, Артист заплакал еще громче.

– Как же мы теперь без лампы? – ныл он. – Сейчас они спустятся сюда!

– Ну, не прямо сейчас, – Бармин рылся в карманах фуфайки, – но обязательно спустятся. Причем с лампами!

– Я так и знал! Все пропало! – всхлипывал Артист.

Не обращая внимания на театральные возгласы Эдика, Бармин вытащил из кармана старый замасленный журнал «Вокруг света», оторвал обложку, свернул ее жгутом и поджег.

– Скоро они будут здесь. Надо идти. Здесь много штолен и штреков. Но, думаю, с планом горных выработок они рано или поздно…

– Найдут! Значит, судьба!

Тем временем пес подошел к Эдику и осторожно обнюхал его, потом посмотрел на Бармина, вильнул хвостом и побежал по туннелю вперед. Перед тем как нырнуть в боковой штрек, он оглянулся, рубиново сверкнув глазами.

– Да это Борман! – воскликнул Бармин, только сейчас признавший пса. – То-то я смотрю – шкура волчья! Это, Эдик, собачка одного охотника. В общем, это – друг человека, с которым мы когда-то встречались в тундре.

– Ничего себе друг человека! – воскликнул Артист. – Перегрыз гражданину горло – и хоть бы что!

– А тебе жалко? Было бы гуманней, если б этот упырь тебе яйца отстрелил?!

– Да, – Эдик задумчиво почесал себе затылок, – Борман спас Эдуарда! Бред…

Пес скрылся за поворотом.

– Надо держаться за ним. Этот волкодав будет нам получше любого фонарика. Только бы не потерять его из виду. Куда-нибудь он нас обязательно выведет, – крикнул Бармин.

Они едва поспевали за псом.

Случалось, что собака убегала вперед, и тогда Эдик, нервы которого были взвинчены до предела, впадал в истерику. Однако собака вновь откуда-то появлялась, сообщая о себе глухим рычанием.

Они еще не знали, что поисковый отряд из пятидесяти автоматчиков с горным мастером, знающим эти выработки, идет по их следу, стремительно сокращая расстояние. Боясь потерять собаку из виду, беглецы не заметили, что оставляют следы в толстом слое каменной пыли…

Внезапно собака юркнула вбок и заскулила откуда-то из-за стены. Сколько беглецы ни старались, они не могли обнаружить в стене проход. Бармин извлек из коробки последнюю спичку и оторвал от своей промасленной куртки приличный кусок.

– Последняя спичка, – пробурчал он.

– Последняя? – возопил Эдик. – Значит, конец?! Собака предала нас! А еще друг человека! Вероломная тварь!

Артист в отчаянии заметался по подземелью, вопя что-то невразумительное и хватая себя за волосы.

Бармин чиркнул спичкой и, ловя углом промасленной материи язычок пламени, зажег факел. А в голосе Эдика появились бабьи воющие нотки. Подойдя к Артисту, Бармин со звоном приложил свою заскорузлую ладонь к его дряблой щеке.

Вой оборвался.

– Тебе надо было петь в опере! – сказал Бармин…

Минут через пять они отыскали в стене узкий лаз, скрывавшийся за куском прорезиненного брезента, некогда служившего частью вентиляционной трубы. Такие трубы использовались для продувки горных выработок после отпалки горной породы.

Ход был настолько узким, что, казалось, человеку ни за что в него не протиснуться.

– Я не полезу! – взвизгнул Артист. – Хватит с меня! Сначала трубопроводы, теперь крысиные норы!

– А я полезу, – спокойно сказал Бармин, глядя, как коптящее пламя факела засасывает в дыру. – Ты лучше туда посмотри!

Напрягая зрение, Эдик пошел вперед. Бармин, освещая путь, направился следом.

– Там вода… Откуда она здесь? Ах, да… Что ж, выбора у нас нет, – тяжело вздохнул Эдик. – Только твоя голова туда не пролезет! – фыркнул он.

– Моя голова везде пролезет! А вот заслуженная задница народного артиста Заполярья едва ли!

– Ты мою задницу не трогай! – по-петушиному напрыгнул на Бармина Эдик. – Я верткий! Я ужом проползу, если надо! Я в детстве сквозь оконные решетки пролезал! – Артист свысока посмотрел на Бармина.

– Зачем?

– За колбасой. Она в буфете кинотеатра на подносах горками лежала. Меня ребята за плечи держали, а я колбасу хватал.

– Чем?

– Пальцами ног! – Эдик гордо смотрел на Бармина. – Правда, колбаса была какая-то невкусная.

Их факел погас, и тут же они отчетливо услышали людские голоса. Погоня была уже рядом…

44

У разбитой вышки ревели моторы полудюжины тягачей. Поодаль толпилось десятка три вооруженных людей. Это были охранники, среди которых попадались и добровольцы из числа служащих Буферной зоны Объекта. Со стороны ТЭЦ к месту сбора спешили УАЗы и «Нива», их, отчаянно прыгая по кочкам, пытались обогнать мотоциклисты.

Предстоящая прогулка в тундру обещала всем большие мурашки на спине. К тому же объявили хороший приз. За голову каждого беглого косого Блюм выкладывал кругленькую сумму.

– Что ж ты, дура, винтаря взял? Да еще с оптикой! – хохотал охранник, хлопая соседа по плечу и дыша ему в лицо водкой и луком.

– А что? Нельзя?

– Да можно. Только пока ты щелкать косых одиночными будешь, мы их с Петро очередями пошинкуем. Пошинкуем, а бабки поделим. Ты к нам потом не лезь со своим стаканом!

– Вам, мясникам, только бы шинковать! Тут ума не надо.

– А что, солить их, что ли?

– Солить не солить, а Береза за каждого живого косого втрое дает!

– Втрое за такую падаль? – охранник недоверчиво посмотрел на соседа. – А кто такой Береза?

– Березу не знаешь?! Да это рейхсфюрер из Поселка. Начальник тамошней дружины. Кстати, можешь сам у него спросить. Вот он у вездехода стоит.

– А зачем они ему живыми нужны?

– Для «сафари». Береза на Пионерском сафари устраивает. Говорят, не охота – сказка! Там на приличные бабки, между прочим, люди играют, не то что Илюша тут нам выделил…

Вереница тягачей и автомобилей выехала за колючую проволоку. Наперерез последнему УАЗу бросился охранник. Водитель притормозил.

– Опаздываешь, паренек! – весело сказали ему. – Садись, гостем будешь!

Охранник втиснулся на заднее сиденье.

Уже через несколько минут колонна развалилась, и охотники веером рассыпались по тундре. У каждого был свой наикратчайший путь к цели. Каждый стремился поспеть к пирогу первым. Где-то там, за сопками, стоял «Урал» с беглецами.

– А если они разбегутся, как тараканы? – спросил водитель УАЗа сидевшего рядом охранника. – Что делать будем?

– Не разбегутся, – ответил тот. – Их вертолетный десант на мушке держит. Нас ждут… А ты что же такую важную пушку взял? – обратился он к «пареньку», скалясь гнилым ртом. – Много ли пистолетиком наковыряешь?

– А мне много не надо! Я процесс люблю!

Когда УАЗ подкатил к месту, указанному вертолетчиками, там уже начался бой. Охотники, прячась за вездеходами, медленно приближались к «Уралу», вокруг которого вжимались в тундру косые. Далеко не у всех из них было оружие.

Охотники стреляли длинными очередями, не давая косым поднять голову. И все же те огрызались. Наиболее ретивые охотники натыкались на пули, трое из них были ранены, а один, что еще недавно без остановки веселился, убит. Пуля угодила ему в лоб, когда он, горланя похабную песенку, перебегал от вездехода к вездеходу, от живота полосуя очередями машину беглецов.

Те, кто держал косых на мушке до подхода охотников, в пекло не полезли. Свою задачу они выполнили, и вертолет, приземлившись в километре от «Урала», забрал их на Объект…

Вооруженный только пистолетом охранник направился было со всеми, но остановился.

– Не идти же с «косыми» в рукопашную?! – сказал он водителю. – Нет, это не охота! Садят очередями. Никакого интереса.

– А ты что ж АКМ не взял? – спросил его водитель.

– Да не люблю я этого мясного дела! Не охота, а какой-то отстрел! Мне тонкая работа по душе, так, чтобы и у зверя был шанс.

– Согласен, – вздохнул водитель, вытаскивая из-под сиденья карабин. – Я тут первое время вообще отказывался в этих охотах участвовать. Дико было на людей ходить, как на волков!

– А потом?

– Потом ничего, втянулся… Смотрю на косых как на хищников, и никаких эмоций при этом не испытываю. Ничего не поделаешь, охота здесь – единственное развлечение. – Водитель передернул затвор своего карабина. – А ты из центра? Что-то я тебя не припомню.

– Из Буферной зоны. Науку охраняю… Вот, решил размять кости.

– Понятно. Я, конечно, в кашу не полезу. Все равно потом бабки на всех, кто участвовал, поделят. Так что можешь на кусок рассчитывать.

– Слушай, друг, а что, если косые вон там просочились? – Охранник указал рукой на карликовые деревья в низине.

– А что! Могли… Они, гады, плоские. Змеями проползут!

– Махнем туда? Может, кого из косых перехватим.

– Можно попробовать, – согласился водитель. Переваливаясь с кочки на кочку, УАЗ спустился в

распадок. Не успели они проехать и километра, как водитель закричал:

– Косые! Ну, парень, у тебя нюх!

Лицо водителя пошло пятнами, а глаза заблестели, как от спиртного. УАЗ удвоил скорость.

Метрах в двухстах от них бежали двое. Они увидели УАЗ и не пытались прятаться. Сейчас косые были как на ладони. Прыгая по кочкам, они сперва бежали по болоту, потом бросились к ближайшей сопке и попытались взобраться на ее вершину. Но подъем был слишком крут: из-под ног у них сыпался сланец, не позволяя им продвигаться вверх.

УАЗ остановился у подножия сопки.

– Погоди! Не стреляй! – закричал водитель. – Они сейчас сами скатятся к нам. Береза обещал за каждого живого тройную премию! Берем живьем!

Действительно, через несколько секунд косые скатились к ногам водителя. Они лежали на земле лицом вниз и тяжело дышали, не в силах поднять головы.

– Отбегались ребята! – мрачно сказал охранник.

– Бабки пополам! – задрожал от радости водитель. – Я буду вязать их, а ты контролируй ситуацию.

Водитель вырвал из брюк одного из беглецов веревку и связал ему за спиной руки. Косой не сопротивлялся. Только плечи его мелко вздрагивали.

– Погоди, так ты ему руки переломаешь! – сказал охранник и подошел к водителю.

– А чего их жалеть?! – ответил водитель, не оборачиваясь.

Сунув пистолет за пояс, охранник сильно ударил водителя ребром ладони по основанию шеи. Крякнув, тот уткнулся головой в спину косому.

Охранник развязал на руках беглеца узел. Косые удивленно моргали, глядя на распростертого водителя.

– Он ваш, – сказал охранник.

После этого охранник поднял карабин водителя и молча направился к УАЗу. Теперь нужно было спешить.

Выскочив по заболоченной низине на каменистое русло реки, УАЗ взял курс на юго-запад. Яковчук рассчитывал ехать столько, сколько хватит топлива. Пока Служба безопасности занималась уничтожением беглецов, у него был шанс скрыться незамеченным. Тем более те косые уже наверняка убрали единственного свидетеля.

Вскоре слева от себя на гребне обрывистого холма рентгенщик увидел бегущего человека. Человек стрелял короткими очередями куда-то вниз. Тот, кто преследовал его, был скрыт холмом. Человек вынужден был бежать по самой вершине. Обрыв был отвесный, и беглец, прыгни он вниз, непременно бы разбился.

Яковчук хотел свернуть вправо, чтобы не встречаться с теми, кто сейчас гнал косого.

Хотел… но тут узнал в беглеце Пака, одного из тех корейцев, с кем он готовил этот побег. Нужно было немедленно уходить под защиту сопок, но что-то удерживало Яковчука от поспешного бегства.

А Пак давно заметил справа от себя УАЗ. Он решил бежать до тех пор, пока силы не оставят его или преследователи не всадят ему в спину пулю. Однако из-за холма не стреляли: охотники загоняли косого.

Скатившись в сухой колючий мох, кореец затих. У него кончились патроны.

Почти одновременно с разных сторон к нему подъехали УАЗ Яковчука и вездеход. Из вездехода, держа косого на мушке и скаля зубы, выбрались двое. Яковчук сидел за рулем, наблюдая за ними.

– Выходи, третьим будешь! – услышал Яковчук.

Орудуя десантными ботинками, охотники отправили корейца в нокаут.

Ударом приклада в затылок рентгенщик бросил одного из охотников в мох. Второй удивленно посмотрел на Яковчука и в тот же момент получил удар в лоб…

Рентгенщик стоял над охотниками, сжимая в руках карабин. Нет, это было выше его сил: Яковчук не мог застрелить человека.

Взвалив корейца на плечо, он понес его к вездеходу. Пак был без сознания. Осторожно погрузив его в кабину, рентгенщик вернулся и прострелил бензобак УАЗа. Теперь он мог ехать целые сутки.

Охранники не подавали признаков жизни. Яковчук сорвал с них сумки с автоматными рожками, повесил на плечо АКМы. Из-за пояса у охранника торчала рукоятка пистолета. Яковчук наклонился было, чтобы забрать его, но подумал, что пистолет ему теперь не понадобится.

«Триста шестьдесят километров строго на юго-запад, – думал рентгенщик, направляясь к вездеходу. – Отсюда будет даже меньше. Прорвусь. А с корейцем мне потом будет легче остановить поезд… »

У кабины вездехода он остановился и еще раз оглянулся на лежащих охранников. Те не шевелились…

Садясь в кабину, он вдруг ощутил толчок под мышку. Словно пчела с разгону ужалила его в сердце. После этого Яковчук услышал выстрел. Небо стремительно сжалось до светлой точки, которая медленно угасла в его мозгу.

45

Блюм отдал приказ стрелять в Артиста и его сообщника на поражение. Теперь он готов был отказаться от своей задумки дожать Томилина, устроив ему очную ставку с ними.

Как ему сообщали, старший специалист, которым уже час занимались «физики» из личной охраны Ильи Борисовича, до сих пор ни в чем не сознался.

Блюм начал сомневаться в причастности Томилина к похищению Эталона. Если бы не оранжевый ботинок с подрезанным каблуком, Томилина можно было бы оставить в покое, даже несмотря на выводы «Зверя».

Илья Борисович с нетерпением ждал сообщений из шахты. В данный момент ему был нужен только Эталон. Любой ценой! Блюм нервничал. Его терзали недобрые предчувствия.

«Ведь ничего страшного пока не произошло!» – успокаивал он себя. Успокаивал, но тревога постепенно овладевала им.

Блюм снял телефонную трубку.

– Томилина ко мне. И пригласите Аптекаря. А мне плевать! Чтобы через минуту был здесь! – рявкнул он.

– Чем могу? – нахально улыбаясь, спросил Илью Борисовича Аптекарь, нарисовавшись на пороге его кабинета.

– Надо Томилина обломать. Я не могу ждать, ты понимаешь? Боюсь сорвусь!

– А как же его хваленый чердак?! Мы ведь запускаем ему в мозги муху!

– Не знаю! Ничего не знаю! Сейчас мне нужна только правда! Все, что есть у него в голове, я должен знать!

– Будет сделано, начальник! – Аптекарь фиглярски щелкнул каблуками. – Прикажете приступать?

– Да, иди, – устало произнес Блюм. Когда дверь за Аптекарем закрылась, он тихо произнес: – У меня нет иного выхода.

Минут через пять отчаянно зазвонил телефон, выводя Блюма из оцепенения. Илья Борисович медленно, как тяжело больной человек, поднес руку к телефонной трубке и с видимым усилием снял ее. Решение залезть в мозг ведущему специалисту далось ему нелегко.

– Слушаю… Что?! – Блюм вскочил и откинул рукой кресло. Жалобно скрипнув, кресло откатилось к стене. – Яковчук?! Эталон у него?! Это точно?! Держишь его в руке… Яковчука ко мне! Почему нет смысла?! Убит?!

Илья Борисович бросил трубку на рычаги, блаженно улыбнулся… и вдруг замер. Он вспомнил, что только что послал Аптекаря к главному специалисту, чтобы…

Илья Борисович выскочил из кабинета с криком:

– Аптекарь, не трожь его! Оставь Томилина!

Комната, где практиковал Аптекарь, находилась в самом конце коридора…

Поисковый отряд остановился у границы воды. Здесь штольня меняла направление и вслед за рудными жилами погружалась в глубь земли.

Идти дальше было опасно: свод, лишенный деревянной крепи, грозил в любую минуту обвалиться. По стенам стекали ржавые ручейки, с трещиноватого свода падали куски породы.

– Они ушли туда! – сказал горный мастер командиру поискового отряда, указывая на следы.

При этом он пнул ногой ворох старого брезента и повернулся к нему спиной.

– А что там дальше? – спросил командир.

– Тупик. Штольня и рассечки затоплены водой.

– Точно тупик?

– Вот план. Видите? Здесь выработки идут под уклон, как что ваши беглецы сейчас стоят где-то там по горло в ледяной воде, – сказал горный мастер.

Командир поискового отряда связался с Блюмом и передал ему информацию. Поколебавшись, Блюм отдал приказ взорвать горные выработки на границе воды и отрезать беглецам путь на поверхность.

«Медленная смерть в ледяной воде – неплохая компенсация за все мои волнения!» – подумал Илья Борисович.

Люди из поискового отряда покидали шахту.

У воды оставались только взрывники, горный мастер и командир поискового отряда.

– Все, уходите! – крикнул горный мастер командиру. – У нас не более пяти минут!

Заложив патроны в трещины стен и запалив шнуры, взрывники направились к выходу. За ними пошел командир, стараясь не отставать.

Последним тупик покидал горный мастер. Дойдя до кучи старого брезента, он разворошил ее и направил луч лампы на черное отверстие. Криво усмехнувшись, он вновь прикрыл дыру брезентом и поспешил за взрывниками.

46

Соседом Донского оказался горный инженер Кутик, летевший работать по контракту с иностранной компанией. Конечно же, это была «JJ», и горный инженер был тем самым специалистом, о котором говорил Донскому плешивый геолог в аэропорту.

Глеб Донской не летел в Санкт-Петербург!

Его самолет держал курс на Заполярье. В те края, где двадцать лет назад он работал на студенческой практике. Он чудом попал на этот рейс.

Все решилось в считанные мгновения. После той газетной статьи и телефонных разговоров с Питером и Сыктывкаром картина последнего дня Юрия вдруг повернулась своей обратной стороной, как Луна перед астронавтами. Словно вдруг сняли крышку с черного ящика, и все тайные лабиринты и неведомые перипетии стали видимыми.

Потрясение было так велико, что Глеб решил резко изменить курс. Авантюрность и непредсказуемость задуманного не страшили его. Как кладоискатель, нашедший карту острова сокровищ, он был в эйфории…

Борт в сторону Манского должен был вот-вот улететь. И этот рейс на неделе был последним.

«Сейчас или никогда!» – подумал Донской и протянул дергающемуся контрактнику доллары: сумму, которую необходимо было заплатить за билет, плюс еще сотню.

– Остальное как-нибудь отдадите сами, – сказал он, увлекая дергающегося соседа за собой к билетной кассе.

– Вы серьезно?! – вздрогнул плешивый.

– Вполне. Я займу ваше место. Вот, держите деньги!

– Да-да, конечно, большое спасибо, что вошли в положение! Но… Нет, вы серьезно? – Плешивый все еще не верил свалившемуся на него счастью и боялся, как бы чокнутый не передумал. Сжимая в руке деньги, он скосил глаза на двери.

– Подождите уходить, – Донской схватил контрактника за плечо. – Надо еще с билетом разобраться!

Когда они подбежали к кассе и попросили, чтобы билет переоформили, кассирша внимательно посмотрела на них, сняла трубку и попросила какого-то Виктора Вячеславовича. Тот отсутствовал. Сделав казенно-каменное лицо, девица попросила их отойти от кассы, почему-то не желая переоформлять билет. Посадка на рейс заканчивалась.

– Девушка, промедление смерти подобно! – проблеял геолог и скосил глаз на чокнутого: тот до сих пор стоял рядом и не требовал доллары назад. Но, может быть, доллары были фальшивыми?

Отодвинув контрактника от окошка, Донской вытащил из кармана визитку «офицера безопасности» и предъявил ее кассирше.

– Срочная замена! Если вы сейчас же не переоформите меня на рейс вместо этого гражданина, будете возмещать убытки компании! «JJ» не любит тех, кто наносит ей материальный ущерб своими действиями. – Глеб сдержанно улыбнулся. – Это я вам заявляю ответственно!

Кассирша, бледнея, ознакомилась с визиткой и заметалась в кресле: нет, ей совсем не хотелось платить за билет, тем более оплачивать чьи-то убытки. Но ей и не хотелось брать на себя ответственность.

– Виктор Вячеславович мог бы разрешить этот вопрос… Только «JJ» обычно сама распределяет билеты для своих сотрудников, и никаких переоформлений на этот рейс… – лепетала она, уже готовая расплакаться. – Без него я не могу!

– На визитке ясно написано: «Джей джей»! Что вам еще нужно? А в общем, как хотите! – жестко сказал Донской и спрятал визитку в карман. – Я вас предупредил. Готовьте бабки!

Кассирша тряхнула головой и, кусая губы, дрожащими от волнения руками выписала Донскому билет. Потом протянула его в окошко со словами:

– Бегите скорей на посадку. Я позвоню девочкам, чтобы не закрывали рейс!

Глеб выпустил рукав куртки контрактника. Сжимающий в кулаке доллары геолог побежал от кассы к выходу из аэропорта.

– Есть Бог! – кричал он, не обращая внимания на шарахающихся от него пассажиров. – Мы еще помашем метлой!

«Стоп! – подумал Глеб, подбегая к трапу самолета, на ступеньках которого его с нетерпением поджидала дежурная. – Мой кейс! Ну и ладно. Жаль, хороший был чемоданчик!»

47

Как только до беглецов донесся гул погони, Эдик, не сказав ни слова, нырнул в лаз. Бармин следом за ним втиснулся в отверстие. Лаз сдавил его тело, не позволяя вдохнуть. И тут послышались поросячьи визгливые восклицания Артиста.

«Если он с такой задницей пролез, – подумал Бармин, – то неужели я с моей головой… »

Подумал и выскочил из лаза, как пробка из бутылки.

Они брели темными лабиринтами, ища впереди себя мерцающие глаза Бормана. Через полчаса почувствовали на лицах сквозняк и прибавили шагу. Когда густой мрак преисподней вдруг закрасился молоком сумерек и стали различимы очертания стен, беглецы побежали.

Артист чувствовал запах тундры, громко смеялся и нес несусветную чушь, даже не замечая, что бежит в гору.

– Стой, чревовещатель! – крикнул Бармин.

– Нет! – не оглядываясь говорил счастливый Эдик.

– Да постой ты! Незачем бежать.

– Почему?

– Потому что мы уже на свободе.

– Какая свобода?! Объясни?

– Это – Уклон. Горная выработка Манского прииска. Она примерно в семи километрах от Объекта!

– Значит… – начал Артист.

– Значит, мы выйдем из-под земли в тундре!

– А… если погоня?

– Вряд ли. Об этом лазе никто не знает. Я вот и то не знал. Борман вывел нас! Нам повезло!

– И только потому, водила, что я был с тобой! – выпятив нижнюю губу, изрек Эдик. – Это меня, гениального артиста разговорного жанра, Бог хранит!

– А меня? – усмехнулся Бармин.

– А тебя за компанию! Какой от тебя прок человечеству?! Никакого! – счастливо смеялся Эдик.

На головы беглецам капала вода. Куски песчаника отрывались от свода и падали под ноги. Завалов хватало, но между сырыми обломками породы всегда существовала щель, достаточная для того, чтобы Эдик гуттаперчево проскользнул в нее, извиваясь, как червяк.

Бежать к свету было радостно. Борман звонко лаял. Неожиданно туннель закончился.

Эдик с разбегу упал лицом в мох. Поцеловав сухие горячие растения, он вскочил и стал как сумасшедший носиться, размахивая руками и выкрикивая какие-то глупости.

Пес с лаем прыгал вокруг Артиста, норовя схватить зубами его плетями болтающиеся руки.

Бармин сидел у черной норы и не мог успокоиться. Ноги были тяжелы, как сваи, а тело гудело от усталости и боли. Несмотря на это он хотел поскорей уйти отсюда за черные сопки, сбежать по извилистым руслам рек и ручьев.

– Объект там, за сопками! – сказал он повизгивающему от счастья Артисту. – Надо убираться. Как бы сюда не направили патрульный вертолет. Я в Поселок. Ты со мной?

– Чтоб мне там башку проломили? Нет уж, останусь-ка я лучше здесь, в тундре.

Борман залаял и взбежал на вершину небольшого холма. Там он остановился и выжидательно уставился на людей, словно спрашивая: что же вы не идете за мной?

– И что ты будешь делать в тундре? Кричать от радости и нюхать полярные тюльпаны? Тебя, дорогуша, или волки задерут, или с вертака подстрелят. Не забывай, ты у них в розыске. Лучше идем со мной, я тебя спрячу.

– Спрячешь? А что ты скажешь, когда тебя спросят, где ты был?

– Что-нибудь придумаю…

– Нет, хватит ползать по норам! – покачал головой Артист. – С тобой я не пойду. Не сомневаюсь, мое фото уже у поселкового начальства. Я в тундру! Вместе с собакой! Там много всяких избушек разбросано. Как-нибудь продержусь. А с этой собакой мне никакой волк не страшен!

– До какой такой даты ты собрался продержаться? – Бармин сердито смотрел на товарища. – До второго пришествия?

– А что тебя удивляет? – усмехнулся Артист. – Не веришь, что смогу жить в тундре? Я, братец, на трубах теплоцентра год жил да на помойке месяц в лихорадке валялся: воду из лужи пил, корки сухие грыз. Ничего! Как видишь, живой… И когда-нибудь отсюда обязательно смоюсь: улечу, убегу… Знаешь почему? Потому что даже самый ужасный кошмар всегда заканчивается пробуждением. Вот и я однажды проснусь! Проснусь и после двух бутылок шампанского забуду обо всем! Напрочь забуду, потому что я – артист. Лицедей! В лицедеи идут от слабости, идут, чтобы спрятаться от действительности… Вот и я – слабый человек, потому что не могу жить без славы, без юпитеров, хорошеньких женщин и аплодисментов. Восторг публики – вот что было главным в моей жизни. И за это жизнь наказала меня. Наказала… настоящей жизнью – грязной и жестокой. Жизнью, где нет ни справедливости, ни жалости, ни любви. Я, кажется, давно должен перестать быть артистом. Должен, но не перестал! Смерть коснулась меня своим ледяным плащом, а я не захотел в это поверить. И вот теперь она приготовила для меня саван. Но и теперь, когда надо наконец жить по-настоящему, жить, а не делать вид, что живешь, меня вновь тянет спрятаться от реальности – так тянет, что я готов влезть в шкуру любого, только бы не быть собой! Я люблю грезы, чужие страсти, чужую жизнь, потому что боюсь своей жизни. Быть кем-то гораздо легче, чем быть собой. Ты меня понимаешь? Вот увидишь, я обязательно вернусь в свою филармонию и опять буду заискивать перед публикой, пытаясь вернуть если не ее любовь, то хотя бы влюбленность! Я понимаю, что это глупо, но меня еще сильней тянет лицедействовать. Надо разобраться в себе, понимаешь? Дозреть в одиночестве. Что-то во мне должно взять верх… Прости, друг, нам не по пути. С тобой мне удачи не будет. Прощай.

Артист протянул Бармину руку, потом быстро пошел к собаке, которая терпеливо ждала его на вершине холма. Когда Эдик поравнялся с псом, тот вопросительно посмотрел на Бармина, словно собираясь в последний раз удостовериться, что здесь их пути расходятся.

Бармин улыбнулся и пожал плечами. Борман оглушительно гавкнул, вильнул хвостом и побежал впереди Артиста, который энергично размахивал руками в такт ходьбе, совсем как солдат на плацу.

48

Инженер Кутик был счастлив. «JJ» посулила ему золотые горы.

– Чем именно будете там заниматься? – спросил Донской словоохотливого горного инженера.

– Строительством: горные выработки – шахты…

– И что же там будут добывать? – Глеб изобразил на лице любопытство.

– Да так… Всякое… – Инженер замолчал, скромно улыбаясь. И все же не выдержал: ему хотелось поделиться своей радостью. – Думаю, золото или платину!

– Или платину?

– Прямо мне об этом не сказали, но… – Он мечтательно посмотрел в черный овал иллюминатора. – Вы представляете, нас в институте было пятеро специалистов. Все, конечно, с именем, один даже доктор. А выбрали меня, простого научного сотрудника. У меня и статей-то – кот наплакал! Но иностранцы, к счастью, понимают, что всю работу обычно делают трудовые лошади. Им нужны люди с руками! С писателями-теоретиками морока, а со мной просто. Не надо мне ни квартиры, ни комнаты в общежитии. Я ведь и в палатке проживу. Со мной никаких хлопот! Не то что с ними: дети, жены, кастрюли – в общем, коммунальщина…

– Выходит, вы холостяк?

– Так точно! – улыбнулся Кутик.

– Хм… И тот тоже. Странное совпадение. – Глеб заинтересованно посмотрел на собеседника. – А ведь я знаю, куда вы летите, – лукаво улыбнувшись, сказал Донской.

– Не думаю, что знаете. Район не указан даже в контракте.

– И все же я знаю. Это Манское. Верно?

– Кто вам это… – приподнял брови горный инженер. – Я ведь его вычислил. А вы-то как догадались?

– Мне приходилось там работать. Я, кстати, именно туда. Двадцать пять минут третьего! – сказал Донской, взглянув на часы.

– Уже скоро… – Горный инженер заинтересованно скосил взгляд на Донского.

49

Милицейского капитана срочно вызвали в службу безопасности аэропорта.

– Что у вас там, хлопцы? – спросил капитан, пожевывая зубочистку и сплевывая на пол остатки ужина.

– Взрывное устройство с часовым механизмом, – ответил Виктор Вячеславович, около которого крутились его коллеги. – Продолжайте работать! – сказал им начальник Службы безопасности и, взяв капитана за рукав, потянул его за собой. – Кто-то сдал кейс в багаж, а на посадку не явился… Не понимаю, какой в этом смысл? Ведь все равно вещи выгрузят из самолета!

– А может, это какой-нибудь псих? – Капитан сделал задумчивое лицо. – Слушай, а не чернявый ли это, которого мы задержали? Кстати, у меня его визитка осталась. Видал: торговый представитель, – прочитал он. – Ни имени, ни фамилии… – Капитан подмигнул начальнику Службы безопасности. – А фирма-то какая солидная, а?! Может, биостимулятор этот был все же адской машинкой? – капитан хитро прищурился и уставился на Виктора Вячеславовича. – утром для эрекции, а вечером для терактов?

– Что? – напрягся Виктор Вячеславович, кисло улыбаясь капитану и вертя в руках визитку чернявого.

– А ведь ты, Витя, его отпустил!

– Брось, Петро! – отрезал Виктор Вячеславович, глядя в смеющиеся глаза капитана. – Что тень на плетень наводишь? То был действительно биостимулятор. Я такой же у приятеля видел…

– Импотента? – хохотнул Петро.

– Ладно, проехали, – примирительно сказал начальник службы безопасности. – В кейсе часовой механизм. Правда, часы не работали.

– Так то ж я кнопку нажал – лампочка и погасла! – капитан, не отрываясь, смотрел на Виктора Вячеславовича и сладенько улыбался. – Ну и где ж там бомба?

– В «дипломате» двойное дно. Примерно пятьсот грамм взрывчатки. Если бы сработало, борт рассыпался бы в воздухе.

– А как ее обнаружили?

– При осмотре. Сейчас приедут люди из ФСБ. Кстати, Петро, этот твой чернявый уже ушел? – спросил Виктор Вячеславович капитана, делая упор на «твой».

– Так ты ж его сам отпустил! – капитан продолжал нахально разглядывать Виктора Вячеславовича.

– Значит, ушел… – начальник Службы безопасности спрятал визитку себе в карман. – Не смотри на меня так, Петруша. Я ж тебе говорю, что уже видел такой. Для импотентов! – усмехнулся он. – Не будем усложнять. С людьми из ФСБ я сам побеседую. Если понадобится, проверим и этого Александра Матвеевича. А пока нам надо искать Глеба Донского. Это он сдал «дипломат» в багаж и не явился на посадку. Мы уже составили его словесный портрет.

– Но, может, их все же было двое, Витя? Чернявый и этот псих?

– Не бери в голову, Петро! – Виктор Вячеславович холодно посмотрел на капитана. – И о чернявом забудь. Может, его и не было?

– Был, Витя, был, – усмехнулся Петро.

– Так, может, уже нет! – начальник Службы безопасности еще раз пристально посмотрел на капитана и усмехнулся.

– Хо-хо! – хохотнул Петро и пошел прочь, думая о том, что, конечно, много знать – опасно, но совсем ничего не знать – глупо. Кто ж тогда с тобой делиться будет?!

50

«Что ж, одиночество – дело хорошее, – думал Бармин, – но в тундре – нереальное! Больше недели: не протянет. Только бы не угодил в лапы зомби! Пусть уж лучше это будет стая волков. Хотя что значит лучше?!»

Бармин смотрел вслед собаке и человеку до тех пор, пока те не скрылись за ближайшей сопкой.

Сунув руки в карманы, он нащупал сверток и поспешил в Поселок.

Выходить на тракт, наезженный вездеходами и автомобилями, было рискованно. Могли привязаться патрули или вертолеты, делавшие облет дальних подступов к Объекту. Бармин решил пройти километров двадцать по руслам ручьев и уже потом свернуть на тракт.

«Но что я скажу Березе? – размышлял он. – Этот хохол ни одному моему слову не поверит! Ладно, что-нибудь придумаю. Главное, убедить его в том, что меня не было на Объекте все это время… »

Навстречу вездеходу, с брызгами гальки летящему по тракту, двигался лохматый человек в промасленной геологической куртке с оторванной полой. Береза, сидевший за рычагами, признал в человеке своего водителя и удивленно вскинул брови.

– Ну, я ему сейчас устрою Индию! – прорычал он и направил ГТТ прямо на человека.

Бармин даже не вздрогнул, когда тягач резко остановился в полуметре от него.

– Извини, начальник! – весело закричал он и, подбежав к открытой дверце вездехода, протянул Березе руку.

Начальник нехотя пожал ее.

– Куда топаешь, Геша? – мрачно процедил он.

– Как куда? На Объект!

– А где ж ты был, сокол ясный? Я тебя там, у гаража, часов десять ждал!

– В тундру отлучался по надобности!

– Какая ж такая надобность?

– А вот! – Бармин извлек из-за спины рубашку, полную черноголовиков.

– О, где ж ты их столько надыбал? – удивился Береза, чуть смягчившись.

– По сопкам. Не сидеть же без толку в гараже? Монету в кабаке оставил, ну и решил с похмелья на природу податься, подлечиться малость.

– А что ж ты, хлопчик, батьку не предупредил? – прищурился Береза, пытливо глядя на водителя.

– Как предупредить? В Жемчужину-то меня не пустили, пропуск у меня не такой важный! – Бармин смотрел младенчески ясными глазами.

– Темнишь, водила… – усмехнулся Береза. – А какие дела на Объекте творятся, знаешь? – Он опять уставился на водилу.

– Откуда ж мне знать! А что случилось? – всплеснул руками тот. – ТЭЦ накрылась или Блюм загнулся? Нет, кроме шуток, что-нибудь серьезное?

– Серьезное, – ответил Береза, не сводя глаз с водителя. – Ну, что стоишь? Садись за рычаги, соколик, мы давно на Пионерском должны быть! Там нас охотнички ждать запарились! Да и зверушки нервничают.

– Можно и сесть! Только сначала дай кувалду, пальцы забью!

– Ну забей, забей! Ишь как тебя распирает!

– На кого охотиться будем? – спросил Бармин.

– На стадо косых! – хохотнул Береза…

– Так что все-таки у вас там случилось? – не унимался Бармин, гнавший вездеход по руслу реки.

– У нас там? – Береза усмехнулся. – А тебе зачем знать? Чем меньше знаешь, тем дольше живешь! Очень уж ты веселый, Гена! Так веселятся только висельники, избежавшие петли!

– Это точно! – крикнул Бармин и запел: – Степь да степь кругом…

Береза краем глаза следил за ним.

«Если бы мне не сказали, что бегунов в шахте засыпало, я бы посчитал, что одним из артистов был мой Гешка! Как приеду, надо бы переслать Илюше записку… Или не стоит? Чего доброго отберут у меня такого водилу! Ну а что, если та штука сейчас действительно у него?»

– Геша! – наклонившись к уху Бармина, ласково замурлыкал Береза. – А что у тебя в карманах?

– Желаешь покурить моих вонючих? – весело оскалился Бармин.

– Хочу!

– Опоздал, начальник, пусто! Как в Сахаре! Угости-ка лучше ты меня своими! – засмеялся Бармин.

Береза с деланной улыбкой похлопал водителя по карманам куртки и, ничего существенного не обнаружив, сунул ему в рот раскуренную сигарету.

«Ладно, мы тебя на месте пошмонаем! Очень уж ты веселишься, паря. Но Береза любит веселых!»

Бармин заглушил дизель на окраине грязного поселка. Это был прииск Пионерский. В забитом ржавой техникой дворе у длинного одноэтажного барака стояли три вездехода, УАЗ и джип, блестевший никелированными колесами.

Береза, не вылезая из вездехода, подозвал своих людей: Витька и Ванька. Первый – двухметровый детина, сложенный как борец вольного стиля, – являлся помощником Березы по хозяйственным вопросам: охота, выпивка, закуска. Второй – ниже среднего роста, широкий в кости, с быстрыми черными глазами и смертельной хваткой волкодава – был телохранителем.

Стриженая голова Ванька с низким лбом и прижатыми к черепу ушами не имела затылочной части, что наводило на Витька, закончившего три курса института физкультуры и знакомого с анатомией, легкий озноб. Витек держался от Ванька подальше, справедливо считая, что тот от скуки может и убить…

– Вот и мы! – сказал Береза, улыбаясь. – Косые накормлены?

– А як же! – ухмыльнулся Витек. – Нажрались консервов!

– Тушенку давал? Их же скрутит!

– Не! Кильку в томатном соусе! Косые уважают рыбку в красном! – радостно докладывал Витек, искоса поглядывая на Ванька, который, идиотски улыбаясь, пялился на хозяина.

– Иди, Витя, дай им диспозицию, пусть хорошо бегают, отрабатывают твою кильку в красном, а Ваня пока мне тут подсобит.

Витек тут же удалился.

У вездехода на земле сидели косые – те самые, бежавшие ночью с Объекта. Они были избиты. Наскоро перевязанные раненые, похоже, не могли передвигаться без посторонней помощи. До этого примерно час им объясняли, что от них потребуется. И вот теперь они ждали начала охоты. Охоты, в которой должны были исполнять роль дичи.

Охотники стояли группами, смеясь и с нетерпением поглядывая на Березу. Перекладывая оружие из руки в руку, они ждали сигнала…

Штрафников из числа азиатов, уличенных в каких-либо серьезных проступках, обычно привозили с Объекта сюда. Здесь находились заброшенные шахты, заполнявшиеся водой во время летней оттайки. Начальство считало, что для нарушителей это идеальное место для перевоспитания. Однако тот, кто попадал сюда, назад уже не возвращался.

Среди населения Объекта бытовало мнение, что штрафников увозят на Материк, предварительно разорвав с ними контракт.

И все же люди догадывались, что случается со штрафниками, и предпочитали молчать, опасаясь за собственную судьбу. У каждого была уже скоплена достаточная сумма, чтобы приобрести на окраине столичного города квартирку с видом на городскую свалку и потом до смерти ежедневно покупать сто грамм колбасы, батон и бутылку водки.

Начальство поддерживало эту сладкую иллюзию, уверяя людей, что скоро будет выработано последнее рудное тело, и тогда их всех рассчитают. Люди верили, что скоро этот кошмар кончится. Кончится, и они уберутся отсюда на Материк. Верили и, стиснув зубы, старались не нарушать режим…

– Выходи, Гешка, и встань вот тут, – сипло сказал вездеходчику Береза.

Бармин вылез из кабины и вразвалочку подошел к Березе.

– Ну и что? – спросил он, глядя на хитро улыбающегося начальника.

– Ванечка, – ласково обратился Береза к телохранителю, – пощупай нашего Гену с пристрастием. Мне кажется, он что-то от нас скрывает. Не знаю, правда, по забывчивости или с умыслом.

Ванек подошел к Бармину и грубо поднял его руки над головой.

– Так и держи их! – прохрипел он.

После этого Ванек тщательно обыскал Бармина, без смущения залезая ему в штаны и под мышки. Не найдя ничего, кроме табачных крошек и обгорелых спичек, охранник неожиданно резко ударил Бармина в солнечное сплетение и осклабился. Согнувшись пополам, Бармин упал на колени, потом повалился на бок. Глупо улыбаясь, Ванек вопросительно посмотрел на Березу.

– Не шали, – строго сказал ему хозяин. – Разве я тебя об этом просил? Ему еще везти меня на охоту. Ну что там, ничего нет?

– Пусто, – вздохнул Ванек. – А может… – начал он, сверкнув глазами.

– Но-но! – прикрикнул на Ванька Береза. – Подыми его. Вот так! А теперь пожмите друг другу руки. Вот, хорошо. Мы ведь все друзья! Товарищи по службе! – ласково говорил начальник, не скрывая глумливых ноток.

Бармин отошел от вездехода и сел на кочку, глядя на голубеющие вдали сопки. Он понимал, что именно искал Береза, и с тоской думал о том, что теперь начальник от него не отстанет. Возможно, Береза свяжется с Блюмом, и тогда его повезут на Объект для опознания. Хорошо еще ему удалось незаметно припрятать «посылку» под днищем тягача, когда он забивал, в траки пальцы! Но теперь ее надо было срочно перепрятать. Береза не успокоится, пока…

– Слышь, Ванечка, пошарь-ка под тягачом. Чую, есть там для меня гостинец! – крикнул Береза. – А, Геша? Есть там сюрприз для батьки?

Начальник дружины захохотал и включил рацию.

Ванек лег на спину и принялся шарить в подбрюшье тягача, постепенно продвигаясь по периметру, а Бармин покрылся мелкими каплями пота. Его трясло. Ванек постепенно подбирался к тому месту, где был спрятан сверток.

«Вскочить и рвануть вперед! Стрельнут в спину, и конец! Отмучаюсь! – вихрем проносилось в голове Бармина. – Нет, сразу не убьют. Береза любит вытянуть жилы, прежде чем… Не могу больше! Пусть стреляют! Пусть!»

– Ванек! – крикнул Береза телохранителю. – Отбой! Ложная тревога! Сюрприза не будет!

– Почему? – Ванек высунулся из-под тягача.

– Погорячился я. Думал, Гешка наш нахулиганил на Объекте. А выходит, не он.

Бармин вздрогнул и невольно застонал. К счастью, Береза не услышал его.

Солнце стояло у правого виска и пекло как в пустыне.

– Запускай косых! – крикнул Береза Витьку и, положив на колени карабин с оптическим прицелом, позвал Бармина: – Геш, а Геш! Не дуйся на Ваню. Он же дитя! Ну, иди сюда, хлопчик, заводи конягу-то!

Штрафники, стараясь пониже пригнуться к земле, разбегались по тундре веером, как регбисты.

На земле остались только раненые. Они так и не смогли подняться, сколько их не пинали.

– Этих бэушных придется списать. Не переводить же на эту падаль Витькину кильку! – сказал Береза, показывая на раненых.

Охотники следили за косыми в бинокли. В районе Пионерского тундра была слегка заболочена, и потому бегущий в любой момент мог угодить ногой в яму с ржавой водой. Тогда от неожиданности он падал лицом в мох.

Начальник дружины справедливо полагал, что охотиться гораздо интересней, если добыча готова в любую минуту нырнуть носом в кочки. А просто гнать косых по ровному месту, одного за другим отстреливая, было неприлично для бывалого охотника.

Начальник дружины слыл азартным игроком.

Будучи от природы прирожденным массовиком-затейником, даже убийство он превращал в театральное представление, поэтому отменил банальные расстрелы. Из штрафников он делал либо дичь, либо гладиаторов, которые в бою отстаивали право на жизнь. Победитель продолжал жизнь раба, а побежденного бросали в шахту.

Администрация Объекта поделать с Березой ничего не могла: Блюм питал к начальнику дружины слабость. Когда-то они вместе искали золотишко, жевали крупу и жгли таблетки сухого топлива промозглыми вьюжными ночами. Потом много лет вместе сдавали «рыжье» державе, умея сделать так, чтобы кое-что прилипло к ладоням. В общем, Береза был ближайшим другом и соратником Блюма.

Как благородный Нерон, Береза всегда оставлял штрафникам шанс. Вот и теперь косые должны были пробежать по тундре около двух километров до красного флажка. За флажком в них уже не стреляли. Охотники давали дичи километровую фору и потом начинали погоню. Косым разрешалось все: петлять, менять направление, прятаться в распадках. Но спасением для них был только красный флажок…

– За что этих? – хмуро спросил Бармин Березу, когда они уже неслись за стаей.

– Бегунки! Столько хлопчиков наших положили! – крикнул Береза. Сидя рядом с Барминым, он выжидал, когда машина выйдет на ровный участок тундры, чтобы можно было прицелиться. – Отказались работать, задумали смыться на Материк. Ай-ай-ай!

– Разве можно отсюда до Материка добраться? – спросил Бармин.

– А тебе зачем? Тоже на Материк треба? – Береза хохотнул. – Отсюда на Материк нет дороги! Понял? Давай-ка, прибавь газку! Надо вон того косого снять, а то конкуренты уже на хвосте сидят!

Сзади мчался УАЗ со снятым тентом. В его кабине за спиной водителя стоял стрелок, беспрерывно стрелявший по бегущим людям. Сразу видно – новичок, прибывший с Материка на сафари. Он был багров от ветра и волнения: что-то азартно кричал водителю и чертыхался. Водитель снисходительно улыбался. Он-то знал, что косые все равно достанутся Березе.

51

Черноволосый, мокрый после мучительной беседы со стражами порядка, ерзал на заднем сиденье автомобиля, летевшего по ночному шоссе.

Он трепетал от мысли, что еще чуть-чуть – и его бы раскололи. Если б не этот парень из местной безопасности, о котором он как-то слышал в конторе, жирный капитан с лейтенантом съели бы его с дерьмом! И потом, известие о падении ночного рейса Москва—Петербург могло застать его прямо в дежурке!

Все бы ничего, но этот жирный хохол вынул из его записной книжки фирменную визитку! И зачем он ее взял с собой?! Прав был Мясник! Не стоило затевать всю эту карусель со взрывчаткой. Нет, захотел выпендриться, доказать Мяснику, что значит университетское образование! Идиот! Сам себя подставил!

«Бежать! Виза открыта, хоть сейчас садись в поезд… Но бабки, бабки! Жаль терять сразу столько. Понадобится неделя, чтобы вытащить их из дела! А может, плюнуть? Все-таки кое-что у меня там уже есть… Мало? Мало!!! Может, этот мент забудет о визитке? Может, он ее уже выбросил? Да хоть бы и выбросил! Он ведь, гнида, изучал ее. Фирма ему теперь известна. Этого мне не простят… Надо все уладить, еще есть время, есть!»

Черноволосый расплатился с водителем и выскочил из автомобиля. На улицах было пустынно. До дома пятнадцать минут ходьбы.

– Почему так долго? – переспросил черноволосый, плотно прижимая к щеке трубку сотового телефона и разбивая подошвами лужи с отражающимися в них фонарями. – Менты прихватили… Еле ноги унес. Не беспокойся! Профилактический отлов. Правда, тут вот еще… В общем, они забрали у меня визитку! Фирменную! Визитка осталась у мента, который парил меня. Капитан. Можно что-нибудь сделать? Там ведь есть наш, в Службе безопасности. Только постарайся без шума, чтобы наверху не узнали, а? Сделаешь? У меня не заржавеет! Ну, хоть «девятку» мою для начала забери…

После этого телефонного разговора у черноволосого заметно поднялось настроение.

В парадной было темно. Он побежал по лестнице вверх, но вдруг остановился и подумал, что лучше сегодня не ночевать дома.

Размышляя, у какой из подруг лучше переночевать, он поспешил вниз… и тут раздался пронзительный, рвущий перепонки звон, вмиг разделивший его на скользящее по ступеням тело и воспарившую под потолок душу, испуганно смотрящую во мрак вечности.

– Микеланджело, это ты? – услышал прозектор в трубке насмешливый голос. – Все борсучишь?

– Слушай, дорогой! Сейчас пять утра! Что беспокоишь?! Дай поспать!

Ошот Хоренович хотел уже бросить трубку, возмущенный такой наглостью, но на том конце провода сменили насмешливый тон на примирительный.

– Ладно, извини. Для тебя есть срочная работа!

– Завтра работа, завтра!

– Нет, сегодня. Слушай, скульптор, я привезу к тебе глину, слепи что-нибудь подходящее. Бабки как условились, плюс за аккордную работу. Только не удивляйся, когда увидишь.

– Я уже давно не удивляюсь. Что тебе слепить? «Вечную весну» или «Лаокоона»? – недовольно заворчал прозектор, со скрипом садясь в кровати и опасливо косясь на жену.

– Не-е, – прозектор услышал в трубке довольный смех, – что-нибудь попроще. Слепи-ка синеносого, чтоб голова туда, ноги сюда… У тебя бесхозные-то имеются?

– Найдется матерьяльчик.

– К восьми привезу тебе Цыгана. Вот так, дорогой! У хозяина строго! Кстати, тут тобой интересуются!

– Кто? – испуганно спросил прозектор.

– Мясник! Ты, кстати, деваться никуда не собираешься?

– А куда мне деваться, – мрачно заметил прозектор и вытащил сигарету из пачки.

Книга вторая

ЦАРСКАЯ ОХОТА

1

Поиски в Москве Глеба Донского не дали результата: террорист здесь не проживал. О черноволосом, над которым этой ночью с инструментами в руках колдовал армянский Микеланджело, речи и вовсе не велось.

Поскольку капитан милиции был человек понятливый, все свои предположения и догадки он благоразумно посчитал досужими и в контакт с людьми из ФСБ не вступил. Портить отношения с Витей, который недвусмысленно порекомендовал ему не встревать в это дело, было опасно.

Только к утру, когда оперативники стали отрабатывать версию бегства террориста из Москвы по воздуху, Донского обнаружили среди пассажиров заполярного рейса, вылетавшего почти одновременно с питерским. Тут же связались с заполярным аэропортом и милицией: передали описание внешности, фамилию террориста и приказали задержать его.

Из Заполярья в Москву сообщили, что самолет уже несколько часов как прибыл, так что для задержания Донского, если он имел намерения скрыться от преследования за Полярным кругом, понадобится время. Необходимые мероприятия проводятся, и преступника непременно найдут. Почему? Потому что в тундре ему деваться некуда.

– Если будет надо, вертушки задействуем! – успокоили полярники. – Отстреляем волчару!

– Боже упаси! Только живьем! – рявкнули из Москвы.

Из Москвы также намекали, что террорист Донской может оказаться шизиком, поскольку предпринятая им акция не имеет никакого реального смысла.

Для поимки террориста была организована группа, руководство которой возложили на сорокалетнего майора Богданова, коренастого мужика с густой седоватой шевелюрой, по-медвежьи косолапившего и глядевшего на собеседника из-под густых секретарских бровей спокойными голубыми глазами. В подчинении у Богданова оказался лейтенант Ермаков – высокий, бледный и в свои двадцать пять абсолютно лысый.

Офицеры только пожимали плечами: шизик с такими амбициями попадается нечасто. Правда, была тут одна неувязка: откуда у шизика бомба? Вот если бы самоделка, тогда понятно. А здесь специальный чемоданчик, наверняка изготовленный где-то за границей.

Москва держала с Заполярьем непрерывную связь. Оттуда ежечасно сообщали, что Донской все еще не задержан, но охоту на него уже организовали. Можете не беспокоиться, обнадеживали полярники, Донского обложили, как медведя в берлоге, и не сегодня-завтра вы получите его презренную шкуру.

Оперативники из кожи вон лезли, доказывая, что нужно срочно лететь за Полярный круг, но наверху медлили с отлетом. «Местные ребята и без ваших орлов справятся!» – говорили оперативникам.

Дело к тому же осложнялось тем обстоятельством, что билетов на ближайший заполярный рейс не было. Когда Богданов сунулся со своим удостоверением в окошечко, оказалось, что они распроданы на полмесяца вперед.

– Но мне необходимо! – Богданов вперил в кассиршу сердитый взгляд.

– А у вас есть… записочка?

Это было первое интересное открытие, сделанное Богдановым. Продажу билетов на рейс курировала какая-то иностранная компания, снабжавшая этот забытый Богом край продовольствием, оборудованием, живыми ресурсами. Билеты продавались только нужным людям: жителям Заполярья, представителям компании, контрактникам – горным инженерам, металлургам… Получалось, что Богданов и Ермаков могли лететь этим рейсом лишь вместо стюардов…

Пока верхнее начальство молчало, Богданов начал наводить справки о такой интересной компании, которая смогла не только наложить лапу на немалую территорию за Полярным крутом, но и взяла под свой контроль воздушное сообщение ее с Материком.

Журналисты тем временем пронюхали об истории с бомбой в аэропорту и теперь задавали чиновникам недвусмысленные вопросы. Тянуть дальше с отправкой оперов было нельзя, и начальство дало добро на вылет.

– Но рейс только послезавтра? – удивился Богданов.

– Полетите спецрейсом, – сухо ответили ему наверху.

За несколько часов до вылета по приказу начальства группа Богданова был усилена Борисом Дудником – высоким мужчиной в штатском с непроницаемым лицом киногероя. На него возложили руководство операцией.

Двухметровый парень лет тридцати пяти, подтянутый и чопорный, как английский лорд, беседы не поддерживал, отвечал односложно, больше молчал. С Богдановым Дудник держался то чуть насмешливо, то надменно. На Ермакова вообще не обращал внимания. Дудник не приказывал, он лишь рекомендовал операм: вполголоса, с легкой ироничной улыбкой.

Богданов с первого взгляда невзлюбил Дудника. Тот был не из их стаи: не опер и не следователь, скорее отлично организованная машина, безукоризненная, как автомат Калашникова. Дудник знал все заранее и никогда не давал сбоев.

Богданов мрачно смотрел на него исподлобья и сопел. Ермаков из любопытства пытался понять своего нового начальника и лез к нему с разными вопросами, но всякий раз, как на нож, натыкался на холодный насмешливый взгляд…

Их привезли на какой-то подмосковный аэродром и посадили в военный транспортный самолет.

– Давай, ребята, живей! Мне еще сегодня домой вернуться надо! – крикнул им командир самолета, подполковник авиации.

– А мы как обратно полетим? – спросил летчика Ермаков.

– Рейсовым! – ответил летчик.

– Если, конечно, полетим, – усмехнулся Дудник, глядя на недовольное лицо Богданова.

Богданов зыркнул на него из-под насупленных бровей колючими глазами и молча прошел в самолет.

2

Подняв воротник плаща и ежась от холода, Донской спустился по ступенькам трапа. Рядом стоял Кутик: он был в меховой куртке, в шапке-ушанке с кожаным верхом. Горный инженер торжествующе смотрел на слегка посиневшего от утренней свежести Донского.

– Знаете, – шепнул он, – я бы дал вам свое шерстяное белье, но как-то неудобно. Да и размер у вас поболее моего. Жать будет!

– Спасибо. Оставьте кальсоны себе, – вымученно поблагодарил Донской. – Они вам еще пригодятся!

Прямо на летном поле стоял УАЗ. От него навстречу инженеру катился мужчина, разъевшийся до размеров борца сумо.

– С прибытием, Илья Михайлович! Меня зовут Андрей Андреевич. Как долетели? – протараторил толстяк, по-китайски щуря свои хитрые щелочки и пожимая руку инженера. – А где… э…

Андрей Андреевич смотрел поверх голов пассажиров, словно кого-то искал.

– Вы еще кого-то встречаете? – спросил инженер.

– Да. С вами должен был прилететь Севрюгин. Кандидат наук!

– Я вместо него! – бойко крикнул Глеб и подошел к толстяку.

Толстяк опасливо покосился на Глеба и сделал вид, что не расслышал. Однако из самолета вышли уже все пассажиры, а Севрюгин так и не появился на летном поле. Глаза толстяка вдруг отчаянно забегали, словно чья-то твердая рука схватила его в тот момент, когда он извлекал кошелек из чужого кармана. Он повернулся к Донскому и растерянно посмотрел на него.

– А… – начал Андрей Андреевич. – Мне о замене ничего не сообщили. Как вас величать?

– Глеб Донской. Кстати, кандидат наук! – Глеб посмотрел на инженера Кутика, который тут же поджал губы и покраснел, опуская глаза. Определенно, у этого горного инженера было больное самолюбие. – Вот моя визитка.

Глеб протянул толстяку визитку, добытую им у чебуречной. Взглянув на нее, Андрей Андреевич оторопел.

– А записочки, записочки у вас нет? – Андрей Андреевич попятился от Донского.

– Да какая записка! Вам сообщат! – Донской говорил первое, что приходило в голову.

– Ничего не понимаю! Как же так? Замена… А я о вас ничего не знаю. Донской… Вы, простите, кто по специальности? – хмурился Андрей Андреевич, морща свой маленький лоб.

– Геофизик.

– А где… ваш багаж?

– Я налегке. Так получилось, пришлось срочно подменить товарища: давление за двести, в глазах сквозняк! Что вас удивляет? Космонавтов и тех на космодроме меняют! – нес чепуху Донской, все еще не имея плана действий.

Глядя себе под ноги, Андрей Андреевич шевелил толстыми мокрыми губами и по-носорожьи сопел.

– Вы погуляйте тут, а я слетаю в контору, свяжусь с начальством. Не беспокойтесь, вас найдут. У нас тут нельзя потеряться! – Андрей Андреевич по-китайски сладенько улыбнулся Донскому и повел Кутика к УАЗу.

Летное поле опустело. Донской стоял под пронизывающим ветром, размышлял, что ему теперь делать.

3

– А тя че не взяли? – брызгая слюной, крикнул Донскому какой-то замурзанный беззубый мужичонка в фуфайке и старых кирзачах, в которые были заправлены какие-то ватные лохмотья. Мужик сидел у стены барака на пластмассовом ящике. – Вон вертак-то полетел!

Он показал куда-то за крыши, над которыми креп гул мотора. И тут же из-за башни красного кирпича, напоминавшей пожарную каланчу, вынырнул вертолет. Сделав круг над летным полем, он полетел в тундру.

– Попросили подождать, – ответил Глеб мужичку. – Проверяют…

– На СПИД? Тогда жди! Здоровей будешь! Эх, – мужичонка мечтательно обратил глаза в небо, где уже хозяйничало холодное полярное солнце, – самое время кишочки прополоскать! – Хитро прищурившись, абориген посмотрел на Донского.

– Чем полоскать будем? – понял намек Глеб.

– Лучше, конечно, беленьким!

– Тогда веди!

– Слушай, Тимоха, а где население? – расспрашивал Донской аборигена. Они шли по отсыпанной кусками какой-то черной породы дорожке, взбегая по деревянным мосткам на бетонные короба, скрывающие трубопровод. – Бараков много, а люди как вымерли. Или еще спят?

– Точно, барсучат. Тут целыми днями барсучат. Такой народ – северный!

– А чем тут у вас занимаются?

– Ничем! – ухмыльнулся Тимоха. – В носу ковыряют или на самолете летают! «Летчики»! Хлебная работенка!

– Все – летуны?

– Не, пассажиры!

– Это что, работа? – удивился Глеб.

– А чем не работа?! До Москвы и обратно тебя возят да еще гробовые платят. При этом день-два в столице затовариваешься.

– Ты серьезно? А зачем же они в Москву летают?

– А пес их знает! Мне не докладывали. А только раза по четыре в месяц каждый из них в столице бывает. Бригадами летают. Причем знаешь как? – приблизив свое лицо, Тимоха зашипел, пуская пузыри. – Либо мужик летит, либо его баба. Вместе нельзя!

– Дорогое удовольствие! Где ж они деньги на билеты берут?

– Деньги-то? Береза выдает. Береза тут знаешь кто? Ну, еще узнаешь… Я тоже пошел к Березе на поклон, а он смеется, нельзя, говорит: воняешь, да и рылом не вышел. Правильно, конечно. Меня с моей внешностью в Москве из самолета не выпустят.

– Ты говоришь, Береза?

Тимоха не ответил. Навстречу им двигались трое, одетые в защитные костюмы, из курток выглядывали рации.

– А это кто такие? – шепнул Глеб.

– Дружинники, – буркнул Тимоха. – Ночной дозор!

Троица остановилась напротив Глеба, молча изучая его. Тимоха улыбался дружинникам во весь свой беззубый рот. Один из них, видимо, старший, перевел сонный взгляд на Тимоху и вопросительно уставился на него.

– Это со мной, ребятки, – затарахтел Тимоха, мелко кивая ему. – Все нормально, ситуацию контролирую.

Ночной дозор молча изучал Глеба. Потом старший, довольно бесцеремонно отодвинув Донского плечом, пошел вперед. Его товарищи направились следом.

– Это свои ребята, – заговорил Тимоха, когда троица удалилась, – порядок поддерживают. У нас здесь дисциплина! Вы не обижайтесь на них…

– Я не обижаюсь… А скажи, Тимоха, какой смысл людям летать туда и обратно? Что у вас тут: водки не хватает или колбасы нет?

– Смысл? Сам подумай, парень… Степановна! – заорал Тимоха, остановившись перед дверью одноэтажного строения. – Открывай лавочку! Я тебе клиента привел!

Строение оказалось столовой с пластиковыми столами и стульями, стоящими на цементном полу.

Степановна – плотно сбитая баба в грязноватом халате с янтарной брошью-тарантулом – с языческим ужасом глядела на клиента, одетого не в ватник и кирзачи, а в самый настоящий костюм. Когда Глеб отодвинул стул и сел, она поманила Тимоху.

– Ты зачем привел сюда иностранца? – зашептала она.

– Не боись, Степановна, это – смертник!

– Я тебе покажу смертник! – зашипела Степановна. – Все скажу Березе! Он тебе язык обкорнает, выпивоха!

– Ладно, бабочка! Дай-ка нам бутылку и что-нибудь на зуб. Особенно мне! – забулькал радостный Тимоха.

– Давай записку! – насупилась баба. – Без записки не получишь!

– Что ж я, по-твоему, должен Березу будить? – хрипел Тимоха. – Да он мне башку оторвет! Сама знаешь, борт два часа назад прилетел. Кто же знал, что этот бесхозный сюда свалится? Сиди, дура, на яйцах и не встревай, не мешай мне делать свое дело! – Видя, что баба сломлена его доводами, Тимоха обернулся к Донскому и громко продолжил: – Последний раз на прошлой неделе жевал. С тех пор одни слюни глотаю. Тащи-ка нам, товарищ баба, чего-нибудь посвежей! Вчерашнего нам и даром не надо. Верно, Глеб? – крикнул Тимоха.

– Да уж, – усмехнулся Донской. – Рябчиков, семгу и икру!

– Вот-вот! – Тимоха схватил граненые стаканы, бутылку водки и, повернувшись к Степановне, добавил: – Мясо неси. Не зажимай! Гость все же! Вчера быка варила, я знаю!

Метнув ненавидящий взгляд на Тимоху, Степановна вышла из зала и через минуту вернулась с миской холодной оленины. Поджав губы, она поставила миску на стол перед Донским и, качнув крутыми глыбами ягодиц, поплыла обратно за стойку.

Минут пятнадцать Тимоха насыщался и заливал глаза. Глеб исподлобья поглядывал на него, выбирая момент, чтобы продолжить разговор.

– Слушай, Тимоха, – начал Донской, глядя на яичный желток – самое свежее, что оказалось у Степановны. – Мне надо на Манское.

– На Манское? – Тимоха прекратил чавкать и уставился на Глеба. – Так оно закрыто. Уже несколько лет. Может, тебе на Объект надо?

– Может… А куда полетел вертолет?

– Ишь ты! Все хочешь знать… Слушай, а ты часом не журналист? Был тут у нас один. Все записывал на пленку, а потом сгинул.

– Я геофизик. По-вашему, спец. А что журналист этот, уже улетел?

Тимоха иронично взглянул на Глеба.

– Угу. Совсем…

– Это как понимать?

Донской смотрел на выпивоху: даже после стакана водки мужичонка, напоминавший столичного бомжа, контролировал свою речь.

– А как хочешь! Знаешь, мил человек, я ведь бывший старатель. Да, было время, – продолжал Тимоха, покончив с яичницей и опрокинув очередную порцию водки в горло. – Хорошее. Сытное. Опять же сам себе хозяин. Ходил с одним конопатым по рекам, промывал песочек – «рыжье» искал. Полная свобода и свежий воздух. Опять же ружьишко за плечами. Тундру надо знать!

– А ведь мы могли с тобой, Тимоха, встречаться здесь. В конце семидесятых.

– Да ну? – удивился Тимоха.

– Я был тут, на Манском, на практике, когда в университете учился. Теперь вот хочу слетать туда, освежить в памяти то время! – Глеб вопросительно посмотрел на Тимоху.

– Слетать? Туда вертушки не летают. И «Уралы» не ходят. Нет золота… Добычу семь лет назад прекратили, – сказал Тимоха. – Говорят, все выбрали… Даже дорогу из северного поселка в южный переплавили.

– Да, я помню, эту дорогу отсыпали прямо из рудного тела. Говорили, что в ней тонн пятнадцать «рыжья». Так что по золоту ходили!

– Точно, парень! – воскликнул Тимоха.

– Значит, на Манское не летают… А куда специалист полетел? Ты сказал про Объект. Я ведь кое-что о нем знаю: это целый город с комбинатом, да?

– Откуда знаешь?

– В газете прочитал.

– Прочитал? Вот это номер!

– Что ж тут удивительного? Сам говоришь, был журналист, записывал и потом улетел! – Донской посмотрел на озадаченного таким поворотом Тимоху.

– Улетел, улетел! – Тимоха прятал глаза от Донского. – Верно, есть город… Южнее Манского. Что-то там добывают, но что именно – не знаю… Может, золото.

Тимоха замолчал, лицо его стало непроницаемым.

– Так-таки и не знаешь? – настаивал Глеб. – Ты же сам специалист. Столько с «рыжьем» копался! Ну, скажи, есть здесь столько золота, чтобы город строить? Или столько платины? А ведь если судить по размаху строительства, это должны быть сотни тонн! Нет здесь столько золота, а платины – и подавно! Капиталисты – не дураки. Они БАМов не строют! Они только там, где пахнет ста процентами выгоды!

– А может, и есть там эта выгода… В общем, отстань, парень! Не тяни за язык. Он у меня один! – Тимоха стукнул кулаком по столу и полоснул Глеба злым взглядом.

– Хорошо, не будем о золоте… А как сюда доставляют этих самых азиатов?

– Не знаю, я их не видел, – буркнул Тимоха.

– Значит, не по воздуху… Морским путем?

– Я тебе больше ничего не скажу! – Тимоха встал из-за стола и затравленно посмотрел на Донского.

– Почему?

– Потому что те, кто говорили, уже молчат.

– Боишься? – Глеб подошел к Тимохе.

– Чего мне бояться?! Это тебе бояться надо!

– Ну, а если не боишься, последний вопрос. Верно, что все специалисты, которых сюда приглашают, летят без семей? Холостые да одинокие?

– Не знаю. Они тут не задерживаются. Сразу на вертак – и в небо! А ты, я смотрю, больше меня знаешь…

– Тут у вас есть какая-нибудь гостиница или общежитие? – спросил Глеб Тимоху, расплатившись с перепутанной Степановной, изо всех сил напрягавшей слух во время их разговора. – Может, кто-нибудь на постой пустит? – Донской скосил глаз на Степановну.

– Только по записке, – пролепетала она.

– А в сортир у вас тоже по записке ходят?

– Не! – ухмыльнулся Тимоха. – Это валяй где хочешь!

4

Донской подошел к диспетчерской аэропорта, от которой двадцать лет назад отправлялся автобус до Пионерского.

Пионерский – прииск в шестидесяти километрах от Поселка, как раз по дороге на Манское – в былые времена был для населения края образцом цивилизации. В нем имелось четыре магазина, поликлиника и клуб, где крутили кино, тискали толстомясых баб, крашеных как пасхальные яйца и ловивших миг удачи. Здесь же время от времени резали зарвавшихся ловеласов и до смерти забивали ногами карточных должников. На Пионерском в то время даже тянул лямку один настоящий милиционер, правда, неизвестно какого звания. Чтобы его чего доброго не спутали со старателем и сдуру не побили пьяные члены комсомольских бригад, милиционер везде ходил при портупее и носил с собой фуражку даже тогда, когда ослепительными летними ночами крался в костюме-тройке к чужой жене…

На Пионерском Донской надеялся найти какой-нибудь транспорт. Пусть Манское закрыто, но где-то поблизости – Глеб был в этом уверен! – находился Объект. Именно туда улетел инженер Кутик. Конечно, эти десятки километров он мог пройти по еще сухой тундре.

«Если брат жив, он где-то там!» – думал Донской.

Почему? Простая логика. Сначала этот доклад, который так усиленно шельмуется профессором Барским, потом загадочное исчезновение самого Юрия, подозрительная смена костюмов и поспешная кремация трупа. Но главное – рыбьи пузыри, обнаруженные при вскрытии, пузыри, что в тот вечер глотал Бандит, приятель Юрия, который вот уже несколько месяцев где-то гуляет!

Значит, кремировали Бандита?! Барскому не понравился посторонний интерес к Юриному докладу… и тут же появились «офицеры безопасности». А чего стоит этот прозектор, ждущий до ночи у себя в морге для того, чтобы помочь с прахом?!

Но почему Юрий должен был остаться в живых? Не проще ли было, завладев его материалами, избавиться от него? На этот вопрос ответа у Донского пока не было.

В диспетчерской на Глеба посмотрели круглыми глазами и поинтересовались, почему он не улетел с Андреем Андреевичем на Объект. Услышав в ответ, что в Москве была произведена срочная замена и Андрей Андреевич теперь связывается с Москвой, чтобы получить подтверждение, люди из диспетчерской стали молчаливы и холодно-равнодушны. Последнее, о чем они поинтересовались у Донского, была традиционная записочка.

Узнав, что у спеца нет записки, они попросили его побыстрей закрыть за собой дверь.

– Но автобус-то до Пионерского будет сегодня? – спросил Глеб у служащего аэровокзала.

– Нет никаких автобусов. Идите отсюда, посторонним здесь нельзя…

Донской брел по грязным улочкам Поселка, начинавшегося сразу за летным полем.

«Надо бы проведать магазины и самому поискать транспорт. Не может быть, чтобы ни у кого не было мотоцикла! Двадцать лет назад все кому не лень тарахтели здесь на „Восходах”!»

Магазины в Поселке нашлись. Простенькие и пустые, однако разжиться хоть банкой маринованных томатов ему не удалось. Требовалась «записочка»… Главное – Донскому пора было менять форму одежды: его плащ и лаковые ботинки вызывали у одетых в ватники аборигенов удивление, переходящее в столбняк. Но купить себе кирзачи и геологический костюм Глеб не мог. Без «записочки» на гостя смотрели как на марсианина.

Глеб вспомнил, что когда-то в Поселке была база экспедиции, где жил ее представитель, отправлявший на Манское людей и грузы. Пусть экспедиции уже не существует, но кто-то же отправлял вертолеты в тундру и писал эти «записочки»?

5

Донской отправился на базу, которая находилась где-то за чертой Поселка. Настроившись на долгую дорогу, он неожиданно быстро, за десять минут прошел Поселок насквозь и вышел в тундру. Где-то вдали стрекотал вертолет, гудели, напрягаясь, тягачи и «Уралы».

Поселок обрамляли металлические ангары, холодно поблескивающие среди ржавых тракторов и грузовиков со сгнившими бортами. Кучи мусора лежали рядом с обшитыми толью сараями, тянущими в небо кривые трубы печей. В центре Поселка расположились трехэтажные дома и уже отмеченное Глебом строение, напоминавшее одновременно пожарную каланчу и средневековую башню.

На помойках вокруг Поселка рыскали стаи собак. Разнокалиберные дворняги, среди которых попадались и вечно голодные северные лайки – мохнатые и злые…

Почувствовав за спиной чье-то присутствие, Глеб обернулся.

Перед ним стоял огромный пес. Серая, как у волка, шкура была грязна, а под брюхом и вовсе скаталась в черные клочья. Пес в упор смотрел на Донского, не проявляя, однако, агрессии. Но как тяжел был его взгляд! Если бы не туповатая морда, пса можно было бы принять за полярного волка.

– На, держи, – Глеб бросил хлеб с олениной собаке.

Проводив летящие куски взглядом, пес вновь уставился на Донского.

– Ешь… Не отравлю, серый.

Серый мгновенно проглотил еду, только зубами клацнул.

«Наверняка охотничья. Может, и в упряжке бегала!» – подумал Донской.

Пес глядел на него глубоким взглядом зверя. Глеб присел перед собакой на корточки. Та смотрела вперед, мимо Глеба. Казалось, она чего-то ждет.

Донской осторожно поднес к собаке руку и дотронулся до головы. Серый вздрогнул, шерсть поднялась на холке дыбом, а пасть оскалилась. Глеб попробовал успокоить Серого легким похлопыванием, но пес посторонился, мелко вздрагивая.

– Будем дружить? – спросил Глеб. – Нет? Значит, не хочешь быть телохранителем… Но хотя бы врагом ты мне не станешь?

Пес продолжал смотреть вдаль, отведя в сторону Донского чуткое ухо.

Раскинув полы своего такого нелепого среди тундры плаща, Донской пошел вперед, к чернеющим среди зеленого бархата тундры баракам. Кто-то боднул Глеба в бедро: мимо, низко опустив голову, промчался Серый. Метрах в десяти пес остановился и замер. Пес смотрел куда-то вперед, правее пустых бараков. Пасть его была оскалена…

Прижавшись брюхом ко мху, пес сполз в яму. И тут же Донской услышал крики. Он хотел было продолжить путь, но Серый схватил его зубами за полу плаща и зарычал.

– Ну ты даешь, парень! – усмехнулся Глеб и лег прямо в сухой костлявый ивняк, приятно пружинивший под локтями.

В этот же момент на мусорную кучу взобрался человек в пятнистом костюме и огляделся по сторонам. Потом рядом с ним возникли еще четверо, причем двое держали за руки третьего, а четвертый – детина в летной кожаной куртке поверх защитного костюма – о чем-то его спрашивал. Серый смотрел на людей из укрытия, оскалив клыки.

Тот, кого держали за руки, сначала говорил тихо, а потом закричал. Парень в летной куртке сделал шаг назад и вдруг ударил кричавшего по лицу. Тот закричал еще громче и стал вырываться.

Что именно он кричал, Глеб не слышал. Молодчик в летной куртке разошелся не на шутку: он принялся бить кричавшего руками и ногами. Наконец тот упал, и все трое стали топтать несчастного, который уже не кричал, а лишь крутился у них под ногами…

Избитого за шиворот потащили к баракам.

Глеб проглотил застрявший в горле комок и передернул плечами. Бросив на него волчий взгляд, пес приглушенно зарычал.

– Но-но! – Глеб невольно отодвинулся от собаки. Пес оставался в засаде, поводя ушами и не отрывая

от барака хищного взгляда. Как только Донской делал попытку подняться, пес угрожающе рычал.

В конце концов Донскому надоело положение заложника и он хотел было встать, невзирая на недовольство Серого, но тут увидел яркую вспышку, что-то вроде солнечного зайчика. Приглядевшись, он различил у стены барака человека в защитном костюме. Человек смотрел в бинокль. Донской еще теснее прижался к колючему ивняку. Пожалуй, ему действительно не стоило торопиться. Донской благодарно взглянул на пса, а Серый вдруг прижал уши и тихонько заскулил.

Минут через десять, натужно рыча, где-то за сопками заработал мотор, гул которого постепенно стих у поселка.

Серый вышел из укрытия и побежал в сторону базы. Донскому расхотелось идти туда. И так было ясно: на базе никого нет. Полусгнившие бараки и ни дымочка над крышами… Однако пес остановился и вопросительно взглянул на Глеба.

«Хорошо, – подумал Донской, – только посмотрю и сразу на аэровокзал, покупать билет до Москвы. Если Пуаро из меня и получился, то вот Рембо едва ли. Что-то не хочется подставлять голову! А Юрием пусть занимаются компетентные органы. Изложу им свои соображения в письменной форме… »

Серый бежал рядом с Донским. Возможно, приняв от него пищу, пес полагал, что обрел хозяина, и теперь не отходил ни на шаг. Свою преданность он уже доказал. Кто знает, чем бы все это кончилось, если бы пес не уложил его на землю.

6

– Кто там еще? – рявкнул недовольный хозяин кожаного дивана, сбрасывая с себя удушливую пелену похмельного сна: охранник за дверью говорил с кем-то на повышенных тонах. – Ладно, пусти его! В комнату вошел старший лейтенант милиции неопределенного возраста с землисто-серым лицом туберкулезника и черными подглазьями кандидата на тот свет. На пороге он почтительно снял фуражку и подошел к столу, скорбно поджав губы.

– Ты что так вырядился, Проня? – усмехнулся хозяин дивана и проглотил полстакана водки, смешно щуря глаз. – Парад принимаешь или крыша поехала?

– Поедет тут! – по-бабьи всплеснул руками Проня, выкладывая на стол бумагу. – Вот телеграмма из центра. Террориста нам еще не хватало! Как он сюда попал? Ничего не понимаю…

Хозяин шумно встал, распространяя вокруг себя кислый запах пота и перегоревшего алкоголя. Грузно ступая босыми пятками по дубовому паркету, богато, как во дворце, инкрустированному фигурными вставками ценных пород деревьев, он подошел к столу, послюнил толстые неповоротливые пальцы и, приклеив к ним телеграмму, поднес ее к носу. Неуверенно, как закоренелый двоечник, шевеля мокрыми губами, хозяин прочел телеграмму и усмехнулся:

– А! Это тот, что с нашими прилетел! Вместо спеца. Как он в самолет-то прошел? Тамошние прошляпили. Видал, террорист… – Хозяин еще раз заглянул в бумагу. – А Тимоха говорил, что специалист. Специалист-террорист! На Манское собрался…

– Будем брать? – спросил старший лейтенант.

– И отправлять в Москву?

– А что? Пусть Москва сама с ним разбирается! Не дай Бог, пришлют сюда бригаду, что тогда делать будем?! – волновался старший лейтенант, сжимая край стола потными ладонями.

– Дура! – рявкнул хозяин и гневно посмотрел на милиционера. – Он здесь уже больше двух часов! Мало ли что увидел, узнал… Отвези его, а потом на голову спецназ свалится! Инспектировать тебя, ослиная башка!

– А чего им здесь делать? – обиделся старший лейтенант.

– Узнаешь чего, когда тебе женилку оторвут! – сверкнул глазами хозяин.

Старший лейтенант опустил глаза. На болезненном лице его проступили красные пятна.

– Тогда, может, того, так сказать, при попытке к бегству? – Проня робко поднял глаза на хозяина.

– Я смотрю, в голове у тебя не только опилки, мочой смоченные. Вращаешь еще шарами-то! – ухмыльнулся хозяин. – Без этого, конечно, не обойтись. Но прежде надо запросить Объект. – Хозяин повернулся к старшему лейтенанту спиной и почесал под мышкой. – Все, иди. И чтобы твои архаровцы этого террориста и пальцем не трогали! Понял меня? А лучше вообще в Поселок не выходите, пока он здесь. Деваться ему все равно некуда…

– Так Москва ответ требует! – с рыданиями в голосе воскликнул милиционер.

– Не твоя забота! Отвечать сам буду. Все их телеграммы и звонки сразу ко мне, понял? Да не суетись ты, Проня! Все будет как надо!

– Да?! А отвечать потом мне придется! – возопил Проня.

– Потом не будет, понял? А раз не будет, то и отвечать не придется. Все, иди. Вот, возьми со стола бутылку, утешься! И не вибрируй, этот залетный у меня под колпаком.

Проня нерешительно подошел к столу: глаза его забегали по дорогим бутылкам. Наконец он выбрал. Обняв ладонью горлышко квадратной бутылки шотландского виски, он вопросительно посмотрел на хозяина.

– Валяй, – рявкнул хозяин, брезгливо глядя вслед Проне, засеменившему из комнаты. – И чтоб в форме я тебя больше не видел! Развратишь мне население! Начнут еще сдуру к тебе бегать с жалобами да заявлениями друг на друга. Сам взвоешь!

7

Донской приблизился к первому бараку без окон и дверей, с черными щелями, упруго всасывающими ветер. Здесь когда-то кипела жизнь перевалочной базы: с ревом моторов, дымом из труб, хрипловатой руганью механиков и смехом прикативших на практику «городских штучек». Двадцать лет назад здесь варили огромные котлы с оленьим мясом, и сырые шкуры, приколоченные к стенам бараков на просушку, хлопали на ветру.

Серый исчез.

Обойдя мертвые строения и не встретив ни одной живой души, Донской повернул в Поселок. Думая о предстоящем отлете в Москву, он изо всех сил гнал от себя мысль о той сцене, свидетелем которой только что стал.

Но не успел он пройти и десятка шагов, как перед ним вырос Серый. Ноздри пса раздувались, пасть была приоткрыта. Не мигая, он смотрел на Донского.

Глеб попятился и тут же взял себя в руки, остановился,

– Чего тебе? – спросил он собаку. – У меня больше ничего нет!

Вильнув хвостом, Серый побежал к бараку, оглядываясь на Глеба.

– Ну хорошо, пойдем туда, если ты так настаиваешь! – сказал Донской, готовясь увидеть то, что ему вовсе не хотелось видеть.

Пес подвел Донского к куче фанерных ящиков, консервных банок, ломаных стульев, всякого заплесневелого старья, перемешанного с пластинами черного сланца, и принялся разгребать кучу. Наконец он вцепился во что-то зубами и потянул. Это был резиновый сапог. Серый вырвал сапог из кучи мусора… и Донской увидел белую пятку.

В мусорной куче пряталось тело. Без сомнения, это был тот, кого полчаса назад избивали молодчики в защитной форме.

Донской заглянул покойнику в лицо. Щеки и подбородок были иссиня-красными из-за рожистого воспаления. Во лбу и на виске зияли пулевые отверстия. Донской узнал парня из самолета, и у него задрожали руки.

«Ну и что теперь? Может, помчишься сообщать в милицию? Тогда уж не улетишь отсюда вовсе!» – думал он, кляня себя за то, что поддался безотчетному порыву лететь за тридевять земель.

Донской забросал тело чем попало, наложив сверху побольше железа, и взглянул на Серого.

– Что еще мне покажешь, парень?

Собака вильнула хвостом и побежала в тундру. Глеб послушно шел следом.

Метров через триста у русла пересохшего ручья он увидел металлический ангар. Из окна высовывалась труба с козырьком. Из трубы тоненькой струйкой вился дымок.

8

– Мир этому дому! – крикнул Донской в сумрачную пустоту ангара. – Есть тут кто-нибудь?

Хрустя листами жести, спотыкаясь о детали механизмов, он направился туда, где через дыру в потолке пробивался дневной свет.

Из-за железного щита вынырнула голова мужчины лет тридцати—тридцати пяти.

– Ты кто? – спросил мужчина, пялясь на костюм и ботинки гостя, перекинувшего через руку плащ. – Ко мне?

Глеб улыбнулся и на всякий случай поднял руки, показывая парню, что они пусты. Что-то тяжело звякнуло у самых ног парня. Он вскрикнул и выругался. «Кувалду уронил. Для меня приготовил!» – подумал Донской.

За железным щитом оказался вездеход. ГТТ – гусеничный тяжелый тягач. Вероятно, парень возился с гусеницами.

Донской протянул парню руку. Он решил пока никому не рассказывать об увиденном и разведать обстановку. Он чувствовал, что его возвращение в Москву под большим вопросом.

Московский борт должен был вылететь завтра утром, и до самого отлета не стоило мозолить глаза местным жителям и официальным лицам.

Глеб надеялся, что ему удастся попасть на этот рейс. У него были доллары, те заветные бумажки, перед волшебством которых не могли устоять никакие чиновники. Он сунет деньги диспетчеру, стюардессам, наконец, командиру корабля и уберется из этой проклятой Богом – он это ощущал всем своим существом! – дыры.

С вежливой улыбкой Глеб заглянул внутрь вездехода. Пол, двери, сиденья тягача были укреплены листами железа, а то и вовсе переделаны. Панель управления слегка напоминала кабину самолета.

– Серьезная машина! – сказал Глеб, протягивая парню руку. – Глеб Донской!

– А я – водила. Мастер. По-местному, вездеходчик.

– Имя-то у водилы есть?

– Есть, конечно… Геннадий Бармин.

– Зачем он тебе нужен, Гена? – спросил Глеб, указывая на тягач.

Глядя на эту внушительных размеров машину, он подумал: а может, все же махнуть к Манскому? Будь что будет…

– А тебе что, не нужна собственная тачка?

– Мне как раз нужна. Очень нужна… – Донской обошел тягач и вернулся к Бармину, смотревшему на него с недоумением. – Ремонтируешь здесь? – Глеб обвел взглядом щелястое помещение.

– Живу, – сухо ответил Бармин. – А ты залетный ?

– Точно, – усмехнулся Глеб. – Сегодня с неба свалился.

– Зачем? Прикинут, как клиент «Европейской», а забрался в такую дыру. Спец, что ли?

– На экскурсию прилетел. По следам боевой славы. Я здесь двадцать лет назад был…

– В пионерском лагере? – усмехнулся Бармин, глядя себе под ноги.

– На практике. Вот, решил вспомнить…

– Понятно… До свидания, мне работать надо! – Бармин угрюмо посмотрел на Донского и поднял с пола кувалду.

– Ты чего, парень? Я действительно… – начал было Глеб.

– Понятно, понятно. И прилетел ты сюда на своем самолете, да?

– Нет, на обычном, рейсовом.

– Так вертолет на Объект уже улетел. Или ты выпрыгнул?

– Меня Андрей Андреевич не взял. Я, понимаешь, заменил одного спеца в самый последний момент, и обо мне здесь пока ничего не знают…

– Замена? – Бармин перестал улыбаться. Глаза его зло сверкнули. – Иди отсюда, – процедил он сквозь зубы и ударил кувалдой по тракам. – Не хватало еще, чтобы сюда зомби заявились.

– Какие зомби? – Глеб тревожно уставился на парня.

– Узнаешь какие! Надоел ты мне со своими сказками. И без тебя хватает неприятностей.

Бармин принялся отчаянно колотить кувалдой по тракам, и Донской понял, что выведать у него хоть что-нибудь не удастся. Тот ему не верил.

Разговор не получился, и Донской, хмуро глядя себе под ноги, направился к выходу. «Что ж, полетим в столицу… » – подумал он.

Неожиданно навстречу ему промчался Серый и оглушительно рявкнул. Донской обернулся: Бармин сидел на полу и закрывался от собаки руками.

– Ты что, Борман? – орал он. – Своих не узнаешь? Где ты Артиста потерял? Перестань гавкать!

Пес стоял над парнем и, по-волчьи оскалившись, рычал. Из его пасти текла слюна.

– Серый! – крикнул Донской.

Пес подбежал к нему и сел рядом. Сунув руки в карманы, Донской хотел было уходить…

– Да погоди ты! – крикнул Бармин. Донской обернулся.

– Ну?

– А собачка-то тебя слушается! Это знак! – засмеялся Бармин и поманил Донского.

Они сидели за столиком рядом с жарко натопленной буржуйкой.

– Ты пойми, – говорил Бармин, прихлебывая из металлической кружки черный как смоль чифирь, – тут никому доверять нельзя. Не верь, не бойся, не надейся… И закон тут один, если что: пуля в лоб. Ты говоришь, милиция? Есть тут отделение. Что-то вроде потемкинской деревни. Менты – те же зомби пятнистые. Даже милицейскую форму не носят.

– Да я уж встретился с дружинниками. Местный мужичок сказал мне, что это ночной дозор.

– И тебя отпустили?

– Отпустили. Правда, смотрели по-волчьи, – с улыбкой докладывал Глеб хозяину.

– Странно. А что за мужик был с тобой?

– Некто Тимоха.

– Тимоха – фрукт! Учти, ты еще не раз встретишься с нашими зомби. Мимо них не пройдешь!

– Но почему зомби? – Глебу не терпелось узнать, кто эти подтянутые молодые люди.

– Их так за глаза называют. Что-то вроде гестапо: порядок в поселке поддерживают. – Бармин усмехнулся. – Хорошие ребята. Аккуратные такие, отутюженные. Даже когда ногами бьют, обуви не пачкают. Зато порядок у нас идеальный. Комендантский час. Все по записочкам. Я сначала подумал, что ты один из них. Они с Материка. Сотрудники компании, которая купила эту территорию.

– Компания «JJ»?

– Вроде… А я ведь поначалу подумал, что тебя ко мне подослали. Но Борман помог разобраться. – Водила улыбнулся. – Пес этот после одного случая никого из местных к себе не подпускает. А тут он как бы при тебе. Значит, ты не из их команды…

– Я этого пса лишь немного покормил.

– Пес этот ни от кого еду не принимает. Ученый. До сих пор не могу понять: собака это или человек в собачьей шкуре? Он однажды спас меня от верной смерти! Но и я ему отплатил тем же!

– Накормил? – усмехнулся Донской.

– Нам тогда не до смеха было. Этот пес задрал одного упыря с Объекта, который… – Бармин осекся и уставился на Донского. – В общем, задавил одного гада и исчез. Потом в Поселке объявился. С голодухи, что ли? А Береза приказал…

– Береза? Опять Береза! Я уже слышал о нем. Хорошо бы на него посмотреть!

– Отец народов. Не беспокойся, тебе еще придется с ним встретится. Без него здесь и шагу нельзя ступить… Ну так вот, слушай дальше про собачку. По всей тундре, как волчару, гоняли Бормана, но пристрелить не смогли… А теперь она опять здесь объявилась. Думаю, неспроста. Может, тебя встречала? – Бармин вопросительно посмотрел на Глеба.

– Слушай, а почему у пса кличка такая?

– А что, плохая? Этот пес неуловимый! Ну чем не Борман? Кличку ему прежний хозяин дал. Охотник. Песца по контракту промышлял… – Бармин тяжело вздохнул и достал из брезентового мешка сухое оленье мясо. – Борман! – крикнул он, и собака мгновенно выросла перед ними, скаля зубы. – На!

Бармин бросил псу кусок оленины. Тот посмотрел на мясо, потом перевел взгляд на Донского. Глеб кивнул, и кусок моментально исчез у собаки в пасти.

– Во зверюга! Не доверяет мне! – усмехнулся Бармин. – Может, потому, что видел меня с оружием? Но я ж его тогда и спас! Пришли ко мне ребята с пушками, сказали: выходи и заводи. На охоту поедем. Как тут отказаться, когда тебе в живот стволы смотрят! Я, конечно, поехал. Тут другого ответа, кроме «есть!», не бывает. К тому же я последнее время в штрафниках хожу.

– Что натворил?

– Заблудился как-то в тундре. Спасибо зомби, на вертаке отыскали меня в двухстах верстах отсюда. Ребята так радовались, что руку мне прострелили. В общем, обиделся на меня Береза. И потом как-то подвел я его на охоте: ушел косой от Березы…

– У вас тут и зайцы имеются? – удивился Глеб. Бармин непонимающим взглядом уставился на

Донского и открыл было рот, но потом, видимо, передумал.

– Что-то вроде… Так вот, всем поселком тогда поехали охотиться на Бормана. Премию объявили – ящик коньяку! Ничего не поделаешь, приказ с Объекта: уничтожить. Видал, лапа у собаки прострелена?

Глеб смотрел на пса. Уши его подрагивали, словно он понимал, о чем разговор.

– Понятно, – продолжал Бармин, – собака теперь никому не доверяет. Даже мне! Был, правда, человек, с которым песик ладил, да пропал он куда-то. Может, кости его волки глодают, а может, чревовещает на Материке с эстрады почтенной публике… Но я отвлекся. Дали ракету, стрелки повыскакивали из тягачей и пошли по распадкам. С вертушки передали, что подстрелили Бормана. Я тоже пошел с одним зомби. Иду метрах в десяти, боюсь отстать. Подумают еще, что опять заблудился. А Борман как сквозь землю провалился. Моему зомби приказали по рации возвращаться: пес, мол, теперь и без нашей помощи загнется. Заторопился мой бритоголовик, выскочил на берег, а я вдруг Бормана увидел. Лежит он под ледничком: зарылся в снег, красный от крови, только угольки глаз горят. Подошел поближе, а зомби обернулся. Чего, кричит, остановился? Что делать? Если сдвинусь с места, зомби тут же Бормана увидит. Спустил я штаны и сел аккурат перед ледничком, закрывая собаку. Иди, кричу, я скоро! А он, гад, смотрит, как зачарованный. Ну, думаю, конец! Встать мне все равно придется, и тогда бритоголовый сразу увидит, что я – укрыватель: за задницей преступника прячу… Заорал я зомби, что не могу в его присутствии «пасту давить» – желудочно-кишечный тракт замирает! Этот идиот загоготал, но убрался. Я думал, умрет собачка. А Борман – вот он. Живучий! Теперь мы с ним квиты… После той охоты пес наших, поселковых, за версту чует и к себе не подпускает. А меня вот не боится. Вот и в тебе он неспроста почувствовал хозяина… Мне все время кажется, что он что-то знает. Что-то ему такое, нам недоступное, известно…

9

К приземлившемуся военному транспорту подкатил джип, из которого выбрались улыбающийся Береза и вздыхающий Проня.

– Фуражку-то, Проня, надень, все же власть московская прибыла! И не трясись так! – похохатывал Береза, косо поглядывая на бледного старшего лейтенанта, переминающегося с ноги на ногу.

– А если они не поверят? – спросил Проня осипшим от волнения голосом.

– Не поверят! – криво усмехнулся Береза. – Не поверят, если трястись будешь, как осиновый лист. Да стой ты, сопля! А то болтаешься, как говно в проруби.

Первым на летное поле ступил Дудник и, оглядевшись, энергично двинулся навстречу старшему лейтенанту.

– А это кто? – кивнул он в сторону Березы, пожимая руку ни живого ни мертвого Прони.

– Начальник местной дружины, – заблеял Проня. – Она у нас тут порядок поддерживает.

Дудник пожал руку Березе. Подошли Богданов и Ермаков. Все поздоровались.

– Донского взяли? – коротко спросил Дудник.

– Немного не успели, – заговорил Береза, оттирая плечом старшего лейтенанта. – Он, как прилетел, сразу подался в тундру.

– Пешком?

– Да нет, на вездеходе…

– Их у вас напрокат берут? – буркнул Богданов.

– А что, были бы гроши! – подмигнул Богданову Береза. – Тут, почитай, у каждого транспортные средства имеются.

– Ну, и куда он подался? – холодно спросил Дудник, не сводя пронизывающего взгляда с начальника дружины.

– А куда ему тут податься? Везде тундра!

– Так вы организовали поиск? – раздраженно вмешался в разговор Ермаков.

– А чего его искать? – Береза подмигнул Ермакову. – Горючка кончится – ему и конец. Ну, протянет неделю на грибах да евражках – это суслики такие потешные, – если, конечно, поймает их, а потом сам откинется или волки задерут.

– Он нужен живым! – рявкнул Богданов.

Начальник дружины ему сразу не понравился.

– Ваша воля. Можете ловить его. Мы, конечно, поможем, так, милиция? – Береза толкнул плечом Проню. – Только поездка в тундру – это вам не поезд из Москвы в Тверь! Придется подготовиться, снарядить людей, достать горючее. Не беспокойтесь, никуда он от нас не денется, если только у него в кармане самолета не было! – И Береза радостно рассмеялся собственной шутке.

– У вас в хозяйстве вертолеты есть? – спросил Дудник, глядя на дружинника. На Проню он теперь не обращал внимания.

– Если очень надо, найдем. Но, надеюсь, не понадобятся. Да и возни с ними много. Эта гадина столько горючки жрет! Не беспокойтесь, считайте, что он у вас в кармане. А пока пожалуйте в баньку! У меня по-русски, черная. Ну и выпить-закусить – это уж как водится!

У Ермакова заблестели глаза: ему Береза понравился.

– Где нас разместят? – Дудник обратился наконец к старшему лейтенанту.

– Не беспокойтесь! – рявкнул Береза, задвигая Проню себе за спину, как старый матрас. – Будете жить у меня. В хоромах!

– Хорошо, – подытожил Дудник. – Представите мне потом смету расходов. Частично оплатим наличными.

– Что вы, господа хорошие, вы же – мои гости! Правда, Проня? – Береза ткнул милиционера локтем в бок. – Милости прошу! Через денек двинем в тундру за вашим террористом. А пока обещаю вам активный отдых – с банькой, девками и литрболом! Га-га-га! – загудел довольный дружинник, усаживаясь в кабину джипа и приглашая остальных.

10

Бармин рассказал Донскому о том, как Береза снял его с довольствия после того, как его поймали в тундре. Как снял? Перестал выдавать записочки… Хорошо еще, на Объекте об этом ничего не знали. Если бы узнали, участь Бармина была бы уже решена. Но Бармин был еще нужен Березе. Для чего?

Он, конечно, догадывался, для чего именно Береза бережет его. Догадывался и жил на подножном корму: питался рыбой, сушеной олениной, грибами. Жил и ждал людей Березы…

– Слушай, мастер, а машина твоя бегает? – вдруг спросил Донской.

– А кто ее знает. Никак не проверить. Горючки нет. А его здесь ни за какие бабки не достанешь. Поэтому я пока своему «Фердинанду» профилактику делаю. Собрал его из трех тягачей.

– Если я пару бочек достану, отвезешь меня… на Манское?

Бармин опустил глаза, глотнул из кружки.

– Пары бочек не хватит. Доставай четыре.

– Темнишь, – усмехнулся Глеб. – Сдается мне, что хватит и одной бочки…

– А зачем тебе туда? Манское давно закрыто. Нет там никого. – Бармин старался не смотреть на гостя.

– А мне только в сторону Манского. Мне… на Объект надо. Так, кажется, у вас называется?

– Так. Только… что ты там забыл?

– Двоюродного брата! – Глеб решил говорить напрямую. – Несколько месяцев назад он исчез. После конгресса, на котором читал доклад, посвященный, насколько я понимаю, Объекту, тому сырью, которое там добывают. Он работал с материалами сверхглубокой скважины, что неподалеку от Манского, и нашел что-то важное. Он даже намекал на открытие. Только чего? В аэропорту я прочитал статью о промышленном гиганте за Полярным крутом, там упоминалась фамилия Блюм, и я понял, что строительство ведется где-то здесь, в районе Манского. Ведь Илья Блюм был когда-то руководителем Манского прииска!

– Где ты это читал? – взволнованно спросил Бармин. – Ты говоришь, статья?!

– Да, в одной московской газете! Объект строят азиаты: корейцы, вьетнамцы, китайцы…

– Есть! – прошептал Бармин и встал. – Наша взяла! Значит, не зря я тут парюсь и жду пули! Не зря!

Он вдруг пошел вокруг стола в каком-то яростном языческом танце, вскидывая свои паганелевски длинные ноги и размахивая руками. Грязная посуда при этом полетела на пол. Потом остановился, сжал кулак и согнул руку в локте, повернувшись в сторону поселка.

– Вот вам, сволочи!.. Значит, была статья, и ты прочитал ее…

– Не читал бы, меня бы тут не было!

– Ну, Борька! Ну, меченый! Молодец парень! Сдержал-таки слово! – Бармин весело смотрел на Глеба.

Донской опустил голову и произнес:

– В самолете был один парень. У него половина лица… Кажется, его звали Борис.

– Это он! Выходит, не удалось!

Бармин ударил кулаком по столу.

– Что не удалось?

– Он хотел в Москву сбежать. Здесь у него никого не осталось. Жена ушла от него к зомби. Только прошу тебя, Глеб, никому не говори об этом! Его за это могут… Что ты на меня так смотришь?!

– Там, у заброшенной базы, в куче мусора… Я видел…

– Что ты видел? – закричал Бармин.

– Его застрелили. Четверо в комбинезонах. Собака показала мне. Вот смотри. – Глеб достал из кармана фотографию девочки. – Я его там оставил, под листами кровельного железа. В куче у последнего барака.

Бармин обхватил голову руками.

– Теперь ты все знаешь… Отсюда обратной дороги нет. Боишься, гастролер?

– А ты не боишься?

– Мне нужно четыре бочки топлива. Больше в Фердинанд не влезет. Ровно четыре бочки.

– Не понимаю, почему четыре? – нахмурился Глеб.

– А тут и понимать нечего. Теперь они придут за мной… а я не хочу умирать. Не готов, не созрел. Ведь это дело со статьей мы с Борькой задумали. Журналист ничего не успел написать. Это мы от его имени…

– Хорошо, достану я четыре бочки. И что дальше?

– Дальше? На Материк рванем. Может, прорвемся… Есть шанс.

– А что, авиабилет до Москвы… – Глеб, заметно волнуясь, посмотрел на вездеходчика: это он серьезно?

– Какой билет?! Ты еще не понял? Сюда попадают как в мышеловку. Ты уже достаточно видел и, значит, знаешь то, чего знать не положено.

– Но что я знаю? Что я такое видел?!

– Они и разговаривать с тобой не станут. Мало ли что ты мог тут узнать. За ручку тебя здесь не водили. Да, Тимоха был с тобой! Это, кстати, осведомитель, глаза и уши Березы… Вся информация об Объекте засекречена. Нет, не отпустят они тебя. Зачем им свидетели? От зомби не скроешься! Говорят, в Москве у этой компании везде свои, и в милиции, и в ФСБ. По-крупному работают. Прикупают потихоньку чиновников… Наших ведь в аэропорте в Москве сразу в автобусы сажают и – до следующего рейса везут в какое-то общежитие. Приносят им там списки товаров и продуктов, и каждый набирает на определенную сумму. И обратно тоже всем скопом в автобусах везут. Чтобы никакого контакта с гражданами. Система отработана… Борису удалось письмо кому-то в Москве передать, но зомби его вычислили. Скоро, значит, и до меня доберутся! – лицо его страдальчески исказилось. – Видел бы ты, какую они устроили за тем журналистом охоту! Кстати, тоже чудом попал сюда… Выдавал себя за спеца. Целую легенду разработал. Охотник за сенсацией! Охотник с длинным носом. Летел сюда, как в тыл врага. Думаю, теперь и газете этой будет плохо. Как минимум в следующем номере появится опровержение той статьи. – Бармин помолчал, успокаиваясь. – И ты, парень, для них – шпион. И не важно, кто ты: журналист, следователь или честный Миклухо-Маклай. Здесь запретная зона! Даже если воздухом этим дышал – уже свидетель и, значит, нет дороги назад.

– Если нет дороги назад, рискнем двинуться хоть куда-нибудь! – Глеб попробовал улыбнуться.

– Я скажу тебе, где можно достать горючку. Только нужны деньги, и немалые!

– Деньги есть… Но как ты сбежишь отсюда? Не боишься зомби? У них ведь оружие!

– Боюсь. Но и у меня арсенальчик имеется! И потом, мой Фердинанд – пуленепробиваемый. Вот, смотри. – Бармин открыл дверцу вездехода, на которую был наварен стальной лист. – И так везде. Кабина вся защищена. Я проверял: из карабина не пробить. Зверь машина!

– Думаешь добраться… до Материка? – спросил Глеб с надеждой.

– До Материка… – усмехнулся Бармин. – Если двигатель не подведет и бомбить с вертолетов не станут.

– Бомбить?! – Донской привстал с табурета. – Ты серьезно?!

– Тут все серьезно. Тебе стрелять-то приходилось?

– Было дело…

11

– Ермаков, – майор Богданов вышел из парной и сел на скамью, набросив на плечи полотенце, – ты фотографию Донского видел?

– Конечно!

– Ну и что он, по-твоему, террорист?

– Хрен его знает… Приехал с Ближнего Востока.

– Так он там работает по контракту.

– А может, он там с исламскими фундаменталистами снюхался? Принял ислам и теперь – Аллах акбар! До победного конца!

– Ну и дурак ты, Ермаков! Ему же сороковник! А эти игры хороши для двадцатилетних. В сорок о спасении собственной души заботятся, а не о правах каких-то арабов. И потом, он совсем не идиот! Это только сумасшедший бомбу сдает в багаж, а сам в самолет не садится. Нормальному человеку понятно, что его чемодан из самолета после этого выбросят.

– А может, он все же сумасшедший? Свихнулся на солнцепеке? – пыхтел обиженный Ермаков.

– Нет… Донской тут ни при чем. Почему он не пришел за чемоданом? Чего испугался? И почему внезапно полетел сюда, за Полярный круг? Или он от кого-то спасался? Или… Есть у меня одна идея. Я ведь слетал в Питер, пока мы ждали разрешения.

– Зачем? – Ермаков недоуменно посмотрел на майора.

– С оказией. Там его тетка живет. Так вот, это она его послала в Москву.

– Зачем?

– Да дело пустяковое. Что-то связанное с его погибшим братом. Она мне рассказала, что Донской звонил ей из аэропорта и собирался лететь в Питер, но не прилетел. Сказала, что он Сыктывкаром интересовался, номер телефона какого-то человека спрашивал. С Сыктывкаром я связался на всякий случай, и не зря…

Майор осекся и смолк. Из парной вышел могучий и красный, как рак, Береза, держащий под руку бледного, как смерть, Проню: милиционер еле волочил ноги и держался за сердце.

– Во, – гудел Береза, указывая на Проню, – все время под лавкой лежал, как пес дворовый, а все равно чуть копыта не отбросил. Сопля! Хилая у нас милиция! – хлопнул Береза широкой ладонью Проню по спине.

– Зато дружина крепкая, – простонал в ответ Проня, силясь улыбнуться.

– А вы, хлопцы, шо так быстро? Напарились? Где же ваш начальник? – расспрашивал Береза, салясь на соседнюю скамью и бесцеремонно выставляя ноги в проход.

– Сеанс связи с Москвой. Должен подойти, – сказал Ермаков, с восхищением взирая на Березу.

– Добре! Ну, а мы пока без него начнем. Витек! – крикнул Береза и хлопнул в ладоши.

В дверях появилась стриженая голова Витька.

– Нести? – спросил он.

– Действуй, хлопец! И квасу моего не забудь. А то ихние лимонады у меня уже в печени!..

И зазвенели бутылки, бутыли и целые жбаны. Стол мгновенно оброс напитками и снедью.

– А шашлыки? – спросил Виктор.

Береза вопросительно уставился на оперов. Богданов равнодушно пожал плечами, а у Ермакова загорелись глаза.

– Давай! Варяги не против! – хохотнул Береза.

12

Донской шагал по поселку.

Поверить во все происходящее? Нет, это было бы слишком. Донской всматривался в молчаливую тундру, высокое серое небо, поселок, откуда-то из космоса свалившийся в холодную пустыню на краю земли, и не верил. Вот-вот он очнется в шезлонге под пальмами возле бассейна и, сбрасывая с себя оцепенение, бросится в лазурную воду. А это все сон, дурной сон, не более того…

Сон?! И тот парень в куче гнилья с дырками в голове – тоже сон?! Ведь ты прикасался к нему! И он был еще теплый!

Серый бежал где-то рядом, не видимый ни ему, ни аборигенам, сонно прогуливающимся по Поселку и пялящим глаза на залетного в плаще. Скрываясь за бараками, прячась под коробами трубопровода, Серый будто нитью был связан с Донским, не отставая от него, но и не приближаясь.

Глеб знал, что пес не выпускает его из виду, и это успокаивало. Пес был сдержан с Донским, но, может быть, это лишь маска уважающего себя пса?

– Мне нужно четыре бочки. Плачу долларами! – держа в руках пачку двадцатидолларовых купюр, обратился Глеб к мужчине в трусах и тельнике, вышедшему к нему из аккуратного вагончика. – Или вы торгуете только за рубли?

– Кто тебе сказал, что у меня есть? – спросил мужчина, воровато оглядываясь.

– Бармин. Водила…

– Водила? – Мужчина задумался, потом поднял глаза на Донского. – Он еще живой? Ты, – обратился он к Донскому, – человек чужой. Не знаю, что ты здесь делаешь…

– Я спец, – попытался отрекомендоваться Глеб, но мужчина пропустил это замечание мимо ушей.

– … и как сел в самолет. Тут у нас всем заправляет Береза. Он и генеральный секретарь, и генералиссимус. Кстати, топливо только у него. А Гешке скажи, чтобы не рыпался и полз к Березе каяться. Может, вымолит себе годик-другой.

– Значит, не дашь?

– Не дам. Жизнь дороже, чем твои бумажки. И зачем тебе столько горючки?

– Поохотиться собрался, водилу подрядил, а у него ни капли горючего.

– Так ты охотник?! – издевательски захохотал мужчина. – В отпуск, что ли?!

– Точно! Олениной запастись!

– Убирался б ты отсюда, пока не поздно. Улетай, парень, а то костей не соберешь! – внезапно сменив тон, проговорил мужчина.

– Да кто ж меня выпустит? Отсюда обратной дороги нет! – как бы в шутку сказал Донской.

– Ну добре, охотник, запасайся! – ухмыльнулся мужчина. – Иди к Березе, он человек с пониманием и охоту любит. Он тебе отольет баклаху горючки по доброте душевной! Покатаешься… напоследок!

Дверь закрылась. Глеб постоял у вагончика в задумчивости и пошел прочь.

– Эй, погоди! – мужчина вновь стоял на пороге вагончика. – Передай Березе, что ты приходил ко мне за горючкой, но я тебе не дал! Знаешь, где Береза-то обитает?

– Нет, – мрачно ответил Донской.

– Вавилонскую башню видал?

– Только на картине Брейгеля-старшего.

– А ты шутник!

– Это которая каланча или элеватор для ягеля?

– Ну, нехай каланча, – усмехнулся мужчина. – Там он и кукует. Только ты к нему с почтением, а то не поймет!

13

Потянулись заборы, за которыми скрывались одноэтажные бетонные дома с окошками-бойницами.

Донской обернулся. За ним шли двое «дружинников». Зомби смотрели на Глеба немигающими глазами.

Несмотря на предупреждение Бармина, Донской все же решил навестить местного царька. Было немного странно, что поселковый фюрер до сих пор не схватил его за шиворот. Или он ждал Глеба на поклон?

– А! – Отодвинув плечом мрачноватого пустоглазого парня в пятнистом костюме, из-за металлической двери навстречу Глебу вышел обрюзгший детина лет пятидесяти и килограммов сто двадцать весом, с красным мясистым лицом, в зеленых геологических штанах и сыром от пота тельнике. Его плутоватые глаза буравили гостя. Пальцами левой руки детина держал дымящуюся оленью ногу, уже наполовину обглоданную. – Привет заморскому гостю! Давно жду!

Глеб уставился на детину. Он не сомневался, что перед ним Береза… Где и когда он слышал эту фамилию? Ведь с ней было связано что-то важное.

– А разве я обещал зайти? – Донской приветливо улыбнулся. Кажется, этого краснорожего великана он видел впервые.

– Ну, обещал не обещал, а меня, хлопчик, все равно ни с какого краю не обойдешь. Я тут и ЗАГС, и паспортный стол. Милости прошу выпить и закусить! Только у меня, хо-хо, шило. Извини, дамских напитков, вроде водки, не держу. Север любит сильных, а сильные пьют шило! – Береза зычно хохотнул и, вытерев правую руку о штаны, протянул ее Глебу. – Исчезни, – буркнул он пятнистому, и парень молча сошел с крыльца.

Вслед за Березой Донской прошел темный коридор и оказался в большой комнате, неряшливо обставленной дорогой мебелью. По стенам были развешаны волчьи и медвежьи шкуры.

Береза обедал в обществе розовощеких молодых парней, скуластых и тонкогубых, пятнистые куртки которых были брошены на кожаный диван. Стол был уставлен бутылками и посудой с остатками еды и окурками. Посередине стола высилось эмалированное ведро с мясом. В металлических мисках горками лежали свежие огурцы и помидоры среди пучков зелени.

Когда Береза вошел, парни лениво поднялись из-за стола и, насмешливо глядя на Глеба, вышли, прихватив с собой куртки. На поясе у них болтались рации.

– Вот здесь и бичуем. Видал, специально для меня огород из Москвы доставили! С твоим рейсом! Люблю лучком зеленым закусить! Присаживайся, Глеб Александрович.

– Ого! Откуда сведения? – спросил Глеб, садясь на табурет.

– Разведка донесла. – Береза хитро глянул Глеба. – Тут у нас все людишки наперечет, как цыплята!… Зачем же ты, мил человек, людей в Москве обманул? Теперь девочку накажут!

– Какую девочку?

– Кассиршу портовую. Ну, ты шустрила! Комбинатор! Андрей Андреича чуть инфаркт не хватил, когда он тебя увидел! – захохотал Береза, выхватывая из ведра кусок оленьего мяса и глазами предлагая сделать то же самое гостю. – Эх, толстячок наш бедный: «десять пудов и одна сала»! – Береза смеялся, открыв рот, полный оленьего мяса.

– Кстати, я в ваш Чикаго вот зачем прибыл…

– О деле потом! – хохотнул Береза. – Сначала по маленькой.

При всем желании Глеб не мог увидеть в этом молодцеватом и добродушном детине опасного хищника.

Глеб взял стакан и отпил глоток.

– Я к вам вот зачем…

– К тебе, а не к вам! – весело рявкнул хозяин. – С Березой или на ты, или вообще никак. Ты закусывай, хлопчик, закусывай. Бери кусок пожирнее. Ну, как тебе шильце? Северный коньяк! Пей веселей – будешь здоровей! – И Береза вновь загудел в свою трубу: – Го-го-го!

– Я тут к одному зашел, хотел горючки купить за наличные. Так он мне не дал. Сказал, топай к Березе!

– И правильно сделал. Знает службу. А зачем тебе горючка? – Береза хитро сощурился.

– Надо бы ГТТ заправить, чтобы туда и обратно хватило, – улыбнулся Глеб, глядя на Березу, который выколачивал из кости мозг, ударяя мосталыгой о край полированного стола, не покрытого даже клеенкой.

– Туда и обратно? Куда это и зачем? – играя простачка, округлил глаза Береза.

– Хочу поохотиться. Специально прилетел, прямо с Ближнего Востока!

– Поохотиться? Да на кого, мил друг?

– На оленей…

– Ну, оленей я тут отродясь не видал! – Не глядя на Глеба, Береза продолжал возиться с костью.

– А это что? – Глеб указал на ведро с мясом.

– А кто его знает! Мне принесли, я и кушаю. Я ведь в чужие дела не лезу. – Береза отложил кость и принялся за другую.

– Береза, так ты дашь мне горючку? – спросил Глеб, уже сильно захмелев.

– А может, я тебя покатаю? Со мной хорошо. Я добрый человек. Только оленей все равно нет… Где же ты, хлопчик, вездеход надыбал, а? – Береза погрозил испачканным в жиру пальцем у носа Донского. – Хотя сам знаю! Небось у Гешки? Ох, этот Гешка! Не хочет привыкать к порядку! Да тут еще козу выкинул! Задумал вместе с одним хлопчиком подставить меня. Но Береза непотопляемый. Охо-хо! Грехи наши тяжкие! Это ведь мой вездеходчик. Так-то он мне за любовь да ласку заплатил?! Зря ты с ним связался. Испортит он тебя. Да и тягач у него мертвый. Уверен: даже не заведется!.. Так ты, значит, журналист? – усмехнулся он. – Тебя, наверное, золото наше интересует?

– Не журналист. Геофизик. Практику здесь двадцать лет назад проходил. Вот, решил вспомнить молодость. У меня ведь отпуск!

– Отпуск?! Ай-ай-ай! Мальчика по всей Москве ищут, а он у Березы горючее добывает.

– Кто ищет?

– Менты, ФСБ… Кто там еще есть?

– Шутишь! – Донской улыбнулся. Главное для него сейчас было всеми правдами и неправдами достать эти четыре бочки.

– Береза, конечно, любит пошутить, но тут…

Хозяин встал из-за стола и, вытерев о брюки ладони, осторожно взял с полки лист бумаги. Это была телеграмма.

– Что это?

– Депеша в милицию. Требуют принятия срочных мер к поимке террориста Глеба Александровича Донского. Ты чемодан в багаж сдавал?

– Ну и что?

Донской вникал в суть телеграммы, постепенно трезвея.

– Выходит, если бы я полетел в Питер, взорвался б! – Он растерянно улыбнулся и протянул листок Березе. – Так меня ловят или я уже пойман? Чушь какая-то! Бред!..

«А что, – думал Донской, – это даже к лучшему. Теперь я наверняка смогу вырваться отсюда. Теперь они обязаны отконвоировать меня в Москву… »

– Не беспокойся, хлопец! Тут я и милиция, и прокуратура, и суд. Тебя я никому не отдам! Ты слишком дорогая игрушка! – И Береза зычно расхохотался. – Значит, не хочешь со мной по тундре кататься?

Кажется, Береза навязывал Донскому какую-то игру.

– Хотелось бы самому порулить. И потом, вдруг ты передумаешь и сдашь меня Москве? Я ведь террорист!

– Бомбист, хе-хе… Ну-ну, тебе вроде бочка нужна?

– Лучше четыре.

– Куда ж тебе столько, милый?

– Сам говоришь, оленей нет: вот я и поеду поищу их! – Не переставая улыбаться, Донской смотрел в глаза Березе.

– Это ты загнул! Четыре – много… Ну да ладно, получишь! – хитро прищурился Береза.

– Вот и хорошо, плачу валютой! – Глеб вытащил из бумажника доллары.

– Плачу?! – Береза, весь блестящий от оленьего жира, оторвался от еды и сделал обиженное лицо. – Нет уж, так бери. Я для друга ничего…

– Так не возьму! – перебил его Донской. – Вот деньги. Сколько надо?

– Я же сказал, хлопчик, даром!

– Но я хочу…

– Что?! – вдруг заорал Береза, бешено вращая глазами, но тут же взял себя в руки и даже улыбнулся через силу. – Я здесь хозяин, и это я хочу или не хочу! Или даром, или не получишь ни литра, усек?

– Успокойся, Береза… Я не привык за так. – Глеб примирительно опустил ладонь на плечо пышущего жаром хозяина.

– Привыкай, парень, здесь тебе тундра, а не Лас-Вегас. Здесь свои законы. Или не знаешь? – Береза лукаво улыбнулся. – Деньги – ничто, дружба – все! Тебе нужна моя дружба?

– Я бы не отказался, – сказал Глеб, немигающими глазами глядя на хозяина.

– Ну так считай, что ты ее получил. Витек! – заорал он. Через секунду в комнату влетел тот самый гренадер, который встретил Донского у дверей. – Погрузи в тягач четыре бочки горючки и вези в мастерские. Туда, где Бармин кукует. Смекнул? Ну, давай: одна нога здесь – другая у Гешки!

– Aral – скосив глаза на Глеба, ухмыльнулся Витек и испарился.

– Исполнительный хлопчик! – улыбнулся Глеб.

– А че ему остается делать?! На царевой-то службе!

– А царь – Береза?

– Береза, Береза, – буркнул себе под нос довольный царь. – Выходи строиться. Пойдем, посмотришь мою технику.

Они вышли на двор и вошли в просторный ангар, где стояли вездеходы, снегоходы, трактора и какие-то зачехленные громады. Глеб не очень присматривался. Он слишком устал… Здесь же стоял новенький полноприводной джип.

– Видал, машина! – Береза ласково похлопывал сверкающий капот. – Удобней, чем в гэтэтэшке! И музон классный!

Глеб пожал плечами.

– Ладно. Как надумаешь отправляться, дай мне знать. Чтобы не пришлось за тобой бегать потом! Охранять тебя будем! Порядок у нас такой. Мало ли что… Понял? – властно спросил Береза,

– Боишься, сбегу?

– Дура! Куда ж ты от меня денешься? Выпишу тебе подорожную, а то костей не соберешь. У нас тут строго.

– Как на зоне… Сначала надобно у пахана отпроситься?

– А и то верно, как на зоне. Только порядок лучше беспредела. Согласен, дружище? – Береза с набрякшим лицом навис над Донским, густо дыша ему в лицо луком.

– Трудно не согласиться! – вежливо улыбнулся Глеб и отвел лицо в сторону.

Когда Донской скрылся за воротами, Береза вошел в дом и включил рацию, лежавшую на диванной подушке.

– Это Береза. Ну что, хлопцы, начали экзекуцию? Только приступили? Ша! Оставьте его! Что значит почему? Я так хочу! То-то… Никуда он не денется! Зачем? Кровь решил разогнать. Объявляю царскую охоту! – Береза захохотал. – Пусть побегают! Он вместе с залетным намылился когти рвать отсюда. Куда? Чую, хотят до Материка добраться. Хо-хо… Четыре бочки. Я не шучу! Вы его там не слишком поломали? Руки, ноги целы? Суповой набор мне не нужен. Мне заяц нужен с копытами! Чтобы драпал и петлял! Люблю живность! А ты, дура, чего смеешься? Думаешь, у них пушек нет? Я Гешку знаю! Запасливый паренек! Что ты, и не думай! Пусть вооружаются. В этом же весь смак! Так что лучше пока свой жилет заштопай! И залетный этот тоже не дурак: думаю, пушку в руках держал. Ох, поохотимся! Да, позови-ка Ванька, хочу ему одно поручение дать…

14

Выйдя из дома Березы, Донской почувствовал, что за ним следят. Несколько раз он оборачивался, но ничего не заметил: редкие пешеходы брели кто куда, и постепенно ощущение тревоги рассеялось. «Да они тут не живут, а спят! Бармин говорит, отсюда не выбраться. Это отсюда-то? Из этой сонной дыры?»

Раздались чьи-то торопливые шаги. Донской обернулся и увидел высокого, одетого в защитный костюм мужчину, стремительно идущего ему наперерез.

Глеб остановился и улыбнулся мужчине, думая, что это зомби и потому лучше проявить дружелюбие. Зомби энергично размахивал руками, губы его были плотно сжаты, а светло-серые глаза неотрывно смотрели на Донского. Глеб понял, что сейчас произойдет что-то непоправимое. Нет, он не сможет защититься от этого двухметрового громилы: зомби сомнет его, раздавит…

Рефлекторно вскинув руки к лицу, Донской шагнул назад и отклонил корпус. Железный кулак громилы чиркнул его по носу, а тяжелое, словно отлитое из чугуна плечо жестко толкнуло в лицо. Зомби промахнулся, но сохранил равновесие.

– В чем дело, приятель? – закричал Глеб, делая нырок и счастливо избегая мощного бокового удара.

Зомби неожиданно ударил Донского ногой в грудь. Тот рухнул наземь, теряя ощущение реальности. Когда через мгновение Глеб пришел в себя, зомби стоял над ним с пистолетом, направленным ему в лоб.

– Вот ты и набегался, сайгак! – выдавил из себя зомби.

Почувствовав на лбу холодное дуло, Донской зажмурился.

Справа донеслось чье-то короткое, похожее на всхлип дыхание, и в следующий момент зомби закричал.

Донской открыл глаза: Серый висел на сжимавшей оружие руке могучего зомби. Прижав уши и прикрыв глаза, он яростно работал челюстями, перегрызая кисть зомби.

Зомби скрипел зубами, пытаясь задушить собаку. Его пистолет лежал на земле. Глеб вскочил и, вложив в удар всю силу, по дуге – сверху вниз – послал кулак в челюсть зомби. Громила рухнул на колени, продолжая борьбу с собакой. Серый выпустил его изуродованную кисть и тут же вцепился ему в горло. Громила отчаянно захрипел. В его левой руке сверкнул нож, но он не успел нанести собаке удар. Глеб перехватил его руку и, разжав синие от напряжения пальцы, вырвал нож.

Зомби забулькал, захрипел, повалился набок, прекращая сопротивление.

Донской схватил Серого за шкуру.

– Отпусти его! Оставь! Борман, фу!

Пес глухо рычал, он не собирался отпускать свою добычу. Тогда Донской обеими руками разжал челюсти собаки.

Зомби стонал, лежа в луже крови, а Серый угрожающе рычал, в любую минуту готовый броситься на врага и добить его.

Донской сунул в карманы плаща нож и пистолет зомби и побежал к мастерским.

– Мастер! Где ты? – крикнул Донской.

Из-за ящика высунулась испачканная кровью морда Серого. Пес тяжело дышал. «Бежал следом! – с благодарностью подумал Глеб. – Если б не он… »

Навострив уши, Серый смотрел на Донского – словно пытался разгадать его мысли. Глеб прошелся по ангару. Нигде никого. Около вездехода он заметил капли крови.

У дверей мастерских на старых автомобильных шинах лежали четыре бочки с горючим.

На Донского навалилась тоска. За какие-то несколько часов ему смертельно надоел этот край земли с его тайнами и аборигенами, то осыпающими его милостями, то приставляющими ко лбу пистолет. Он возненавидел небо, веющее холодом мертвецкой, и тундру, разноцветную, как лоскутное одеяло на русской печи.

Он словно налился ртутью. Хотелось рухнуть лицом вниз и, раскинув руки, плакать, плакать, плакать, пока… не проснешься с больной головой у себя в номере в измятой одежде поверх одеяла. Пусть похмельным и смертельно тоскующим по мгинским болотам, но только там – в бананово-лимонном райке, где все наперед известно, где завтрашний день сам о себе заботится, а ты лишь функционируешь зубчатым колесиком, блестящей пружинкой, механически исполняя свою обязанность жить…

Его легкая, полная надежд шхуна, вырвавшаяся из пропахшей мидиями гавани, легкомысленно проскочила тот последний рубеж, где еще можно справиться с волной и, взявшись за штурвал, вернуться на крути своя.

Волны швыряли шхуну, как пустую бочку, и шквальный ветер каждую секунду грозил бросить ее на скалы…

Донской едва не завыл от беспомощности.

Нет, в это нельзя было поверить. Он – террорист. На него объявлен розыск! Его только что чуть не убил зомби! Бред, безумие!

Глеб без сил опустился на ящик.

«Зачем я сюда прилетел?! Нет, я сошел с ума… Юра погиб, погиб, погиб! А я террорист!.. »

Выскочив из своего укрытия, Серый с лаем бросился в дальний угол ангара.

Из-за бочек, кряхтя по-стариковски, выбрался Бармин, осторожно прижимая руки к ребрам. Лицо его было в кровоподтеках. Качаясь из стороны в сторону, он подошел к Донскому.

– Кто тебя? – спросил Глеб.

– Сам знаешь кто… Думал, кончат! – прохрипел Бармин, сплевывая черную слюну. – Я знал, что Береза до меня доберется. Правда, не думал, что так скоро! Очень они покуражиться любят.

– А на меня один из местных напал. Спасибо Серому: вцепился истукану в горло и, кажется, загрыз.

– Значит, и за тебя взялись, – криво улыбнулся Бармин и понимающе покачал головой. – Ты горючку достал?! Неужели дал Пантюха?

– Береза!

– Береза? – Бармин сел рядом с Донским. – Тогда ясно. Рейхсфюрер объявляет охоту!

– На кого?

– На меня… Ну, и на тебя заодно. Непонятно только, зачем он зомби к тебе послал.

– Знаешь, Бармин, – Донской задумчиво смотрел на улегшегося рядом пса, – а меня ведь ищут. Москва объявила розыск. Береза телеграмму показывал. В моем багаже, который остался в Москве, оказалась бомба. Но это не мой чемодан! В гостинице подарили взамен украденной сумки… Кажется, меня хотели убрать. Выходит, не зря я из одного борта в другой прыгнул!

– А! – махнул рукой Бармин. – Теперь хоть все ясно: Береза не оставил нам ничего, кроме драки. Знал бы ты, как он любит подраться!. Что ж, покажем ему зубы. Верно, Борман?

– Горючку он дал бесплатно! – сказал Донской. – Но почему?

– Потому что за игрушки надо платить! Он устраивает охоту на двуногих, а это стоит четырех бочек горючки!

– Кажется, я начинаю понимать, что за дерево этот Береза, – вымученно улыбнулся Глеб. – Деваться мне теперь некуда: здесь зомби, в Москве – тюремные нары… Ты говорил, у тебя арсенальчик имеется?

Странное это место на земле – Заполярье. Кругом ни деревца – только ширь, изъеденная ленивыми змеями ручьев да речушек, гладь, покрытая не то бархатом, не то велюром мхов и карликовых растений. И сопки, сопки, черные сопки. Летом нет ночи, и можно свихнуться от бессонницы, а зимой нет дня, и лучше не просыпаться совсем, чем в полдень считать звезды на небе…

Солнце светило без передыху. Шли уже третьи сутки пребывания Донского в Поселке, и он потерял нить времени.

Когда вездеход завелся и заревел на всю окрестность, Бармин предложил Донскому отдохнуть на лежаке с гнилым матрасом, накрытом оленьей шкурой.

У Глеба слипались глаза, и он покорно побрел к лежаку. На нем был ватный костюм, кирзовые сапоги и подшлемник. Не раздеваясь, он рухнул на лежак.

– Слушай! – услышал Донской, открыв глаза. Бармин тряс его за плечо. – Ты серьезно решил ехать?

Донской сел, растерянно озираясь вокруг. Он только что обнимал какую-то француженку со вставными зубами, которая сулила ему любовь под пальмами…

– Серьезно! – Сбросив наваждение, Донской пришел в себя. «Надо же, – мелькнуло у него в голове, – я опять здесь, в этом кошмаре!»

Бармин улыбнулся.

– Ну, смотри! – сказал он. – У меня-то другого выхода нет, а ты бы мог договориться с ними.

– Вряд ли…

– Верно! Лучше умереть в тундре свободным, чем гнить здесь, дрожа от страха! Думаешь, Береза отпустит нас?!

– Вряд ли. Кажется, он играет с нами, как кошка с мышкой… Какие-то люди сидят на базе с биноклями.

– Это нас Береза контролирует! Пусть контролирует… Подожди меня.

Минут через пятнадцать Бармин притащил баул, который, вероятно, вырыл из земли.

– Спасибо воякам! – сказал он, вынимая из брезента новенькие автоматы Калашникова и высыпая рожки. – Натуральный обмен: я им мясо и рыбу – они мне железо. Надеюсь, Береза об этом чейнче не знает. Это наш козырь!

– А это что, Гена?

– Не узнал? – усмехнулся Бармин. – Гранатомет с гранаткой! Нам бы еще парочку!

– Ты серьезный человек! – Донской хлопнул товарища по плечу. – Думаешь, понадобится?

– Я Березу знаю! Он тоже готовится, и посерьезней, чем мы с тобой! Ему ведь отпускать нас нельзя!

Глеб принялся набивать рожки патронами. В кабине вездехода Бармин с картой на коленях изучал предстоящий маршрут.

15

Во дворе у Березы царило праздничное возбуждение. Крики, лай собак, возня крепких парней, напоминающая восточную борьбу. Тут же пили пиво из бутылок, курили.

Это сборище крутолобых и брюхатых мужиков напоминало слет ветеранов печеной картошки и авторской песни. Правда, участники слета, обвешанные патронташами, были одеты не в камзолы и береты свободных художников, а в защитные костюмы разведчиков и армейские шлемы. В руках они сжимали помповые ружья, карабины и десантные автоматы, сгорая от нетерпения пустить всю эту технику в дело. Мужики громко разговаривали, смеялись и поглядывали на дверь башни – ждали начальника дружины.

На дворе уже были припаркованы джипы, тягачи и несколько мотоциклов. Остальная техника стояла за воротами: с той стороны забора доносилось рычание мощных моторов.

Стоящий у окна Береза повернулся к бледному Дуднику, правая рука и горло которого были перевязаны. Несмотря на боль, с его губ не сходила надменная улыбочка.

– Видал, сколько помощничков? Никуда он от нас не денется. И тебе хорошо, и нам развлечение. Тебе повезло, что собачка тебя не загрызла. Скажи спасибо своему террористу. Если б не он… Этот Борман – волчара известный. Всем поселком на него охотились, а ему хоть бы что! Не берет его пуля! Ты в оборотней веришь? – Береза хитро прищурился.

Глаза Дудника остались спокойными, а припухшие серые губы растянулись в мстительную улыбку.

– Сказки, Береза, рассказываешь? – хрипло произнес Дудник: ему было больно говорить.

– Да какие могут быть сказки, хлопец? Собачка-то как заколдованная! Тут, в Поселке, она какой-то свой интерес имеет. Недаром появилась, ох недаром!

– Оставь, Береза. Я ее пристрелю! – просипел Дудник, давая хозяину понять, что желает сменить тему.

– Ну, если получится… Только тогда тебе в нашей игре придется поучаствовать.

– В чем?

– В сафари! Плати двести баксов – тебе скидка. Остальные по пятьсот сбрасываются. Условия такие: кто заарканит бегунка, тому весь призовой фонд. Стреляешь ты, наверное, не хуже моего. Я тебе и мотоцикл дам, и ружьецо подкину вместо твоей пушечки. Кстати, куда она подевалась? – Береза издевательски округлил глаза.

– Не твое дело! – рявкнул Дудник.

– Ты что, хлопчик? – усмехнулся Береза. – Хочешь, чтобы я праздник отменил?! Люди скинулись, тут назад уже не отработать! Авторитет Березы подороже твоего желания. Я эту охоту организовал для того, чтобы народ удовольствие получил. А ты на людей накласть хочешь?.. Ну, будешь участвовать?

Дудник не ответил. Играя желваками, он с нескрываемым раздражением смотрел на хозяина.

– Ну и зря! Мог бы заработать! – засмеялся Береза. – Кстати, с Донским еще человечек будет. Штрафник! Мой бывший водила. Ребята его закопать хотели, но я не дал. Зачем добру пропадать, верно?! Я подумал, пусть вдвоем убегают: и нам веселее – в два раза больше удовольствия! А сегодня ночью меня вот какая идея посетила: устроить не простую охоту, а грандиозную, царскую: с загонщиками, рожками и собаками. Тут у нас недавно поймали кодлу косых. Ох, и наделали они шуму, когда из шахты рванули! Столько хороших ребят нащелкали… Сам понимаешь, не тащить же этих безобразников на Материк к прокурору?! – Березе нравилось злить Дудника. – У юстиции и без этого делов по горло. У нас с двоечниками обычно собственными силами обходятся: пуля в затылок и – в яму. Так вот, я и подумал, а что если пустить косых вместе с твоим террористом и моим водилой? Дельно? Дельно! Дам им шанс. Им хорошо, и нам удовольствие. Надо, чтоб и косые порадовались. Так вот, двоих я решил отправить к беглецам, а четверых посажу на колеса: будут, как легавые, загонять мне добычу! Да, за каждого штрафника, срезанного в тундре, премия от руководства! Видал, какой я праздник придумал?

– Прямо массовик-затейник! – усмехнулся Дудник и сморщился, осторожно прижимая здоровую руку к горлу. – Хватит грузить! Ты связался с Объектом? Они тебе насчет меня передали? Ну, что молчишь?

– А ничего. Я тут хозяин, – ответил Береза. – Видал, сколько людей за окном? Это мои люди, и они хотят веселиться. Так что сафари я не отменю. Ни за что! Пришить твоего террориста – пустяк. Это всегда успеется. Но лишать своих людей праздника я никому не позволю. Это тебе не Москва! Тут нет никаких других развлечений, кроме охоты. Так что успокойся: сначала я утолю жажду народа, а потом ты получишь голову этого хлопчика. Кстати, как будешь делить ее с майором Богдановым? – Береза заметил, как исказилось лицо Дудника, и, довольный, рассмеялся. – Придется и оперов твоих в тундру брать. А иначе что я им скажу?

– Пусть едут. Это моя забота, – беря себя в руки, сказал Дудник, – Но мне нужен человек. У тебя есть надежный боец?

– У меня все надежные… Вот что, а езжай-ка ты со мной. Все равно я выйду на беглецов первым. Потому что секрет знаю. А твоих оперов я отдам в надежные руки! Пусть разомнутся ребята. Они тут уже закисли без дела. Ого-го! – захохотал Береза, беря со стола винтовку с оптическим прицелом и выходя из комнаты.

16

Серый злобно залаял и заметался у входа. Шерсть на его спине поднялась дыбом.

– Кто там? – попытался перекричать гул мотора Бармин, высунувшись из «Фердинанда».

– Зомби и с ними еще кто-то. Сюда идут! – ответил Донской.

Бармин выскочил из вездехода, сжимая в руках карабин.

– Стоять! – крикнул он стриженым парням в пятнистых комбинезонах, вразвалочку приближавшимся к ангару.

Рядом с ними плелись двое в телогрейках и суконных шапочках, сдвинутых на затылок. Круглые плоские лица и доходящий почти до бровей ежик выдавали в них жителей Востока. У одного из азиатов не хватало глаза.

Не обращая внимания на предупреждение, зомби продолжали неспешно двигаться к ангару. Бармин выстрелил поверх голов. Косые как по команде тут же легли на землю и накрыли головы руками.

– Водила! – закричал зомби. – Береза тебе подкрепление выделяет. Принимай смертничков косых!

– А зачем они мне? Я и без них убегу!

– Без них нельзя! – кричал зомби, на всякий случай держа автомат наготове.

– Нет, не возьму!

– Ну, тогда укатай их. Они все равно не жильцы! А не захочешь, тогда мы их пришьем. Ну что, надумал? – зомби приставил к затылку одного из лежащих дуло автомата. – Нам все равно. У нас приказ! Минуту тебе даем…

Бармин растерянно посмотрел на Глеба.

– Они их застрелят, – Донской исподлобья глядел на товарища. – Пусть лучше едут с нами.

– А если это казачки засланные? Береза любит всякие фокусы устраивать!.. Ладно, – согласился Бармин и, высунувшись из ангара, закричал: – Хорошо, пусть идут! Передайте Березе, что я его понял и мы выезжаем!

Косые поднялись с земли и побежали к ангару.

– Как зовут? – спросил смертничков Бармин.

– Я – Пак, а он – Ким. Мы корейцы.

– Корейцы? Хорошо по-нашему говорите. Где научились?

– Мы в России давно. Говорить можем, – улыбнулся Пак.

– За что вас?

– Побег. Нас двадцать было. Вырвались за колючку на «Урале», но вертаки достали. План был хороший. Жаль, не получилось. Тех, кто остался жив, гоняли по тундре до флажка. Зомби привезли нас на Пионерский. Там штрафники сидят. Жили в яме. Нас уже не кормили. Обещали на край поставить. Однако ночью сказали, повезут на охоту. Еду дали, чтобы мы, как олени, сегодня бегали. Мы согласны. Утром все равно бы в яме лежали, а так еще день дышать будем…

– Вас только двое. А где остальные? В яме? – спросил Донской корейцев.

– Остальные охотиться на нас будут. Им ножи раздали…

– Береза придумал, – с тяжелым вздохом сказал Бармин. – Его почерк.

Помолчали. Вдруг Бармин решительно сел в кабину вездехода.

– Отстрели замок! – сказал Бармин. – Вынырнем через эти ворота. На всякий случай…

17

Вездеход вылетел из ангара и, расшвыривая пустые бочки, покатился по рыжему бархату тундры к черным сопкам. Преследователей не было видно.

Фердинанд мощно рычал, отфыркиваясь. Его траки вминали нежную почву в лед мерзлоты. Появившееся на просторе чувство свободы было почти осязаемо. Бармин пел, поворачивая к Глебу счастливое лицо.

– Теперь можно и умирать! – скалил зубы вездеходчик.

– С этим пока подождем, – кричал Донской. – У нас еще четыре бочки, арсенал и два штрафника!

– Бормана забыл!

Погоня не объявилась ни через десять, ни через сорок минут. Береза давал им фору.

«Фердинанд» терзал траками тундру, быстро удаляясь от Поселка, лежащего грязным пятном на красно-желтом бархате мхов.

Зажав коленями автомат, Донской наблюдал за тем, что творится сзади. Рядом сидели корейцы и смотрели в окно. С самого утра они жили взаймы и потому с детским восторгом на лицах созерцали окрестный ландшафт.

– Сядь рядом! – крикнул Бармин Глебу. – Косые пусть отдыхают. Люди Березы еще не скоро начнут!

– Почему?

– Дадут оторваться. Так им интересней!

– А если они потеряют нас?

– Не потеряют! Сам теперь знаешь: у Березы вертушки…

– А какой же смысл… – начал было Донской и замолчал.

Он хотел спросить у Бармина, зачем бежать, если уйти все равно невозможно? Но потом решил молчать. Вот ведь и корейцы были абсолютно спокойны. Они относились к жизни по-философски: если смерть неизбежна, то не стоит по этому поводу омрачать себе оставшуюся жизнь. Что может быть глупее, чем жить в ожидании смерти, не замечая самой жизни?!

Они двигались на юго-запад, иногда резко меняя направление, чтобы достичь каменистого русла какого-нибудь ручья и хоть на части пути не оставлять за собой следа. Бармин надеялся рассеять силы преследователей. Глеб взял на себя обязанности штурмана, изучая карту и давая короткие указания вездеходчику.

Серый лежал у окна, недоверчиво косясь на присмиревших корейцев.

– Смотрите не съешьте нашу собачку! – крикнул Бармин корейцам. – Она нам еще пригодится!

Корейцы понимающе закивали головами и на всякий случай отодвинулись от глухо зарычавшего пса.

Преследователей до сих пор не было видно. Бармин гнал тягач по руслам рек и ручьев. Он спешил оторваться. Понимая, что в крайнем случае Береза подымет вертушки, вездеходчик все же надеялся на чудо.

Во-первых, погода могла внезапно испортиться настолько, что летчики отказались бы летать. Во-вторых… Во-вторых, Бармин ловил себя на мысли, что Тот, Кто над ним, Кто до последнего времени хранил его, удерживая на краю пропасти, подставляя ладони или хватая за шиворот, и на этот раз избавит его от пули, убережет от огня. Бармин верил сейчас, как ребенок. Верил и знал, что непременно будет спасен Им.

– Они думают, мы идиоты! – крикнул Бармин, резко сворачивая вправо, к гряде крутых сопок.

– Куда ты? – удивился Глеб. – Нам вперед!

– Нет. Нам туда, где нас не ждут!

– Но люди Березы позади!

– Ничего подобного! Мы петляем, как зайцы, а они по прямой шпарят. Им-то прятаться не надо! Зомби уже давно впереди нас… Погоди, погоди. Стоп!

18

– Водила взял косых! – отрапортовал зомби начальнику дружины. – Сказал, выезжает.

– Добре! Молодец, Гешка! Не хочет портить нам праздник. Подождем немного, пусть они оторвутся, а то куражу не будет. По ракете стартуем! – крикнул Береза охотникам, и те побежали заводить моторы.

На крыльце поодаль от охотников стояли Богданов и Ермаков. Только что в диспетчерской аэропорта они провели сеанс связи с Москвой. Покусанный Дудник должен был остаться дома. Таким образом организация преследования и поимки террориста ложилась на плечи майора.

Но люди Березы не слушали Богданова. Они нагло ухмылялись и демонстративно поворачивались к майору спиной. Богданов боялся, что, оказавшись на просторе, эти люди натворят много глупостей.

Главным для оперов было взять Донского живым. А эти пьяные дружинники могли в пылу погони запросто прихлопнуть террориста. Богданов поделился своими опасениями с Березой, но начальник дружины, по-отечески похлопав майора по плечу, заверил, что контролирует гвардию.

На милицию не приходилось рассчитывать. Богданов вник в дела местного отделения и решил не связываться с милиционерами. Проня, всякий раз бледневший при виде майора, правда, пообещал машину. «И на том спасибо! – подумал Богданов. – Скорей бы уж отловить Донского, и домой!»

Майора тяготили местные порядки и люди. Он старался ничего не замечать и никуда не совать носа и при этом чувствовал себя комсомольцем, спешно заброшенным в тыл врага с фальшивыми деньгами, крысиным ядом и адской машинкой. Чувствовал и внутренне содрогался. Содрогался, но виду не подавал.

Нападение собаки на Дудника удивило Богданова и… откровенно порадовало. «Даже собаки его на дух не переносят! Скользкий гад!» – пробубнил он себе под нос, когда пятнистый дружинник, влетев в сауну прямо в одежде, сообщил, что Дудника загрыз кобель.

Кое-как одевшись, майор с мокрой головой выскочил тогда из предбанника. Береза в одних трусах пыхтел ему в затылок.

В комнате на кровати лежал окровавленный Дудник и бредил. Поселковый фельдшер уже сделал ему перевязку и укол. Встал вопрос: отправлять Дудника в Москву или, может, доставить на Объект, где есть квалифицированные медики?

Решили отправлять в Москву.

Но на летном поле, где вертушка уже раскручивала пропеллер, Дудник пришел в себя и наотрез отказался от госпитализации.

Избавиться от надменного начальника не удалось. Богданов сморщился, словно от зубной боли, но приказ есть приказ. Каждые четыре часа фельдшер вкалывал Дуднику какие-то препараты. Кое-что колол себе и сам больной: вытащил из сумки коробочку с ампулами и шприцами и держал ее у себя под подушкой.

Страшные раны Дудника затягивались буквально на глазах, а взгляд его светло-серых глаз становился все лихорадочней.

Пока Дудник валялся в постели, Богданову удалось-таки заглянуть в его карманы и ознакомиться с имевшимися там документами. Майор до сих пор не представлял, из какого именно департамента был командирован сей молчаливый атлет: московское начальство не дало ему никаких разъяснений.

Ничего особенного Богданов не нашел. За исключением, пожалуй, одной визитки, не имевшей к компетентным органам никакого отношения…

Сегодня майор был особенно мрачен. С утра в мозгу занозой засела мысль, что ему больше не видать Москвы. Богданов молча поглядывал на беспечно улыбающегося Ермакова. В свои двадцать пять этот лейтенант витал в облаках, как Наташа Ростова перед первым балом…

В воздух с шипением взмыла зеленая ракета и, сгорая, стала опускаться по извилистой траектории.

Взвыли моторы, рванулись тягачи и джипы. Началась оружейная стрельба: охотники, предвкушая погоню, палили в воздух.

19

Бармин недвижно сидел в водительском кресле и, устало склонив голову, беззвучно шевелил губами. Неожиданно он выскочил из кабины и стал осматривать тягач.

– В чем дело? – спросил Глеб. – Что ты ищешь?

– Жучок! Береза обязательно должен был поставить что-то вроде радиомаяка. Знаешь, почему он в своих сафари всегда выходил победителем? Прятал в амуниции беглецов радиомаяк и шел к добыче кратчайшим путем, пока остальные по тундре рыскали. Я помню: все уже вперед умчались, а Береза только посмеивается. И в руках у него приемник с экраном на жидких кристаллах. На экране пульсирующие точка и крест, причем точка ползет по направлению к кресту. Сначала я не понимал, что к чему, но когда увидел, как он из кармана подстреленного косого что-то извлек…

– Может, найдем жука? – с надеждой спросил Глеб и лег землю, осматривая днище Фердинанда.

– Не найдем…

– Мы не найдем – Серый отыщет! Серый!

Пес внимательно смотрел на Донского, подбирающего слова, которые, на его взгляд, могли быть понятны собаке. Потом лег на брюхо и, сопя, заполз под днище Фердинанда.

– Ученая собака! – воскликнул Пак. – Хорошая!

Все молчали, пока из-под днища не появился собачий хвост.

– Ну, псина! – Бармин попытался обнять пса, держащего в пасти какой-то металлический предмет.

Выпустив изо рта жука, пес попятился от Бармина и зарычал.

– Видал! Не доверяет мне! Теперь пусть Береза попарится! Не видать ему на этот раз призовых! – И вездеходчик довольно рассмеялся.

Донской взял в руки маячок и рассмотрел его.

– Оставим здесь? – спросил он.

– Можно и здесь. Но лучше, если приделаем ему ноги. – Бармин прищурился.

– Сбегать отнести его подальше?

– Не поможет. Береза так и так догадается, что мы драпаем этим путем. Давай-ка оглядимся. Может, почтальон рогатый поблизости пасется?

– Не будем терять времени. Бросим жука подальше – и вперед! – Донской выжидательно смотрел на вездеходчика.

– Это мало что дает. У нас появился шанс, надо его использовать! Думай, Донской, ты же ученый! Надо приделать этому «жуку» ноги…

Пак что-то сказал Киму и подошел к Бармину.

– Я побегу туда, – сказал он и кивнул в сторону сопок. – Я больной. Мне мало жить осталось. Дай жука!

Глеб и Бармин посмотрели на корейца: его ладони были забинтованы грязными тряпками, поверх которых были надеты полиэтиленовые пакеты.

Бармин протянул радиомаяк корейцу.

– Что у тебя с руками? – спросил Глеб.

– Зомби жгли, пока на прииск летели. Им скучно было…

20

Богданов и Ермаков сидели в УАЗе Прони.

Кроме них в машине были еще рядовой и рыжий сержант средних лет с наколками на пальцах, сидевший за рулем. Рядовой держал на коленях автомат. Оба были в бронежилетах.

Смертельно бледный Проня всю дорогу охал и ахал – тараторил о том, как он и его люди, получив приказ из Москвы, тут же принялись искать Донского. Где они только не были: и в заброшенных сараях, и в ангарах, и на окрестных помойках, а он, оказывается, вместе с одним рецидивистом скрывался в механических мастерских. Береза, молодец такой, отыскал этих мазуриков. И вот теперь негодяи, похоже, надумали скрыться от возмездия…

– Лейтенант, вы плохо выглядите, – прервал Богданов излияния Прони.

– Сердце. И потом легкие что-то… Кашляю с кровью !

– Наверняка туберкулез, чахотка. Надо немедленно заняться лечением, – смягчился Богданов, увидев, как на глазах у старшего лейтенанта навернулись слезы.

– Надо, – покорно вздохнул Проня.

– Так летите на Материк, пока не поздно! – воскликнул Богданов.

– Если б я только мог улететь! – в отчаянии возопил Проня и, скосив глаза на угрюмого сержанта, сник. – Чего уж там, доработаем до пенсии… Фельдшер подбрасывает таблетки.

Богданов плохо слушал старшего лейтенанта. Было понятно: этот человек не волен в себе. Но тогда какую роль он выполняет при этом дюжем хохле, подмявшим под себя Поселок?

– Дружинники Березы, – спросил Богданов Проню, – вами проинструктированы?

– Да. Я попросил их не стрелять на поражение.

– Попросил? А разве они вам не подчиняются? – Богданов сделал вид, что удивлен.

– Они подчиняются начальнику дружины Березе. Это его люди. Березе я сказал, что Донской вам нужен живым. Он обещал…

– Да, только живым! – строго подтвердил Богданов и с сочувствием посмотрел на перепуганного старшего лейтенанта, на морщинистом лбу которого выступила испарина. Похоже, старшего лейтенанта к тому же укачивало в машине. – Мы туда, куда надо, едем?

– Все едут туда. Значит, они там, – сказал Проня.

– Но тундра большая! – Богданов вопросительно посмотрел на Проню.

– Потому-то и задействовано столько людей, – вздохнул Проня.

– Кстати, где сам начальник дружины?

– Наверное, где-то позади. У него два черных джипа: в одном он со своими помощниками и вашим покусанным товарищем, а во втором еще семеро, из них четверо – корейцы с Объекта. Руководство комбината их на помощь прислало.

– Не слишком ли много помощников? – вмешался Ермаков. – Я насчитал человек пятьдесят!

– Это еще не много. Сами видите: тундра – как пустыня… Нет, не много. А вот, кстати, и Береза! Вон, видите? – оживился Проня, указывая на черные точки, ползущие на сопку километрах в трех правее УАЗа.

– Держитесь за ними, сержант! – скомандовал Богданов, прикладывая к глазам бинокль.

Однако тот продолжал ехать в прежнем направлении, словно не слышал приказа. Этот рыжий напоминал истукана: грубое, словно вырубленное из камня, красное лицо, заскорузлые пальцы, маленькие, прижатые к черепу уши. Таких краснорожих в тундре даже мошка не берет: кожа – наждачная бумага, и толстая, как линолеум, глаза – мутные плошки… Нет, не съедобен!

– Береза не любит, когда за ним кто-нибудь… – торопливо заговорил Проня, оправдываясь.

– Сержант, я, кажется, тебе сказал, держись правей! Вон за теми двумя автомобилями! – Голос Богданова стал грозен.

Но сержант и ухом не повел, продолжая удаляться от джипов. Рядовой, сидевший возле сержанта, сонно улыбался и не встревал в распрю старших по званию.

Ермаков встрепенулся и нагнулся к сержанту.

– Эй, парень, тебе что, уши прочистить? Проня, сидевший между Богдановым и Ермаковым,

заерзал, задрожал и, вынув из кармана платок, стал судорожно вытирать липкую испарину со своего землисто-серого лица.

– Останови! – прохрипел Богданов сержанту.

Сержант, зло ухмыляясь, скатился в ручей и заглушил мотор. Не оборачиваясь, он не спеша вышел из машины. Рядовой также спрыгнул на землю. Оба они повернулись лицом к машине и, насмешливо глядя на остальных, переминались с ноги на ногу, держа в руках автоматы.

Богданов шепнул изумленному Ермакову:

– Готовь пушку!

Ермаков поднял брови и приоткрыл рот, но майор так посмотрел на него, что ермаковский рот сам собой закрылся.

– Простите меня, – едва слышно прошептал Проня. – Они бы вас все равно… А я больной человек, я тут ничего не могу…

Богданов решительно вышел из автомобиля и, глядя исподлобья, направился к милиционерам. Можно было подумать, что майор собирается устроить им взбучку за неповиновение.

– А второй чего не выходит? – проскрипел сержант.

– Ты еще рот открываешь?! – грозно выпятив подбородок, Богданов двинулся на сержанта, словно не понимая, что сейчас будет.

Рядовой отскочил от сержанта и, передернув затвор автомата, нацелил его на УАЗ.

Охнув по-бабьи, Проня упал на сиденье и тут же скатился под ноги лейтенанту Ермакову, который выпрямился и замер от удивления…

21

Вольготно развалившись рядом с Витьком, который двумя пальцами играючи вел автомобиль, Береза держал на коленях монитор, где крестик и пульсирующая точка постепенно сближались.

Крест повторял извилистые русла рек и ручьев, а пульсирующая точка двигалась наперерез ему почти по прямой.

– Ах, молодец! Ну, гонщик! – приговаривал Береза, наблюдая за крестом. – Какого водилу теряем!

На заднем сиденье молчал Дудник. С ним сидел Ванек. Этот парень славился тем, что никогда не чувствовал боли и усталости. У него не было нервов и наверняка сердца. Зомби старались держаться от него подальше и за глаза называли его Зверем.

Береза любил своего Зверя и гордился им. Полуграмотный и безжалостный, Ванек был по-собачьи предан начальнику дружины. Береза потихоньку дрессировал Ванька – воспитывал его, как опытный хозяин воспитывает редкопородного и злого до лютости пса…

Начальнику дружины нравилось смотреть, как Ванек голыми руками «наказывает» штрафников. Сначала те оказывали активное сопротивление. Но их отчаянные тычки только разжигали Зверя. Почувствовав во рту у себя кровь, он приходил в неистовство: начинал ломать несчастных, кидая их тела с размаху о землю до тех пор, пока внезапно не обнаруживал, что жертва не дышит. Тогда, глупо улыбаясь, он поднимал растерзанных за шиворот и предъявлял их Березе.

В этот момент у начальника дружины по спине бегали мурашки: эта растерянная улыбка идиота наводила на него ужас, «Видал, какую зверюгу воспитал!.. Только как бы он теперь хозяина по запарке не загрыз!» – думал он.

– Что, Боря, нравится тебе моя техника? – усмехнулся Береза, указывая Дуднику на монитор с точкой и крестиком, перемещающимся по полю топографической карты.

Дудник не ответил. Глаза его были холодны, а губы плотно сжаты.

Ванек с детской улыбкой взглянул на Дудника и сильно ткнул того локтем в бок. Ткнул и рассмеялся во весь рот, от удовольствия закатывая глаза.

Дудник медленно повернул голову к Ваньку.

– Ну, что смотришь, дядя? – Ванек вдруг цепко схватил Дудника за подбородок, наложил свою широкую лапу ему на челюсть и, крепко сжав, с силой развернул его Березе. – Туда смотри! Тебя же спросили, гнида!

У Дудника вырвался легкий стон. Его здоровая рука потянулась было к высокому армейскому ботинку, но Береза, саркастически улыбнувшись, крикнул:

– Ша, ребята! Брэк! Ты, Боря, не сердись на моего паренька. Ведь он – дитя тундры! Чукча! Сам не знает, что делает. Просто Ваня любит порядок. Я задал тебе вопрос, а ты не ответил. Вот он и удивляется. Но ты его полюби, – продолжал начальник дружины, – он парень душевный,, преданный. Хочешь, он твоему Донскому руки вырвет? Или ноги? Он способный!

Ванек продолжал держать Дудника за челюсть и поглаживал его небритую щеку. Дудник с трудом сдерживался: этот супермен терпел сейчас невыносимое унижение. Но Борис Дудник был человек дела. Он терпел ради дела. Терпел, до краев наливаясь ненавистью.

– Не будем о твоем рабе, Береза. Он уже труп, – выдавил из себя Дудник, не сопротивляясь Ваньку, который больно щипал в этот момент его щеку.

– Оставь его! – строго сказал Береза Ваньку, вдруг нутром ощутив смертельную угрозу, исходящую от Дудника. – Лучше сюда гляньте! Во какой фортель Гешка выкинул! – закричал Береза, указывая пальцем на крест

Еще недавно уходящий от них в сторону материка, крест остановился и почти под прямым утлом к прежнему курсу пополз на восток.

– Здорово! – закричал Ванек, подавшись вперед и тут же забыв о Дуднике.

– А что, пожалуй, мы бы их потеряли! Как рассчитал все водила! Горжусь! Да, кто похуже у меня не работал! Жалко будет пускать ему кровя! – Береза с привычной улыбочкой вопросительно посмотрел на Дудника.

– Что ты все на меня смотришь, Береза? – усмехнулся успевший прийти в себя Дудник.

– А нравишься ты мне, Боря! Выдержка у тебя, как у Штирлица, и мозги! Мозги! Чую, в шахматы играешь! Эх, вот бы мне сюда такого Дудника! – балагурил Береза. – Смотри-смотри! Прямо на нас повернули. Идем встречными курсами. Ну что, доволен? Дать тебе пушку-то? – он вопросительно посмотрел на Дудника. – Нет, не дам. Пришьешь еще моего Ванюшку! Что я без него делать буду?! – И начальник дружины вместе с Витьком и Ваньком загоготали, остро предчувствуя упоительную охоту на человеков.

Около получаса пульсирующая точка сближалась с крестом на мониторе. Наконец Береза приказал остановиться. Все это время они ехали по крутому гребню над руслом реки. Под ними был обрыв. Вездеход беглецов должен был вот-вот выскочить из-за сопки в каких-то ста метрах от позиции, занятой отрядом Березы. Беглецы здесь лишались маневра и оказывались запертыми между двумя сопками.

– Минут через пять они вон оттуда вынырнут! Выходи строиться! Впереди самое интересное, хо-хо!

Из джипа, идущего следом, выкатились четверо штрафников и трое дружинников. Отворачивая лица от порывов ветра, все подошли к Березе, который расставил своих людей, а «косым» приказал лечь на землю. Один зомби помчался к сопке, из-за которой ждали гостей, чтобы, если что, ударить с тыла.

Небольшой отряд начальника дружины был прекрасно вооружен. Помимо автоматов, у зомби имелся пулемет. Его установили на треноге в джипе, крыша которого была в считанные секунды убрана. Имелись также гранатомет и винтовки с оптикой.

– Люблю размах! – сказал начальник дружины, поглядывая на экран монитора. – Щас появятся… Сначала подбей мне тягач, хлопец, – повернулся он к парню с гранатометом. – Только чтоб не сразу в капусту. По гусенице, понял? Пусть постреляют. Потом запускаем косых. Ножи им раздашь, когда скажу. Ты, Ванюшка, кажись, с косыми хотел пойти? Трофеев тебе хочется?

– Хочется! – воскликнул Ванек, вынимая из ножен огромный нож.

– Нет, не могу, родной, отпустить тебя. Пока останешься при мне. Так спокойней. Мы лучше нашего московского друга вместе с косыми пошлем. У него с утра руки чешутся! Никому не доверяет, хочет сам террориста завалить!

– Дашь мне пушку? – Дудник исподлобья смотрел на Березу.

– Пока подождем. Кто тебя знает, что у тебя на уме? Ша, хлопцы! Вот они, сейчас… – начал было Береза и смолк, растерянно глядя на монитор и слушая тишину.

– Ну, что еще? – спросил его Дудник и напрягся. – Что? Где они?

Береза опустил руки, вглядываясь в тундру. Он глядел туда, где пересохший ручей делал поворот. Именно оттуда только что, если верить компьютеру, выскочили беглецы на своем вездеходе.

Но вездехода не было.

Сильный встречный ветер не доносил даже гула мотора.

– Ай да водила! – качая головой, пропел Береза и неожиданно резво бросился вниз по склону, скользя по осыпи черного сланца, как по снегу.

Ванек кинулся следом.

Витек недоуменно смотрел вниз на своего начальника и его телохранителя, пытавшихся поймать что-то вроде воздушного змея, прыгающего по ивняку и гальке и волочащего за собой какой-то невидимый отсюда предмет. Проворному Ваньку удалось схватить бечевку и передать ее Березе. Начальник дружины призывно махнул рукой.

Один из джипов съехал в долину и остановился рядом с Березой. Вид у начальника дружины был неважнецкий. С его лица куда-то делась улыбочка. Щеки обвисли, губы скривились в гримасу. Теперь лицо начальника дружины напоминало лицо старого пьяницы. В руках он вертел какой-то круглый предмет и бумажку.

При ближайшем рассмотрении «змей» оказался довольно хитрой конструкцией с полиэтиленовым пакетом, надетым на легкий каркас из тонкой проволоки.

– Что, Береза, письмо получил? – спросил Дудник, растягивая плотно сжатый рот в тонкую улыбку.

– Сам Гешку закопаю! – огрызнулся Береза, не глядя на Дудника.

– Это не Гешка. Это Донской придумал! Я тебя предупреждал, Береза. Что хоть пишет? – насмешливо спросил Дудник и взял из руки начальника дружины скомканную бумажку. – «Вот ты и обделался, Береза! Теперь засунь этого жука себе в задницу!»– громко прочитал он и протянул послание адресату. – Все, хватит в игрушки играть. Вызывай вертолеты!

– Ванек, сбегай, позови остальных. Чего-то их не видно.

Ванек, скосив на Дудника недоверчивый взгляд, побежал в гору. Вверх он двигался так же быстро, как по прямой. В считанные секунды Ванек исчез из поля зрения.

– Как таракан! – процедил Дудник, оценивая физические кондиции Ванька. – Он у тебя и по потолку бегает? – обратился он к Березе.

– Добрый хлопчик. Может и по потолку, – мрачно заметил Береза.

Неожиданно Ванек снова появился на склоне, стреляя в воздух из автомата и отчаянно размахивая руками.

– Быстро наверх! – предчувствуя недоброе, крикнул Береза Витьку.

Через несколько минут они вновь были на старом месте. Возле джипа лежало трое дружинников. У зомби были перерезаны горла. Косые исчезли.

– Смотри-ка, – прохрипел Береза, – и пулемет уволокли.

22

Отклонившись на несколько десятков километров, Бармин лег на прежний курс.

Разбрызгивая траками гальку и сланец, Фердинанд упорно повторял путь мелкой реки, текущей к океану. Правда, повторял в обратном направлении.

Эйфория первых часов свободы испарилась. Вездеход ревел с неослабевающим усердием, но и там, внутри стального механизма, появились признаки усталости. Бармин прислушивался к гулу и недовольно качал головой.

То и дело Донской и Пак с Кимом прыгали на землю с кувалдой в руках и забивали пальцы, выскакивающие из траков наружу от езды по камням.

Через пару десятков километров сопки должны были закончиться. Перед тем как выскочить на простор, Бармин остановил тягач и объявил:

– Привал!

Донской повернулся к вездеходчику.

– Зачем? Потеряем темп и время!

– Надо посмотреть машину. Стучит. Корейцы и собака выбрались из вездехода. Пак

протянул руку к Серому, собираясь погладить пса. Но Серый оскалил зубы.

– Хорошая собачка! – уважительно сказал Пак. – Наверно, кусается?

– Еще как! – сказал Глеб.

Донской кипятил воду в котелке, используя сухой спирт. Серый сидел и равнодушно смотрел на сухую оленину, разложенную на брезенте на пять частей – по числу беглецов. Здесь же были рассыпаны галеты и стояла банка с огурцами.

Все молчали. Корейцы смотрели на низкое солнце, которое никак не могло завалиться за край земли, и улыбались.

– Испортили мы Березе охоту! – сказал Бармин Глебу, вытирая руки о тряпку. – Наш парус с «жучком» добил хохла!

– Думаешь, он нашел его?

– Наверняка. Я однажды наблюдал подобный фокус. Правда, тогда были резиновые перчатки, надутые газом.

… Беглецы уже допивали чай, когда Серый навострил уши и, подняв морду к небу, глухо зарычал.

– Ты что, собака? – спросил Глеб.

Оба корейца мгновенно встали на ноги, Пак указал рукой в небо.

– Там…

– Черная точка! – закричал Ким.

– Вертушка, – выдохнул Бармин и бросился к вездеходу.

23

В вертолете – а это был МИ-8 – помимо двух летчиков находились десять охотников с «Калашниковыми» и карабинами с оптикой. Береза, вызвавший вертолеты, остался на земле ждать сообщения от летунов и координировать действия остальных охотников.

После того как начальник дружины получил послание от своего бывшего водилы, он понял, что игра с жуком закончилась и призовой суммы ему теперь не видать. К тому же косые, зарезавшие трех его парней, исчезли – как сквозь землю провалились. И в этом был виноват Береза, спровоцировавший бегство обреченных на смерть пленников. Он должен был предвидеть, что как только у косых появится шанс…

Когда вместо беглецов Береза увидел волочащийся по камням парус, изумление его было столь велико, что он забыл о косых. А зря! Эти ребята однажды уже прорвали три ряда колючки и ухлопали два десятка охранников…

Нужно было срочно выправлять ситуацию, грозившую просачиванием секретной информации на Материк. А такое Илья Борисович не простил бы и своему лучшему другу Березе: беглецы превращались в опасных свидетелей. Их нужно было во что бы то ни стало поймать, а уж потом отвести душу. Береза придумал новую игру, которая должна была реабилитировать его в глазах дружинников и московского гостя. Этот Дудник, похоже, никого не боялся, даже Зверя! И Ванек, кажется, почувствовал это. Береза поневоле проникся к Дуднику уважением. Этот опасный хищник при первом же удобном случае вставит ему нож между лопаток…

Наконец пилот заметил в распадке вездеход.

– Это они! – крикнул он охотникам. – Приготовьтесь!

Вертолет пролетел над «Фердинандом» и завис метрах в ста от него. Никакого движения рядом с тягачом не наблюдалось.

– Где они? – крикнул кто-то из охотников.

– Попрятались, – усмехнулся тот, кого товарищи звали Мякишем и который был здесь старшим. – Эй, командир! – крикнул он летчику. – Сообщи Березе наши координаты. И пусть готовит призовые. Я и Серега остаемся здесь. Остальные – в тундру. Бабки всем поровну!

Из вертолета, висящего в метре от земли, посыпались охотники. Короткими перебежками они стали приближаться к вездеходу. Стрелки перекидывались шутками, однако никто из них не рисковал разгибаться в полный рост. Все знали, что водила и террорист вооружены.

Охотники не стреляли. Вот он, вездеход, как на ладони. А где штрафнички? Может, разбежались? Тогда совсем плохо. Тогда начнутся утомительные поиски. Одна морока и никакого куража. Пара выстрелов в спину убегающему, и все…

– Эй, водила! – закричал кто-то из охотников, пристально всматриваясь в черный силуэт тягача. – Покажи личико! Не ломай кайфа!

Ответа не последовало, и охотник осторожно направился к вездеходу, держа наготове оружие. Не доходя пятидесяти шагов до тягача, он повернулся и помахал товарищам.

Неожиданно он вздрогнул, удивленно посмотрел на вездеход и, опустив автомат, рухнул лицом вниз. Выстрела никто не слышал. Рокот пропеллера заглушал все звуки. В ту же секунду с вертолета открыли ураганный огонь, плюща горячий свинец о железо «Фердинанда».

– Опустись пониже! – крикнул Мякиш пилоту. – Я их сейчас порубаю!

Вертолет завис метрах в двадцати от земли, и Мякиш с Серегой начали методично полосовать тягач длинными очередями. Они знали, что у Бармина с собой несколько бочек с горючим, и собирались поджечь тягач.

Обстреливаемый со всех сторон Фердинанд молчал. Вертолет начал медленный облет тягача. Мякиш и Серега без остановки забивали в него свинцовые заклепки.

Видя, что штрафникам не высунуться, исполненные яростью зомби поднялись в полный рост и побежали к «Фердинанду», отбрасывая опорожненные рожки и вставляя новые.

– Смотри! Вон косой! – крикнул Мякиш Сереге, указывая на лежащего возле вездехода корейца. – Щас башку ему отстрелю! Эй, командир, сдай правей!

– Мякиш, дай мне! – взмолился Серега. Глаза его сверкали от возбуждения. – Я еще не разу! Ну, Мякиш?

Вертолет сделал разворот и пошел на вездеход с той стороны, где у траков лежал кореец.

Это был Пак. Казалось, он мертв. Но кореец был жив. Выбравшись из-под «Фердинанда», он смотрел в небо и ждал вертолет

– Ну, влепи ему! Влепи! – надрывно заорал Мякиш Сереге и сам нажал на спусковой крючок.

Почти одновременно с этим из рук косого вырвался сгусток пламени, и державший палец на спусковом крючке Серега увидел черную точку, которая вдруг выросла в сплошную черноту. Не успевая закрыть лицо руками, он зажмурился.

Вертолет гигантским жуком дернулся вверх. Потом, словно хитиновые закрылки, распахнул расколотое надвое брюхо под напором красного пламени, выбросившего изорванные тела летчиков и стрелков. Вращающийся винт вместе с мотором продолжал свое кружение, но уже отдельно от разрушенной машины.

Обломки изодранного брюха упали прямо на изумленно смотрящих в небо охотников. Следом рухнул пропеллер, бешено пройдясь по пегому ковру тундры своими гигантскими ножами и перемолов человеческое мясо с черным сланцем. Тут же грянул мощный взрыв – сработали топливные цистерны. Пламя хлынуло на пересохшие мхи…

Бармин осторожно выглянул из разбитого окошка вездехода. Обломки вертолета догорали, и небо, еще несколько минут назад светлое, как сталь, теперь было серым и пасмурным.

В тундру спустились сумерки. Воздух стал рыхл и неподвижен.

– Молодец Пак! Урыл вертак.

– Да, без него бы нам крышка, – согласился с Барминым Донской, ощупывая на железе кабины следы от пуль. – А ты ведь знал, что по Фердинанду с неба палить станут!

– Знал. Потому и обварил все железом. Если бы не моя «броня», гореть бы нам синим пламенем!

Бармин и Донской вывалились из «Фердинанда» и, прижимаясь к земле, огляделись.

– Парни, вы живы?

– Живы, – сказал из-под вездехода Ким. – Только у Пака нога прострелена. Крови много убегает.

– Выбирайтесь, мы прикроем.

– Никак нельзя, – быстро заговорил Ким. – У него нога зажата.

– Я сейчас сдам вперед, – сказал Бармин и ловко запрыгнул в открытую кабину тягача.

Взревел мотор, и тягач пополз вперед, освобождая распластанных на земле корейцев.

– Спасибо, друг! – сказал Донской Паку и носовым платком перетянул бедро выше раны.

Кореец не поморщился, словно и не чувствовал боли.

– Утром Береза хотел поставить нас к яме. А сейчас уже скоро другое утро. Хорошо. Целый день жили, – говорил Пак, улыбаясь.

– Еще поживешь. Ты нам нужен. Как мы без тебя с остальными справимся? – подбадривал корейца Глеб.

Но Пак в поддержке не нуждался. Он был счастлив.

Тем временем Бармин развернулся к ним открытой дверцей. Донской с Кимом втолкнули удивительно легкого Пака в кабину и сами забрались в тягач через заднюю дверь.

– Ну, теперь мы их погоняем! Так, Борман? – Бармин подмигнул псу, появившемуся из-под скамейки. – Мы теперь тоже охотники. Покуражимся! Тебе, собачка, надо им должок отдать! Айда гулять!

«Фердинанд» сорвался с места и помчался туда, откуда совсем недавно охотники лупили по беглецам длинными очередями, не давая поднять головы.

Впереди мелькнули две пятнистые фигуры.

– Сначала этих! – закричал Бармин, направляя тягач вслед охотникам.

– Оставь их, Гена! – крикнул Донской. – Это уже не бойцы!

– Нет! – кричал вездеходчик злорадно. – Сначала намотаю их на траки. Они ломали мне ребра! Они хотели отнести мою голову Березе. Они прилетели сюда убить меня! Теперь я буду отрывать им головы! – орал он в бешенстве, и дьявольская улыбочка блуждала у него на губах.

Расстояние между бегущими охотниками и «Фердинандом» стремительно сокращалось.

Глаза Бармина горели. Ему хотелось вдавить бегущих в черный сланец и тем сполна заплатить за месяцы страха, за удары в лицо.

Один из охотников бросил автомат. Подошвы его тяжелых сапог мелькали уже в десяти шагах от траков надрывно ревущего тягача.

– Стой! – заорал Глеб и схватил Бармина за плечи. – Стой! Ты не зверь!

Боднув охотника в спину, так что тот пролетел метров восемь по воздуху, вездеход встал.

Бармин упал лицом на колени и сжал зубы, словно пытался пересилить приступ нечеловеческой боли.

Охотник, не шевелясь, лежал во мху. Бармин поднял на Донского полные страдания глаза и тяжелым мешком вывалился из тягача.

Прижав сжатые кулаки к вискам, Бармин катался по мху и мычал, как немой идиот, которого жестоко обидели.

– Все! – кричал Донской ему в ухо. – Их больше нет!

Почти звериный вой вырвался из груди вездеходчика, и он заплакал, по-детски широко открыв рот.

– Они убьют нас. Убьют! Кто дал им право… топтать нас? – глотая слезы, говорил вездеходчик. – Ладно, пусть я умру. Умру, потому что не хочу жить под одним небом с Березой. Я для него игрушка, кукла… Ты думаешь, в этом сраном мире есть что-нибудь настоящее? Ничего, кроме смерти! Остальное – игра, охота. Сначала нас заставляют ползать на брюхе, потом выжимают, как лимон, и под конец вышвыривают на помойку. Я не хочу так жить!

Бармин стих и закрыл глаза. Донской оглянулся: над убитым охотником склонился Ким. Он снимал с него одежду.

– Что ты делаешь? – сердито крикнул Глеб.

– Он мертвый, – сказал кореец. – Ему больше не надо.

Глеб махнул рукой и подошел к Паку. Бледный, как полотно, кореец полулежал на сиденье.

– Хорошо, – сказал Пак, глядя перед собой. – Я так еще не жил. Слушай, ведь и раньше было небо, да?

– Да…

– Я раньше его не замечал, обходился без неба. А теперь вижу, и мне хорошо. Я скоро умру. Во мху осталось много моей крови. Но мне хорошо. Они дали мне день, чтобы я увидел небо. А я взял себе еще и ночь. Скоро утро, да?

– Не знаю.

– До утра не умру. До утра еще смотреть буду: так совсем не страшно. Хорошо…

Пак закрыл глаза.

– Глеб! – закричал Ким, показывая рукой в сторону сопок. – Смотри туда.

Донской увидел в нескольких километрах огни. Это были охотники.

– Вертолет передал наши координаты. Скоро все они будут здесь, – мрачно сказал Бармин.

– Тогда – вперед! – Глеб положил руку на плечо вездеходчику. – Ты в порядке? Или лучше мне сесть за рычаги?

– Все нормально. Садись сзади и готовь арсенал. У них джипы. Они скоро нас догонят.

– Так и будем убегать, пока всех охотников не покрошим? – улыбнулся Донской.

– Пока мотор не заглохнет! Надо бы за сопку спрятаться, пока они нас не заметили!

24

Береза, ехавший во главе колонны, уже около часа пытался связаться с вертолетом, передавшим координаты беглецов. Но летчики молчали.

– Обделались они там, что ли? – нервничал он.

– А ты не допускаешь, Береза, что вертак тютю? – Дудник холодно улыбался в лицо начальнику дружины.

– Как тю-тю? – рявкнул Береза, поворачиваясь к Дуднику.

– Да так! Как те трое, которых косые освежевали.

– Так то косые! А тут интеллигент да шоферюга! Кишка у них тонка!

– И у тех корейцев, которых ты для пущей занимательности сюжета отдал шоферюге? – усмехнулся Дудник.

– По-твоему, они ножичками вертак расковыряли, да?

– Не знаю. Но связи нет. А это говорит о том…

– Брось! – рявкнул Береза. – Просто неполадки в эфире. Через полчаса будем на месте. Не бойся, Боря, получишь своего террориста, правда, в усеченном варианте, без тыквы! – И Береза нервно захохотал, силясь скрыть все растущую тревогу.

Все оказалось именно так, как предполагал московский гость. Витек с Ваньком боялись даже смотреть на своего мрачного начальника.

Джип остановился возле обломков вертолета и растерзанных тел охотников.

Все молча вышли из автомобиля. Со стороны сопок раздались выстрелы. Четверо охотников – все, что осталось от отряда Мякиша – бежали к джипу.

Тягачи охотников, один за другим собирались к месту боя.

Бросив на Дудника тяжелый взгляд, Береза принялся вызывать по рации Поселок. С беглецами пора было кончать. Ситуация грозила выйти из-под контроля: через десяток километров начиналось мелколесье с множеством речушек, форсировать которые было бы уже не под силу. Там беглецы могли бросить свой тягач и пробиваться на Материк пешими.

И потом, среди чахлых, тонущих в болоте осин и елей можно было ожидать все, что угодно. Там, например, могла обнаружиться какая-нибудь заброшенная трасса или секретный военный аэродром. Если бы беглецам удалось уйти, Березе пришлось бы отвечать за все головой…

Береза вызвал вертолет.

Обычно красное лицо его стало землисто-серым. Начальник дружины не на шутку волновался за свою жизнь. Стараясь не встречаться глазами с насмешливым Дудником, он давал указания своим людям, собравшимся у места падения вертолета. Не хватало только нескольких мотоциклистов, двух-трех вездеходов да УАЗа Прони.

– Вот следы их траков. Они двинули туда. Такое ощущение, что там у них назначена встреча, – обратился Береза к охотникам, хмуро смотрящим на него исподлобья. – Не дадим им шанса! Всем держаться в пределах видимости. Будем осторожны, но не трусливы! Будем гнать их, пока есть топливо. Горючее подвезут на вертаке – я уже распорядился. Штрафники показали зубы. Что ж, это повышает цену каждой головы! Призовые увеличиваются вдвое. Если хоть один из них просочится на Материк, мы все поедем на Объект ударно трудиться в забое, а кое с кого и голову снимут.

– Хочешь второго акта? Первого тебе не хватило? – Дудник сверлил хохла ненавидящим взглядом.

– Хватило, – усмехнулся Береза. – Это я для ребят сказал. Чтобы поддержать у них боевой дух. С вертака будут сразу на поражение бить. Ракетами! А ребята мне нужны, если штрафники надумают пешком драпать. Не бойся, Боря, у нас только один путь обратно – с головами беглецов под мышкой!

25

«Фердинанд» покинул поле боя и лег на прежний курс.

Пак был без сознания. Губы его слабо шевелились: он не то молился, не то бредил. Но скоро лицо корейца стало серым, он задышал часто и неглубоко.

Ким сидел рядом с товарищем и, равнодушно заглядывая Паку в лицо, ждал его смерти. В том, что кореец с минуты на минуту умрет, никто уже не сомневался.

Они ехали в туманном сумраке, не включая огней. Скрывая тягач от глаз преследователей, короткая полярная ночь была сейчас союзницей беглецов. По всем расчетам они достигнут мелколесья еще до рассвета.

Гряды сопок остались позади, и на пути стали попадаться хвойные деревья – чахлые, едва живые, как туберкулезники в зоне. Мерзлота пряталась вглубь, и первые деревья начинали пока еще робко отвоевывать у мхов и карликовых растений жизненное пространство.

Небо постепенно очистилось от туманной дымки и приобрело стальной оттенок. Сильный ветер дул в открытые окна «Фердинанда». Солнце вот-вот должно было показаться над землей своей холодно блистающей дутой…

Пак умер, не приходя в сознание.

Ким накрыл его улыбающееся лицо курткой.

– Хорошо умер, – сказал он Донскому. – Утром, как и собирался. Хорошо.

Серый начал было поскуливать, но Донской строго посмотрел на пса, и тот замолчал, отодвинувшись от покойника в угол.

Неожиданно Бармин вывернул тягач вправо, а слева от них вспыхнул огненный шар и раздался взрыв. Донской ничего не понял. Тут же грянул второй взрыв, уже у траков «Фердинанда», машину закрутило на месте.

– Подбили, – вскрикнул изумленный Глеб и схватил автомат.

Все выскочили из тягача и испуганно смотрели в небо, где прямо на них по нисходящей траектории летел вертолет. Внезапно из-под его брюха вырвались языки пламени. Беглецы дружно бросились на землю, накрывая голову руками.

Поднимая фонтаны земли и мха, вертолет длинной очередью вспорол тундру перед тягачом и впечатал в его исковерканную крышу десяток пуль.

Разрывая лопастями воздух, он, показав металлическое брюхо, пошел на следующий заход.

Еще издали вертолет выпустил в направлении «Фердинанда» ракету, которая легла в нескольких метрах перед Барминым, опрокинув его взрывной волной навзничь. И сразу же застрочил пулемет.

Когда вертолет пролетел над беглецами, Бармин вскочил и, хрипло матерясь, выпустил по вертушке длинную очередь.

Вертолет вновь набирал высоту и разворачивался.

– Сейчас он нас накроет! – закричал Донской и, схватив вездеходчика за руку, потянул его от вездехода.

Из-за куцых деревьев им отчаянно махал руками Ким, обвешанный оружием, как американский морской пехотинец. А вертолет упрямо снижался на них, отплевываясь огненными вспышками. На этот раз летчик не промахнулся: ракета угодила в заднюю часть вездехода. Красные в черном обрамлении клубы взмыли в воздух. Затем грянул оглушительный взрыв.

Рядом с Донским падали какие-то горящие клочья. Глеб на миг приоткрыл глаза: окрестные деревья были охвачены пламенем. Казалось, горит земля. Это топливо растекалось огненными языками, и едкий черный дым на скрывал от летчиков прижатых к земле беглецов.

Вертолет довольно низко завис над ними. Донской чувствовал, что на нем уже тлеют штаны и куртка, но не шевелился, понимая, что те, кто в вертолете, пытаются разглядеть их за черным дымом, держа Пальцы на спусковых крючках.

«Сейчас ударят!» – подумал Донской, и тут же с вертолета открыли огонь.

Но стреляли куда-то в сторону от него…

Языки пламени уже лизали его тело. Глеб понял, что лежать не шевелясь больше не сможет. Он поднял голову и увидел, как стрелки пытаются длинными очередями достать Кима, мелькающего между деревьев.

Посчитав Бармина и Глеба мертвыми, вертолет их оставил и, качнувшись, медленно поплыл вслед за корейцам.

Началась охота. Ким все дальше уводил вертолет от догорающего «Фердинанда». Он петлял, менял направление, всякий раз чудом уходя от пуль. Кореец не отстреливался: на стрельбу у него не было времени.

Загасив огонь на штанах и куртке, Донской подполз к Бармину.

– Ты живой? – спросил он, шевеля вездеходчика и закрывая глаза от едкого дыма.

– Не знаю, – ответил Бармин. – Где кореец?

– Убежал туда.

– Уводит вертак… Карта с тобой?

– Да, здесь! – Глеб похлопал себя по груди.

Вертолет сел на землю метрах в двухстах от них.

26

– Есть! Срезал косого! Не добивай его! – закричал стрелок с помповым ружьем в руке, толкая своего товарища под руку, когда Ким вдруг упал лицом в мох, неловко подвернув под себя руку с автоматом. – Возьмем живым! Живой дороже! – радостно кричал он.

– Береза приказал кончать всех без разбору! – второй стрелок оттолкнул брюхатого и прицелился в неподвижного корейца.

– Да мы его и так кончим! Что ты лошадей гонишь, лишаешь людей удовольствия? Или ты против того, чтобы косой помучился? – Брюхатый открыл дверь в кабину пилотов и крикнул: – Командир! Надо мясо забрать! Майнай помаленьку!

Пуля, бросившая Кима на землю, пробила ему легкое: кровь на краях раны пузырилась. Еще раньше ему перебило руку: кореец ее не чувствовал.

Охотники грубо схватили Кима и как мешок швырнули в вертолет – на металлический пол. Кореец застонал.

– Ты смотри, он еще и одноглазый! Ну что, жив, морда косая? – злорадно засмеялся брюхатый и ударил корейца сапогом в лицо. – Дыши, пока ты нам не нужен. Займемся твоими дружками.

Брюхатый еще раз ударил корейца сапогом в челюсть. Кость хрустнула, и Ким потерял сознание…

Когда он открыл глаза, зомби стреляли у открытой двери.

Ким задыхался: он никак не мог вздохнуть. Воздух комком стоял в горле и не проходил в легкие. Губы корейца посинели, лицо исказилось от невыносимых страданий. Ким понял, что сейчас задохнется, и невольно позавидовал Паку, умершему с улыбкой на губах. Боль железным панцирем сдавливала его тело, выталкивая из него жизнь, как пасту из тюбика. Перед глазами плыли рваные черные пятна. Через несколько секунд он должен был умереть от удушья. Через несколько секунд…

Пули жалили мох под ногами Донского, пятящегося от стальной громады, медленно плывущей на него сверху. Охотники не могли отказать себе в удовольствии перед последним выстрелом в цель поиграть с жертвой в кошки-мышки.

Глеб без остановки стрелял в закрывшую небо гигантскую стрекозу с вылупленными бронированными глазами.

Бармин остался во мху. Донской видел, как очередь пересекла его, бегущего по кочкам, и он, споткнувшись, рухнул ничком.

Донской не сразу понял, что его автомат молчит. Молчит, хотя он и давит изо всех сил на спусковой крючок. И тут же, наткнувшись на что-то позади себя, Глеб упал навзничь. Он потерял ощущение реальности и оглох, видя перед собой только красные от возбуждения лица стрелков, которые что-то орали ему из открытой двери вертолета.

Один из них, толстый, сидя на корточках, радостно показывал ему большой палец, опущенный вниз, сотрясаясь от беззвучного смеха. Второй, прижавшись щекой к прикладу, целил Глебу в голову, но ему мешал толстый…

Но был еще и третий. Страшный и окровавленный, он вдруг поднялся за их спинами.

«Только не в голову!» – подумал Глеб, заслоняясь руками.

В этот момент слух вернулся к Донскому: он услышал, как раскололось небо. Что-то толкнуло его в плечо, бросив на бок. Уже теряя сознание, Донской зажмурился, пытаясь вырваться из порочного круга кошмара.

27

… Кончалась смена. Буровик с помощником гремели штангами, торопясь побыстрей развязаться с работой, а Глеб, пометив и сложив в ящики поднятый из скважины материал, делал последние записи в дневник, где описывал керн и строил колонку геологического разреза.

У буровой, тарахтя мощным дизелем, остановился вездеход.

– Эй, студент! Ты едешь за куропатками или нет? – крикнул крепкий парень с открытым лицом.

Это был местный геолог, которого на прииске в глаза называли Рыжим. Геолог принимал это как должное и ни на кого не обижался. Его красноватое веснушчатое лицо сияло добродушием, а лучистые белесоватые глаза смеялись.

– А поесть?! – закричал Глеб. – Я ведь даже чаю не глотнул!

– У нас есть с собой! – кричал Рыжий. – Давай, прыгай на броню! Время теряем!

Уже через минуту они летели по тундре.

Глеб сидел на броне, с удовольствием подставляя лицо упругому холодному ветру. Холодное солнце делало очередной круг. На душе у Донского было светло и радостно…

Все, что им удалось добыть за три часа охоты, – взрослая куропатка с выводком.

– Мало, – констатировал Рыжий.

– А может, рванем к заброшенной скважине? – спросил водитель.

– Да туда не менее двух часов на форсаже! – засомневался Рыжий.

– А тебе-то что? Не твоя горючка, а моя! И потом, сегодня праздник! А там рядышком озера. Очень может быть, что в озерах сейчас гуси. У них линька, и они не летают! Просекаешь, Рыжий? Если повезет – тачку гусятиной забьем!

– Тогда действуй, мастер! – согласился Рыжий, вылезая на броню и садясь рядом с Глебом У Рыжего была охотничья двустволка.

Глеб заметил это сооружение, когда они были еще в десятке километров от него. В сизоватой дымке у подножия сопок громоздился не то небоскреб с разрушенными верхними этажами, не то гигантская водонапорная башня. Вокруг строения ютились полусгнившие сарайчики и проржавевшие ангары, валялись части машин.

– Что это? – спросил Глеб Рыжего.

– Сверхглубокая. Правда, бывшая, – ответил геолог.

– А почему бывшая?

– Потому что закрыли.

– Выработали проектную глубину?

– Куда там выработали! Только начали, а тут приказ из Москвы: «Отставить!» Такие деньги коту под хвост!

– Но почему закрыли-то? – не унимался Глеб.

– По каким-то высшим соображениям… – Рыжий помрачнел. – Я так думаю, тут вмешалась политика. Кстати, знаешь, кто там работал?

– Откуда?! – Глеб развел руками.

– Отец Вероники. Этой странной девчушки. Коля был серьезный специалист… – Рыжий помолчал. – Они там сразу результат получили. Причем совершенно неожиданно!

– Неожиданно?

– Да, Коля рассказывал, что все началось с аварии.

– Ну-ну! – напрягся Донской, приготовившись слушать местную байку.

– Вот тебе и ну… В общем, как-то на трое суток оставили в скважине снаряд. Что-то там у них с электричеством случилось. Глубина скважины была еще небольшая – несколько сотен метров. Через три дня буровая вновь заработала. Подняли снаряд, смотрят, а буровая коронка – как зеркало! Ну, в общем, вся платиной покрыта. Как?! Почему?! Не может быть! Коля быстренько химией проверил – точно, платина. Все начальство заполярное нагрянуло на буровую. Понятное дело: где платина, там всегда высокое начальство. Принялись выяснять причину фокуса. Ведь в керне, который с этих глубин подняли, платины не было. Откуда ж она там взялась? Николай объяснил, что платина поступила из растворов, которые просачиваются на поверхность из верхних слоев мантии. Так вот, когда меняются физико-химические условия на глубине – ну там, давление, температура, кислотность, – происходит «разгрузка» этих растворов, в частности, от платиноидов. Растворы идут от мантии перенасыщенными. А тут дырку просверлили, то есть понизили давление. Ну, металл и осел на коронке. Что-то вроде электролиза или гальванирования… Одним словом – факт налицо! Начальники долго успокоиться не могли. План бурения побоку. Второй раз оставили снаряд в скважине: может, случайность? Ничего подобного: коронка и на этот раз платиновой пришла. А Коля тем временем из химлаборатории не вылезает. Химики ему разрешили, так он все свободное время анализирует. Ночами не спит: глаза горят, ходит улыбается. Встречаю его как-то в конторе: он только что от Блюма вышел, бледный, злой. Как дела, спрашиваю? А он говорит, что Блюм либо дурак, либо подлец. Я, говорит Коля, открытие сделал, а Илья его на тормозах спустить хочет. Вот! И показывает мне папку. А там результаты анализов этой платины с коронок и сопроводительная записка. Я попытался его успокоить. Посоветовал вести себя потише, не гневить Илюшу, потому что Блюм любого, кто поперек встанет, в порошок сотрет. А Коля меня по плечу хлопнул и говорит: «Ничего, прорвемся! Вот увидишь, здесь лет эдак через двадцать город построят, потому что шила в мешке не утаишь!» – «Платину добывать будут?» – спрашиваю. «Если бы, – отвечает. – Платина что! Тут вещи посерьезней! Я эти результаты хочу на Материк отправить… »

– А что посерьезней-то? – спросил Глеб Рыжего. Геолог усмехнулся, скосил на Донского глаз и покачал головой.

– Потом как-нибудь, ладно? Могу, кстати, и ту папку показать. С результатами анализов. Николай мне ее передал. Как чувствовал, что недолго ему осталось…

На озерах они так ничего и не взяли.

На обратном пути геолог помалкивал.

– А что все-таки случилось с Николаем? – спросил Глеб. – Мне Вероника говорила, что отец ее умер. От чего умер?

– Никто не знает, – Рыжий мрачно смотрел вперед. – Абсолютно здоровый был человек, и вдруг сгорел, как свечка.

– Да, странно… А может, это открытие и погубило его?! Кстати, что все же он открыл?

– Слишком много хочешь знать. Ты еще молодой! – усмехнулся Рыжий. – Кстати, знаешь, кто сверхглубокую эту закрыл?

– Я тут вообще ничего не знаю и не понимаю.

– Правильно, здоровее будешь… А закрыл ее Илюша.

– Блюм?

– Так точно! Обыкновенный начальник экспедиции. Рядовой советский геолог, правда, с орденом. Плюс член обкома партии.

– Как же он закрыл? Ведь проект-то на уровне министерства в Москве утверждается! Это не его уровень, – не поверил Донской.

– Ты его еще не знаешь. Думаешь, он – душа-парень и друг всех студентов? А я тебе скажу, птенчик, наш Илюша – зверь. Правда, ночной и бесшумный. А днем он зубы на полку прячет, днем он образцовый руководитель.

– Но зачем же ему было закрывать сверхглубокую?! – не унимался Донской. – Тем более когда на платину нарвались.

– Значит, был интерес. Не беспокойся, Блюм умеет считать варианты.

Когда они вернулись на прииск, там царило необыкновенное оживление. Буровики и проходчики были уже под градусом: хохотали во все горло и уже начинали поигрывать желваками, выглядывая в хмельной толпе своих давнишних обидчиков. Приближалось время разборок. На прииске праздновали день молодежи.

Утром в поселок привезли с побережья несколько бочек с пивом и до вечера разливали его всем желающим прямо в ведра.

Илья Борисович лично выписывал праздничные записочки, по которым разбитные девицы из лабаза продавали истосковавшейся по гульбе молодежи (от двадцати до пятидесяти!) по две бутылки горькой на рыло.

Донской шел мимо конторы экспедиции, размышляя о том, что услышал от Рыжего. Его окликнули.

– Глеб, а вы что же не идете к начальнику на праздничный ужин?! Ведь вы в списке приглашенных! – кричала ему секретарша Блюма из открытого окна. Она была в роскошном вечернем платье.

– Я не знал, – ответил Донской.

– Где ж вы были? Я к вам в общежитие девочек посылала! Подождите, я сейчас выйду.

Она появилась на улице в длинном с глубоким вырезом темно-зеленом платье, из-под которого выглядывали кирзовые сапоги. В руках она несла туфли на высоком каблуке. На бледных дрябловатых щеках ее густо лежал грим, призванный хотя бы на этот вечер обмануть мужскую половину прииска.

– На охоте!

– Ого, какие мы мужчины! – сморщила нос секретарша и масляно посмотрела Глебу в глаза. – А я на секунду сюда заскочила. Туфли забыла! Идите же скорей, переодевайтесь! Мы ждем вас!

Она положила свою грубоватую ладонь на плечо Глебу и нежно улыбнулась. Донской невольно отметил, что у секретарши от выпитого уже кроличьи глаза…

Он сел где-то в конце длинного стола между толстомясых бабенок, теревшихся о него тучными боками и ненароком давивших ему под столом туфелькой на ступню. Донской ел, не поднимая головы.

Когда застолье было уже в самом разгаре, к Глебу подсел Блюм. Илья Борисович был оживлен, расспрашивал Донского о работе, что-то советовал. Потом размечтался о планах добычи «рыжья», звал Донского после университета приезжать к нему, обещая перспективу быстрого роста и материалы для диссертации…

Выждав момент, Глеб неожиданно спросил Блюма:

– Илья Борисович, почему вы настояли на закрытии сверхглубокой скважины? Там же намечалось месторождение платиноидов!

– Кто это тебе сказал? – Блюм даже поперхнулся, недовольно вскинув брови.

Еще секунду назад сверкавший, как бильярдный шар, он вдруг потускнел.

– Да геолог один. Рыжий! Но это не важно.

– Вот что я тебе скажу, Глеб. Никакой сверхглубокой я не закрывал. Не моя прерогатива закрывать всесоюзные проекты. Просто московское начальство сочло это дело бесперспективным. Скважину заложили не в том месте. И для того, чтобы не пускать на ветер миллионы народных рублей, ее законсервировали.

– Но ведь геолог, который работал на ней, сделал какое-то интересное открытие? Что-то обнаружил.

– Бред, – отрезал Илья Борисович.

Он смотрел на Донского, недовольно хмурясь.

– Ну хорошо, бред. Но те буровые коронки, которые покрывались слоем платины, где они? Ведь столько народу их видело!

– Да кто это тебе сказал? Кто этот сказочник? Рыжий? – напряженно улыбаясь, Илья Борисович поднялся со стула.

– Имеется папка с результатами анализов! Мне обещали ее показать! – Глеб и сам не заметил, что говорит с начальником экспедиции на повышенных тонах.

– С результатами? – Илья Борисович ухмыльнулся. – Все, Донской, тебе надо отдохнуть. В голове у тебя какая-то мешанина. Иди-ка лучше потанцуй с девушками.

Блюм отправился во главу стола, где его тут же взяли в оборот подхалимы. А Донского немедленно закрутили в танце «девушки». Они вырывали его друг у друга, как переходящий приз, несли пьяную чушь и строили глазки.

Наконец Донской попал в руки секретарши Блюма. Она держала Глеба крепче всех.

– Что ты пристаешь к Илюше? – перешла на «ты» секретарша. – Оставь его в покое, ему и так несладко с нами.

– Да я только хотел узнать про коронки со сверхглубокой. Хотелось посмотреть на них.

– На них ты уже никогда не посмотришь, – перебила секретарша сахарным голосом. – Лучше смотри на меня!

– Почему никогда?

– Потому что Блюм продал их.

– Кому?

– Кому, не знаю, – прошептала она в ухо Донскому, – зато знаю куда.

– Куда, если не секрет?

– Секрет. Большой секрет… Но тебе скажу. В Англию, малыш. В Англию… – Она еще теснее прижалась к Донскому, дыша в лицо перегаром. – И за наличные…

Если верить циферблату, была глубокая ночь, однако солнце все накручивало круги над тундрой, не сходя с дистанции.

Пошатываясь, Глеб возвращался в общежитие. Ему насилу удалось отбиться от ухватистой секретарши, всерьез грозившей распахнуть ему свои жаркие объятия.

Молодежь прииска догуливала.

Где-то за ангаром кричали в голос пьяные мужики, страшно матерясь. Слышались глухие удары и протяжные стоны.

Глеб пошел на голоса.

Несколько человек топтали кого-то, лежащего на земле. Один, правда, пробовал защитить несчастного, хватая остальных за руки.

– Вы что, идиоты, делаете?! Вы же убьете его! Хорош, мужики! – кричал он.

Глеб узнал Рыжего. Тот был в спортивном костюме и домашних тапочках. Вероятно, выскочил на крики из дома…

«Наших бьют!» – подумал Донской и с глупой улыбкой двинулся на помощь Рыжему, сжимая кулаки.

– А ну, в сторону! – заорал Донской, кидаясь к озверевшим мужикам.

Те прекратили месить лежащего и тупо уставились на Донского, шевеля отвислыми губами. Его окрик подействовал на работяг: звериная ярость тут же испарилась. Они недоуменно смотрели на шевелящегося под ногами человека, который уже пробовал встать. Рыжий помогал ему.

Но тут высокий расхлябанный парень с плутоватым лицом ударил жертву ногой в грудь.

Несчастный, охнув, упал навзничь. Удар был силен. Донскому даже показалось, что он услышал хруст костей.

Рыжий, стиснув зубы, схватил ударившего за грудки.

– Ты что, гад, делаешь! Сам же просил меня разнять их!

– Он вор!

– Так не у тебя же он украл! – Рыжий был бледен, глаза его сузились, губы дрожали.

– Ударить хочешь?! Ударить хочешь?! – с наглой улыбочкой глядя на Рыжего, по-петушиному кричал парень.

– Мразь! – Рыжий отшвырнул его от себя.

Оступившись, расхлябанный упал. Никто из работяг не обратил на это никакого внимания. Словно пробудившись от сна, они во все глаза смотрели на Рыжего, который пытался привести в сознание избитого. Смотрели и не могли поверить в то, что только что едва не забили человека насмерть.

Расхлябанный тем временем вскочил, глаза его сверкнули, а на губах появилась скользящая улыбочка. Работяги стояли спиной к нему. Наклонив голову, он сунул руку в карман ватника, исподлобья глядя на Рыжего…

Между Глебом и работягами оставалось не более десяти шагов. И до него вдруг дошло.

– Нож! – закричал Донской и кинулся наперерез расхлябанному. – У него нож!

Однако тот уже подскочил к геологу и резко выкинул правую руку куда-то под ребра Рыжему. Тот замер, вытянулся и растерянно посмотрел на расхлябанного. Рыжий хотел что-то сказать ему, глумливо ухмыляющемуся, но вдруг осел, опустился на колени, потом упал набок и, со стоном выдохнув, затих. Расхлябанный тут же закричал:

– Я защищался! Он хотел меня убить! Вы видели! Видели!

– Ты что, Валера! – заорали работяги и двинулись на расхлябанного. – Ты же убил его!

– Я защищался! – кричал Валера, пятясь от работяг. – Если б не я его сейчас, то он бы меня потом… Он борец, мастер спорта, он сильный! Я защищался!

Выставив перед собой нож, Валера оскалился. Подлая улыбочка не сходила с его тонких губ.

Донской склонился над Рыжим. Геолог был мертв. В открытых глазах его застыло удивление ребенка.

Потом…

Потом Валеру привели в контору к Блюму. Глеб выступал перед начальником экспедиции как свидетель.

– Илья Борисович! Я все видел! Врет он, что защищался! Я видел, как он сзади, подло, в спину!

– Успокойся, Глеб! Валера говорит, что покойный угрожал ему расправой. Он ведь ударил его? Ведь ты упал, Валера?

– Так точно, Илья Борисович! – ответил Валера, сидя на стуле в кабинете Блюма, наполненном людьми.

– Нет, не так было! – не унимался Донской. – Следователю я изложу точную картину убийства!

– Всех попрошу очистить помещение! – Блюм повернулся к толпящимся и стал вытеснять их в коридор. – Естественно, свидетели будут давать показания следователю. Он прилетит послезавтра. Кстати, все и свидетели, и соучастники кажется, под градусом?

– А как же, Илья Борисович, ведь праздник, сами знаете! – загудели работяги.

– И ты, Глеб, тоже… не в себе. Еле на ногах стоишь! Мало ли что тебе привиделось! А только Валеру Березу я знаю не год и не два. Я ему верю! Следствие, конечно, разберется, что там произошло… но только человека уже не вернуть! По-моему, произошел несчастный случай. Слышите? Несчастный случай! А иначе вы, мужики, загремите вместе с Валерой лет этак на пять каждый, за пьяную драку с поножовщиной. Все понятно? – Илья Борисович строго посмотрел на хмурых работяг. – Несчастный случай! Так будет лучше для всех!

– Но ведь он убил его! – закричал Глеб.

– Молчать, щенок! – сверкнул глазами Илья Борисович и зашипел: – Или ты хочешь посадить всех этих мужиков за решетку, а сам вылететь из университета в армию с волчьим билетом?!

Донской выходил из кабинета последним. Он был потрясен.

Отойдя на несколько шагов, он обернулся и увидел, что не закрыл дверь. Пришлось вернуться. Перед тем как прикрыть дверь, Донской заглянул в щель: в кабинете оставались Блюм и Валера, который должен писать объяснительную. Однако не писал, а смотрел на Блюма и улыбался своей гадкой улыбочкой. Донского поразило то, что и Блюм… улыбался. Одними глазами.

На следующий день Глеб попытался попасть в комнату убитого. Он хотел отыскать там обещанную ему папку с результатами анализов. Донской вошел в барак, стал подниматься по лестнице… и тут столкнулся с Березой.

Тот спокойно спускался вниз с сумкой в руках. Глеб остолбенел. Валера проскочил мимо Донского, оттерев его плечом к стене, и, весело насвистывая, исчез за дверью.

Дверь комнаты Рыжего была опечатана. Из-под бумажки с печатью и неразборчивой подписью стекала кайля клея.

Донской не мог прийти в себя: убийца разгуливал на свободе, да еще, кажется, опечатывал имущество своей жертвы…

– Оставь ты это дело, Глеб, – мрачно сказали работяги – свидетели убийства, придя поздно вечером к Донскому в общежитие. – Пусть будет несчастный случай. Рыжего не вернешь. А нас, сам знаешь, Блюм с Березой могут в тюрягу упрятать…

28

Береза всю дорогу держал связь с летчиками. Когда они обрадовали его, что нашли вездеход с беглецами, начальник дружины тут же отпустил большую часть своих людей на тягачах и автомобилях в Поселок, который нельзя было надолго оставлять без присмотра. Пара вездеходов еще раньше отделилась от них и занялась поисками четверки косых, растворившейся в тундре.

– Ты видел, что они сделали с вертаком? Смотри не подлетай близко, сразу бей! – кричал Береза летчику. – Игры закончены.

С Березой остались только пассажиры джипов. Помимо Березы, Дудника, Витька и Ваньки-зверя, группу составляли еще восемь человек, ехавших во втором джипе, четверо – уцелевшие стрелки из отряда Мякиша. Где-то сзади надрывался автомобиль Прони: начальник милиции силился догнать Березу.

Джип Березы вылетел из-за сопки на открытое пространство, и пассажиры замерли.

– Ну, водила! – хрипло выдохнул Береза, и лицо его налилось кровью. – Откуда он взял стингеры?

Всем, кто был в головной машине, представилась картина крушения.

Дымящаяся машина лежала на боку среди черного ковра обгоревших мхов. Громадный винт отломился при падении и вспахал тундру до мерзлоты. Рядом с обугленными пеньками деревьев валялись какие-то истлевшие лохмотья. Это были останки экипажа вертолета, выброшенные взрывной волной из его стальной утробы. Береза во все глаза глядел на пятнистую материю комбинезонов и клочья летных курток.

Плотно сжав губы, Дудник с ненавистью взглянул на Березу.

Растерянные охотники уставились на распоротое брюхо вертолета. Им больше не хотелось преследовать беглецов. Как они теперь завидовали тем, кого Береза отправил в Поселок! Сейчас они готовы были идти туда пешком, идти хоть целую неделю, лишь бы не подставлять голову под пулю.

Но охотники знали, что Береза непременно погонит их дальше, под пули беглецов. И погонит не потому, что жаждет расправиться со своим непокорным водилой, и не потому, что с ними какой-то московский инспектор, а потому, что обратного пути у них теперь нет. Над охотниками навис дамоклов меч возмездия. В случае прорыва беглецов к Материку их ждал забой шахты и скудная пайка раба, а возможно, и яма на Пионерском. Охота на человеков, казавшаяся головокружительной прогулкой со взятием почетных трофеев, обернулась трагедией. Теперь никто из них не поручился бы, что удержит собственную голову на плечах после этой царской охоты…

А где-то неподалеку, напрягаясь всеми клапанами и шестеренками, переваливался с кочки на кочку УАЗ Прони. Каждый раз, когда нужно было преодолеть очередной подъем, едущим в УАЗе казалось, что машина не справится и заглохнет, но милицейский «бобик» тащил, тащил и, кажется, не знал устали.

Начальник отделения сидел за рулем. На его болезненно сером лице лихорадочно горели глаза. В них прибавилось решимости. Иногда Проня оборачивался и с смотрел в лицо лейтенанту Ермакову. Рот лейтенанта был приоткрыт, а пластмассово поблескивающие зубы оскалены. На лбу лейтенанта чернели два ровных отверстия.

Ермаков был мертв.

Донской почувствовал на лбу липкие шершавые прикосновения и открыл глаза. «Я вспомнил! Теперь я все понял! – телеграфной строкой отстукивало в его мозгу. – Береза убил Рыжего, потому что тот знал об открытии и владел папкой с результатами… Но главное – не это. Главное то, что и Юра, кажется, сделал то же самое открытие!»

Перед Глебом сидел Серый. Лизнув Донского в щеку, пес сорвался с места. Донской сел и огляделся.

Рядом догорал вертолет. Глеб не мог понять, как это произошло. Он помнил красные лица стрелков, опущенный вниз палец толстяка, нацеленное на него дуло автомата…

И тут Донской вспомнил того, третьего, – страшного и окровавленного, поднимающегося за спинами стрелков.

Глеб понял, кто это был.

Это был Ким.

За спиной залаял Серый. Пес стоял над кем-то, лежавшем во мхах.

«Бармина нашел!» – механически подумал Глеб и побрел к вездеходчику.

Еще издали он заметил, что Бармин шевелится.

«Живой! – удивился Глеб. – Заколдованные мы с ним, что ли?»

Пуля угодила Бармину в живот. Морщась от тупой боли, он осторожно ощупывал себя. Распахнув пробитую куртку, Бармин охал и ощупывал живот, а рядом лежал матерчатый пояс, внутри которого был зашит металлический брусок. Материя была разорвана, а в бруске образовалась вмятина.

Глеб поднял пояс и вгляделся в металл.

– Да это платина! – воскликнул он и уставился на Бармина. – Грамм триста будет! Это платина, да?

– Не только, – пробурчал Бармин.

Трясущимися руками Донской извлек брусок из рваной материи.

На гладкой стороне слитка были нацарапаны символы химических элементов: ничего удивительного, группа платиноидов. Странно было другое – цифры, обозначающие концентрации этих элементов в слитке в процентном отношении, начертанные против каждого символа.

– Это какая-то ошибка, – пробормотал Глеб и посмотрел на Бармина. – Не может быть! Столько осмия не может быть! Что это такое?

– Образец продукта. Эталон.

– Какого продукта?

– Который производят на Объекте.

– Погоди! Что это кусок платины, я невооруженным глазом вижу. Но осмий?!. Стоп! Вот почему их убили! Осмий!

– Кого убили? Кто убил? – кричал ему в ухо Бармин.

– Береза! Береза убил! Я все вспомнил! Все! Кто это писал?

– Специалист с Объекта.

– Какой специалист?

– Не знаю. Из какой-то лаборатории, – неуверенно произнес Бармин.

– Э, парень! – волновался Глеб. – Пойми, то, что здесь нацарапано, открытие! Это, – Донской показал на слиток, – переворот! Считалось, что в природе такого не может быть!

– В общем, я не знаю, – недовольно пробурчал Бармин, – но из-за этих слитков тысячи людей на Объекте уже положили свои косточки. Кстати, и тот, из лаборатории, тоже… Он ведь украл этот слиток и передал мне. Говорил, что дело государственной важности!

– Может, ты и имя его знаешь? – Глеб впился глазами в Бармина.

– Имени не знаю… Фамилию знаю.

– Стой! – Донской больно сжал пальцами плечо вездеходчика, пытаясь проглотить сухой терпкий комок, застрявший у него в горле. – Томилин?

– Верно!

– Ты говорил, что его…

– Точно не знаю. Но думаю, они его взяли, когда обнаружили пропажу. Ты знаешь, что такое допросы с пристрастием? А я знаю, как тамошняя Служба безопасности это делает. У любого язык развяжется… Тогда по всему Объекту начался великий шмон! Мне удалось ускользнуть. А Томилина они наверняка убили. Мертвые хорошо молчат…

Глеб не слушал Бармина.

Сама судьба незримо вела его по тесному лабиринту смертельно опасных событий, всегда готовая заслонить от огня. Вела, выбирая для него тропы и укрепляя на пути, который теперь вывел его к цели. Глеб почувствовал неотвратимость судьбы. Почувствовал и устрашился. Избранный ею для чего-то важного, он был игрушкой в ее цепких руках. Сопротивляться было бессмысленно. От него требовалось довериться ей всем своим существом и сделать то, что, кроме него, уже никто бы не сделал. Пройти этот путь до конца.

– Глеб! – Бармин тронул Донского за плечо. – Надо уходить. Береза скоро будет здесь.

– Пешком пойдем? – глядя на блестящий слиток, спросил Донской.

– Да. Где-то там река.

– А что дальше? У нас есть шансы?

– Есть. Там должна быть железка. Железная дорога. Если повезет – зацепимся за товарняк, идущий на Материк.

– Что ж ты молчал о железке?

– Не хотел говорить заранее. Да и есть ли она там?! Мне о ней рассказал Томилин.

– Оружие возьмем или налегке?

– Попадать живым к Березе не стоит. Так что надо брать. Он ведь от нас не отстанет. Давай Эталон! – сказал Бармин и взял из рук Донского пояс.

29

Помощник машиниста глядел вперед слипающимися от дремоты глазами и лениво жевал колбасу. До ближайшей товарной станции было около суток, пути. На этом участке скорость движения была минимальной: следовал затяжной подъем.

Где-то вдали в бледно-голубой дымке уныло тянулись сопки: то черные с красными подпалинами, то желто-зеленые, словно подернутые плесенью.

«Бр-р!» – невольно вырвалось у помощника машиниста, и он знобко передернул плечами.

Это был, пожалуй, самый глухой район трассы. Всякий раз, проезжая здесь, помощник машиниста думал о том, стоило ли три раза в неделю отправлять с Урала куда-то к побережью океана длиннющие составы с двумя локомотивами, цистернами и пустыми платформами только для того, чтобы недели через три едва ли не месяц везти назад руду через эту пещерную глухомань?!

И приходил к убеждению, что стоило, поскольку получали же они исправно зарплату и премию!

Сейчас состав должен был миновать узкое место – между рекой и гнилым болотом. Здесь колеи шли по дамбе, на отсыпке которой положило свои кости не одно поколение строителей светлого будущего.

Насыпь была надежная, но все же следовало держать ухо востро.

«Интересно, где они жили, эти строители? – задавал себе вопрос помощник машиниста, беспомощно оглядывая почти лунный ландшафт. Порыскав вокруг глазами и не найдя за что зацепиться, он успокаивался: – Наверное, на болоте. А что! Ведь живут же там, например, комары?»

Джипам Березы удалось добраться до реки. Несколько раз они вытягивали друг друга из топи, используя лебедки, укрепленные впереди каждой машины.

– Они могли пойти только к реке! За рекой уже начинаются леса. Это их единственный шанс! – убеждал Дудника главный дружинник.

Дудник и сам прекрасно понимал, что другого пути у беглецов нет. Он снял повязку с шеи, оставив на ней лишь пластырь, из-под которого выглядывали розовые шрамы. Зная, что беглецам деваться некуда, он все же не был до конца уверен, что выполнит свою миссию.

– Как вода сквозь пальцы! – бросил он равнодушный взгляд на Березу.

– Ничего, никуда не денутся. Скоро с Объекта прилетят вертаки. Так что все путем, Боря!

Береза улыбался. К нему возвращалась уверенность.

– А где твой Проня? – спросил Дудник.

– Вон тащится! – Береза показал на зеленую точку – маневрировавший примерно в километре от них УАЗ. – Видишь, какой аккуратный! Выбирает, где посуше. Но откуда у него столько топлива?

Часть охотников отправилась к реке. Двое из них, с биноклями, забрались на деревья и занялись визуальной разведкой.

Оперевшись о капот джипа, Береза наблюдал за сидящими на деревьях разведчиками. Он увидел, что ©дин что-то показывает другому. Вдруг они дружно обернулись и закричали, размахивая руками.

Береза включил рацию.

– Барахтается? Один? Значит, один остался… Только не стреляйте!.. Что ты говоришь, поезд тащится?! Там что, железная дорога?! Вот это номер!!! Ай да Гешка! Откуда узнал? А может, пруха у них сегодня?.. Поезд не проблема. Его и остановить можно. Главное, отрезать паренька от полотна, Мы идем на добивание! – Береза выключил рацию и повернулся к Дуднику. – Вот так, железка там, оказывается… Вот куда они когти рвали! Что, Боря, руки чешутся? Ванек! – крикнул начальник дружины своему телохранителю. – Выдели москвичу ружьишко. Пусть поработает! И не паси его. Мы ему теперь нужны. Без нас ему крышка!

Автомобиль Прони завяз в полукилометре от них. Береза помахал начальнику милиции ружьем, указывая, куда ему надо идти, и двинулся к реке.

30

Глеб с Барминым вышли к реке выше по течению. Сюда их вывел Серый. Он бежал то впереди, останавливаясь, чтобы подождать людей, то сзади, нетерпеливо подталкивая головой Глеба пониже спины и при этом недовольно рыча. Пес явно призывал людей поторопиться…

Русло здесь было значительно уже, зато течение стремительней: это был последний участок, где талые воды ледника текли под уклон, ворочая на своем пути валуны, чтобы там, на равнине, разлившись, передохнуть на просторе.

Беглецы оказались у реки раньше Березы.

– Придется вплавь, – сказал Глеб.

– Ты что! Вода ледяная! Через минуту околеешь!

– Ничего, в одежде не так сильно прохватывает. И потом, может, здесь не глубоко и нам не придется барахтаться.

– Все равно не поплыву! Я даже не знаю, умею ли я плавать! – сопротивлялся вездеходчик, с опаской поглядывая на пса, который скалил зубы и грозно смотрел на него. – Что вы от меня хотите? – обращался Бармин сразу к псу и человеку. – Чтобы я утонул?

– Поплывешь. Выхода нет.

– Может, где-нибудь найдем брод, пока не поздно?

– Поздно! Поезд! – крикнул Донской и указал рукой в сторону горизонта.

Там, среди разноцветного ковра мхов и кустарников, тянулся бесконечно длинный состав. В кристальном воздухе тундры он казался игрушечным.

Держа над головами оружие и боеприпасы, беглецы бросились в реку, даже не почувствовав ожога ледяной воды. Они изо всех сил сопротивлялись напору течения и с трудом удерживали равновесие. Падать было нельзя. Река тут же подхватила бы их и, крутя в водоворотах, понесла.

Вода доставала им до коленей, порой прохватывая ледяными струями бедра. Казалось, до противоположного берега добраться будет не сложно. Важно было правильно выбрать маршрут и не торопиться, держась крупных валунов, небрежно разбросанных вдоль русла чьей-то гигантской рукой.

– Успеем на паровоз-то? – с надеждой спрашивал Донского повеселевший Бармин.

– Успеем! Еще время обсохнуть останется!

– Неужели поедем на Материк, к теплому сортиру? !

– Ледниковая речка-то! – крикнул Глеб, протягивая руку Бармину, который боялся отстать от Донского. – Сразу сон пройдет! Смотри на Серого и учись!

Собака перебиралась через поток вплавь, мощно работая лапами и прижимаясь к валунам. Донской шел от валуна к валуну, широко расставляя ноги и всей своей массой сопротивляясь давлению стремительного потока. Иногда он прижимался грудью к камню, чтобы передохнуть. Он уже миновал середину реки, и течение стало ослабевать.

И тут он совершил ошибку. Вместо того чтобы продвигаться к берегу, используя ту же тактику, он, промерзший до костей, потерял терпение и пошел напрямик. Ему казалось, что еще десяток шагов, и он войдет в тихую воду. Войдет и побежит к берегу – навстречу поезду, навстречу свободе…

Дно внезапно ушло из-под ног Донского. Мощная струя подхватила его и понесла, играя им, как тряпичной куклой.

На мгновение он обернулся и увидел, что Бармин, замерев, стоит у огромного валуна.

Несколько раз пенистая волна с головой накрывала Донского и швыряла о камни. Он даже не успел как следует испугаться…

Донского больше не било о камни; течением его вынесло на пологое место. После нескольких минут отчаянной борьбы с потоком ему удалось уцепиться за прибрежные валуны. Ноги были ватными и ни в какую не хотели подчиняться…

Он лежал на камнях и тяжело дышал, а мимо, гремя железом на стыках, шел товарняк. Необходимо было собраться с силами для последнего рывка. Понимая, что жизнь сейчас пройдет мимо вместе с этим поездом, пройдет, оставляя ему растущую тревогу и невесомый холодок смерти, дышащей в затылок, Глеб с криком поднялся на ноги.

Бросая вперед отяжелевшее тело и едва поспевая за ним свинцовыми ногами, побежал к поезду. Ему нужно было преодолеть подъем – взобраться на дамбу, где были проложены железнодорожные колеи.

Закрыв глаза и сжав зубы, он бросился на приступ. Казалось, еще немного, и он поднимется по насыпи и сможет перевести дух. Поезд едва тащился, и у Донского было достаточно времени, чтобы намертво вцепиться в какой-нибудь вагонный крюк и уехать из этого ада…

Неожиданно что-то ударило ему в челюсть.

«Я столкнулся с поездом!» – мелькнула шальная мысль.

Донской открыл глаза.

Над ним стоял парень в пятнистом комбинезоне. Он был насквозь мокрым – вероятно, только что переправился через реку. Ботинком парень наступил Донскому на руку, в которой тот сжимал оружие.

– Что, волчара, набегался? – ухмыльнулся охотник. – Мы думали, ты крылья себе приделал, а ты просто шустряк. Чемпион мира по марафону! Надо бы тебя отвести Березе, да связываться не хочется. Лучше я ему твою голову отнесу! – и охотник загоготал. – Порядок! – крикнул он кому-то. – Можно давать отбой.

Донскому было уже все безразлично. Он так устал, что не хотел ни о чем думать. Судьба привела его сюда, к железнодорожной насыпи, и отдала в руки палача. Это был ее выбор.

«А все-таки глупо! – подумал Глеб. – Зачем же я так долго бежал?!»

Мимо все так же медленно тащился поезд.

«Сколько же у него вагонов? Не может же он быть бесконечным?» – думал Донской, не обращая внимания на острую боль в кисти, плотно прижатой ботинком зомби к щебенке. Ему казалось, что все это ему снится.

Охотник тем временем по-хозяйски скинул с плеча АКМ и приставил его ко лбу Донского. Потом почему-то подумал, решил в голову не стрелять и стал выбирать место на груди жертвы. Он так увлекся, что не заметил, как какой-то человек, стоящий на ступеньке вагона поезда, поднял автомат.

Коротко ударила очередь, и зомби мешком покатился к реке. Донской поднял голову и увидел Бармина, стреляющего длинными очередями.

Вагон, где находился вездеходчик, проехал мимо. Глеб заставил себя подняться. Вдоль реки бежали трое в пятнистых комбинезонах и вели стрельбу по Бармину. Прежде чем запрыгнуть на подножку проходящего поезда, Донской хотел отсечь их от железнодорожного полотна.

Передернув затвор, он выпустил длинную очередь. Один из пятнистых упал, остальные бросились под прикрытие больших валунов, навороченных вдоль берега.

Ниже по течению к насыпи приближалось еще несколько охотников.

Подбежав к постукивающему на стыках рельсов поезду, он запрыгнул на подножку грузовой платформы.

Из-за валунов по Донскому тут же открыли огонь. Пули наделали вмятин в железе над головой Донского. Расстояние между ним и засевшими за валунами охотниками стремительно сокращалось. Понимая, что еще немного – и зомби в упор расстреляют его, Донской кинулся на противоположную сторону платформы. Он надеялся, что стальные борта и руда защитят его пуль зомби…

Но не тут-то было. Со стороны болота прямо у полотна в нескольких десятках метров от Донского сидели пятнистые и стреляли по передним вагонам, где сейчас должен был находиться Бармин. Кажется, они не ожидали появления Донского.

У одного охотника был АКМ, второй прижимал к щеке карабин с оптикой. Эти, сидящие у болота, и те, кто стрелял со стороны реки из-за валунов, взяли Бармина в клещи. Автомат вездеходчика молчал…

Донской мгновенно оценил ситуацию. Выждав, когда расстояние между ним и стрелками на болоте сократилось до двадцати метров, он нажал на курок. Вздрагивая, пятнистые скатились в болото. Автомат Донского замолчал – кончились патроны.

Один зомби был еще жив. Глеб видел, как он, сжимая одной рукой карабин, пытался спрятаться за тело мертвого товарища. Он уже увидел Донского…

У Глеба оставался еще пистолет Дудника, привязанный шнурком к поясу. Но Донской не успевал его достать…

И тут охотник вдруг бросил карабин и замахал руками. Донской увидел, что он уже по грудь вошел в болотную жижу. Пятнистого засасывало, и у него, похоже, не было сил сопротивляться.

Теперь важно было добраться до Бармина.

Жив ли он?

Вырвав из-за пояса пистолет, Донской двинулся к голове поезда.

31

Хватаясь здоровой рукой за борт и поручни, Дудник осторожно пробирался к платформе, с которой еще недавно кто-то стрелял в охотников, прятавшихся за прибрежными валунами.

Ванька-зверь, по-кошачьи пружиня на своих толстых крепких ногах, перебегал следом. Телохранитель начальника дружины не хотел оставлять московского гостя одного. Он все больше не доверял ему.

Где-то поблизости пыхтел Береза. Зачем ему-то, грузному и одышливому, понадобилось прыгать под пулями на подножку? Этого Дудник не мог понять.

Последними к поезду прицепились два милиционера. В одном из них Дудник узнал Проню, который неожиданно ловко запрыгнул на подножку.

– Шустрый мент, – буркнул он себе под нос и оглянулся на Ванька.

Ванек осклабился: дуло его автомата было ненароком направлено на Дудника.

– Че те, дядя? – процедил Ванек.

– Ну что, Зверь, поиграем? – усмехнулся Дудник, заметив, как у Ванька побелели пальцы рук, сжимавшие оружие…

Дудник бросился в реку, когда увидел, как зомби, который сбил с ног Донского и приставил к нему автомат, вдруг упал. Не понимая, в чем дело, Дудник порыскал глазами и увидел человека, стрелявшего с подножки вагона.

– Уйдет сайгак! – зарычал он и кинулся в реку.

Вслед за ним побежал Ванька-зверь. Хорошие пловцы, они в считанные минуты переплыли реку и оказались возле едва ползущего состава.

Но как у поезда оказались Береза с Витьком, причем сухие, этого Дудник не понял. Правда, запасливый начальник дружины мог держать наготове и резиновую лодку.

Вот только Витек отстал и вдруг повалился в мох – не то подвернул ногу, не то схлопотал пулю.

– Эй, Береза, иди с хлопцем попрощайся! – крикнул Дудник начальнику дружины и встал на подножку.

Береза скосил глаза на лежащего Витька и резво вскочил на подножку.

– Некогда, Боря!

32

Когда переправлявшийся через ледяную речку Бармин увидел, что Донского подхватило и понесло течением, он сперва хотел вернуться, но, увидев Бормана, выбравшегося на тот берег, продолжил путь, осторожно балансируя на скользких камнях.

Как только Бармин ступил на землю, пес, до этого момента бегавший взад и вперед вдоль берега, помчался к железнодорожному полотну. Состав уже поравнялся с ними…

Бармин надеялся, что Донской не утонул и успеет заскочить на подножку. Вот и пес не рвался искать Глеба…

Когда Бармин подбежал к нему, пес встал на задние лапы, положив передние ему на грудь.

– Тоже хочешь смыться отсюда? Может, еще и лизнешь? – недоверчиво спросил он пса, и тот лизнул его в лицо.

Потом, вырвавшись из рук вездеходчика, пес легко сиганул на платформу, весело глядя на удивленного таким рекордным прыжком Бармина. Подняв с земли автомат, тот прыгнул на подножку следующей платформы…

Когда трое бегущих по берегу охотников открыли по нему огонь, Бармин длинной ответной очередью достал двоих из них. Но впереди вдоль трассы прятались за прибрежными валунами другие стрелки. Состав неминуемо должен был провезти Бармина мимо них.

Чтобы не стать мишенью, он продвинулся вглубь между вагонами, намереваясь спрятаться от пуль с другой стороны платформы. Но там его ждали. Первой же пулей пятнистый задел ему руку.

Как они там оказались?

Возможно, успели перебежать пути перед самым локомотивом…

Бармин сунулся назад, но тут его платформа поравнялась с валунами, за которыми сидели стрелки. Еще мгновение, и зомби в упор расстреляют его!

Лихорадочно ища место, где можно укрыться от неминуемой очереди, и не находя его, он отпрянул за стальной борт платформы – прямо под пули стрелков, засевших на болоте. Внутренне сжавшись и ожидая очередь в упор, Бармин зажмурился…

Через мгновение открыв глаза, он увидел, что пятнистые лежат под насыпью, причем одного из них засасывает трясина.

«Это Глеб постарался!» – радостно подумал Бармин.

Сидящие за валунами охотники так и не дождались Бармина. Решив, что перепутали платформу, они высунулись из укрытия и стали выискивать вездеходчика на следующей платформе, а Бармин, вернувшись из-за борта на подножку, выпустил в их спины очередь, держа автомат в правой руке. Рожок опустел, и Бармин бросил автомат.

Испытывая в левой руке боль от кончиков пальцев до подмышки, Бармин вскарабкался на темно-серую кучу руды и стал зарываться, загребая на себя дробленку здоровой рукой. Куски руды саднили кожу и больно давили на грудь.

Рядом на дробленке устроился пес, тревожно глядя то вперед, откуда к ним пробирались Дудник и Береза с Ваньком, то назад, где мелькала голова Донского, спешившего к ним на помощь.

В хвосте состава копошился еще кто-то.

Затяжной подъем кончился, и поезд начал разгоняться.

33

Дудник, державший помповик за поясом, прекрасно видел Бармина, который пытался зарыться в груду тяжелых камней. Но этот беглец мало интересовал его. Сейчас расстрелять этого беднягу ему ничего не стоило. Но ему нужен был тот, чью светловолосую голову он уже приметил за несколько вагонов отсюда.

Дудник чувствовал нутром: беготни больше не будет. После выполнения своей миссии он решил не возвращаться в Поселок. Эти поселковые были непредсказуемы.

Товарняк следовал на Материк, и Дудника это вполне устраивало. На нем он мог добраться до какого-нибудь цивилизованного населенного пункта, где была связь, а возможно, и транспорт.

Что ж, это было самым разумным в данной ситуации. Он не только экономил время, но и имел возможность отдать сразу все долги: сделать то, за что его в Москве, пожалуй, высекли б! Но Борис Дудник не мог отказать себе в маленьком нарушении регламента командировки. Не мог не пойти против всех! Иначе бы он перестал уважать себя.

– Эй, паренек! – крикнул Дудник, повернувшись к Ваньку, не сводящему с него пристального взгляда. – Вон ваш водила! Через два вагона отсюда!

– Где?

– Там, на платформе. Зарывается в камни. Дарю его тебе!

Зверь недоверчиво посмотрел на Дудника, потом оглянулся, ища глазами Березу, и ловко взобрался на кучу руды, глядя туда, куда указывал москвич.

– Есть! – воскликнул он. – Молодец, дядя!

– Иди, разорви его или раздави. Дудник насмешливо взглянул на Ванька.

– Порядок! – возле Дудника появился Береза, пряча рацию в сумку. – Летят! Вон они, видишь? – Береза ткнул пальцем в небо.

Дудник разглядел в небе черные точки.

– На этот раз без них разберемся, – мрачно заметил он и холодно посмотрел на улыбающегося Березу.

– Разберемся, Боря… А согласись, ты еще никогда так интересно не путешествовал! Хо-хо-хо! – захохотал Береза.

– Зря смеешься. Тебе отвечать за вертолеты и за бойцов! Ты виноват! Какую-то охоту организовал вместо того, чтобы пришить их! Да и мне мешал…

– Мешал? Ты преувеличиваешь, Боря. Я тебе не мог мешать, ведь ты здесь главный! Тебя прислали организовать поимку террориста, а я только помогал всеми силами и средствами. Смотри, сколько людей положили. А ты говоришь, я виноват… Не я, а ты! Всем будет ясно, что виноват старший. Я получил директиву оказывать тебе всяческое содействие. Так что слушаю и повинуюсь! Мы – люди маленькие, мы только исполняем приказы.

Зло прищурившись, Береза смотрел на Дудника. Его бледные губы растянула глумливая улыбочка.

– Ах вот ты о чем! – Дудник знал, что за спиной у него сейчас стоит Зверь и ждет команды своего хозяина.

– Да! Извини, если что не так, и за меня не беспокойся, – издевательски заговорил начальник дружины. – Березу обязательно наградят! Видал, каких бегунков он под твоим руководством накрыл! Кстати, это не ты им «стингеры» привез?

Дудник чувствовал, что начальник дружины что-то затевает, а хохол словно нарочно улыбался ему, мол, трепещи, куда ты от меня денешься!

Действительно, еще после первой неудачи с вертолетом у Березы уже созрел план – подставить Дудника. Всю дорогу он ломал голову: как с наибольшим театральным эффектом привести задуманное в исполнение. Требовалось нечто варварское, иезуитское, хитроумное и жестокое, чтоб било по нервам…

34

Бармина лихорадило. Рана была не слишком серьезная, и все же горела. Все тело вездеходчика разламывалось от боли. Он лежал на руде и мысленно подгонял поезд. Хотелось, чтобы они летели мимо холмов и черно-зеленых елей, не замечая времени и не зная остановки. Неужели они вырвались из этого ада?

Да, вырвались! Поезд идет все быстрее, медленно, но верно набирая скорость. Через сутки-другие он увидит дома и людей, которые живут на земле, не замечая тебя и ничего от тебя не требуя.

Где-то впереди – Бармин знал это – их ждала глухая тайга, и это было счастье.

Он не хотел думать о том, что в поезде вместе с ним едут охотники, которые непременно найдут его и убьют. Бармин чувствовал, что они где-то рядом. Чувствовал, но не желал думать об этом. Перед смертью ему хотелось только одного: чувствовать себя свободным.

– Загораешь? – услышал он над собой чей-то голос.

Ванька-зверь в полный рост стоял над ним. Как только он запрыгнул на платформу, Серый тут же бросился на него, но Ванек ударил летящего на него пса кулаком в морду и пинком скинул с поезда. Бармин страдальчески посмотрел на Зверя и ничего не ответил. Он сейчас боялся расстаться с последней иллюзией.

Усмехнувшись, Зверь начал носками сапог набрасывать на Бармина куски руды.

– Слушай, – заговорил Ванек, – а я ведь тебя зарою! Это мысль! Привезут эту руду на завод, начнут разгружать, а там ты с камнем во рту! Неплохо придумано? Открой-ка рот!

Ванек наступил Бармину на живот и, крепкими пальцами разжав ему рот, стал искать подходящий кусок. Он не боялся сейчас, что Бармин ударит его ногой или сбросит с себя. Он был слишком уверен в себе.

Наконец он нашел подходящий кусок и со всего размаху забил его в рот вездеходчику, разрывая рот, ломая зубы и в кровь сбивая десны. Видя, как Бармин бешено забил ногами, Зверь засмеялся и еще сильнее сдавил пальцами его окровавленное лицо.

– Готово! – крикнул Зверь, поворачиваясь к Дуднику. – Тебе нужна его голова?

Ванек был счастлив. Его рука, сжимавшая лицо жертвы, была вымазана в крови, и это особенно волновало его. Почувствовавший кровь Зверь не мог уже остановится. Он вытащил нож.

Донской стоял в десяти шагах от Ванька. Ему казалось, что он обязательно промахнется…

Зверь выбирал место для удара. Почувствовав на спине чей-то взгляд, он обернулся и уставился оловянными глазами на Донского. Ванек улыбался. Он словно говорил Глебу: подожди немного, и я примусь за тебя. Только не уходи далеко…

Глеб выстрелил.

Пуля действительно не задела Зверя, и он, запрокинув голову, засмеялся с каким-то утробным подвыванием, как, должно быть, смеялся бы волк, перекусивший горло охотнику.

Ванек не счел нужным прятаться. Ведь он был бессмертным!

Донской был уже готов поверить в это…

Отвернувшись от Глеба, Зверь вновь занес нож над головой Бармина, и Донской выстрелил, не целясь. Просто вздрогнул и нажал на курок. Пуля ударила бессмертному Ваньку в затылок. Боднув головой воздух, Ванек успел-таки по инерции ткнуть ножом в отливающие на сколах металлом куски руды и растянулся поверх Бармина.

И тут раздался выстрел. Пуля угодила Донскому в плечо. Выронив оружие, Глеб сполз на сцепку между вагонами. Глядя на бегущие перед глазами шпалы, он сползал все ниже. У него больше не было сил сопротивляться. Он знал, что сейчас все кончится, и был рад этому.

35

Увидев замертво падающего Зверя, Дудник нажал на спусковой крючок, но услышал тихий щелчок. Донской был перед ним как на ладони, и он не мог достать его. Выругавшись, Дудник повернулся к Березе. Начальник дружины ухмыльнулся и выстрелил в Донского. Террорист исчез между вагонами.

Береза и Дудник стояли у края платформы в трех шагах друг от друга.

– Все, Боря, наигрались! Пойми, хлопчик, кто-то должен за все это ответить. Я решил, что отвечать будешь ты. Так что будь здоров! – крикнул Береза и наставил на Дудника карабин.

Дудник словно ждал этого: он тут же прыгнул за борт платформы, рукой держась за ее край.

– Куда ты денешься, попрыгунчик? – захохотал начальник дружины. – Если Береза решил тебя схавать, значит, сиди и не рыпайся.

Прицелившись, он отстрелил московскому гостю палец, но тот так и не разжал руку. Береза прыгнул на край платформы, собираясь, приставив к голове Дудника карабин, вышибить из него мозги… Но из-за платформы его ударили тяжелым ботинком в грудь.

Потеряв равновесие, Береза упал.

Довольная ухмылочка еще не успела сойти с его губ, как над ним вырос смертельно бледный Дудник. Не давая Березе опомниться, он с размаху вмял ему в переносицу носок десантного ботинка.

Через долю секунды Береза умер.

Дудник стянул кровоточащую фалангу пальца платком, поднял карабин и стал пробираться к вагону, за которым упал подстреленный Донской.

Ему нужно было убедиться в том, что террорист мертв.

Глеб лежал животом на буферном стыке между вагонами, волоча ноги по шпалам. Нагнувшись, Дудник схватил его за куртку рукой, на которой теперь не хватало указательного пальца, и легко выдернул террориста наверх. Дудник был рад, что Донской не упал между вагонами, иначе его пришлось бы искать.

Тот был еще жив: дыхание его было частым и прерывистым, а губы бескровными.

Дудник приставил к животу Глеба карабин и несколько раз ударил его по щекам.

Донской открыл глаза.

– Сайгак! – насмешливо сказал ему Дудник.

И грянул выстрел.

36

Низко над локомотивом зависли вертолеты. Поезд замедлял ход.

Люди в пятнистой форме с автоматами осматривали вагоны.

– А кто они такие? – спросил помощник машиниста у внушительного молодца, стоящего у окна кабины, видя, как двое автоматчиков несли какого-то человека к вертолету. Вслед за ними шел милицейский сержант.

– Диверсанты.

– Ого, сколько много! Что они тут делали? Я тут прежде людей-то живых не видел, не то что диверсантов.

– Нападение на оборонный объект. Держи язык за зубами. Операция секретная. Подписывайте бумагу о неразглашении. Если кто из вас будет болтать… – пригрозил автоматчик, красноречиво глядя на испуганного помощника машиниста и его проснувшегося шефа.

– Не будет! Дураков нет! – глупо улыбаясь, заметил помощник. – Я ничего не видел и не слышал, а он вообще спал!

Вооруженные люди около часа собирали вдоль железнодорожного полотна трупы и грузили их в вертолеты.

– А это кто? У Березы такого не было! Откуда он взялся? – один из автоматчиков вопросительно посмотрел на своего товарища, копающегося в документах двухметрового покойника.

– На месте узнаем. Кстати, тебе фамилия Дудник ничего не говорит?

Поезд вновь набирал ход. Вертолеты исчезли с горизонта. Так и не просветлев, небо стало сереть.

Помощник машиниста устраивался лечь спать. Повернувшись на бок, он засомневался: а был ли этот десант автоматчиков? Не пригрезилось ли ему?!

Внезапно он услышал стук в дверь локомотива. Он хотел было пойти открывать, но тут до него дошло, что он не дома, а в летящем со скоростью ста километров в час локомотиве.

В окне показалась голова черного от грязи человека.

Помощник вскочил с лежака и стал искать что потяжелей, чтобы дать отпор диверсанту.

– Мужики, – с трудом разлепив окровавленный рот, простонал диверсант, вваливаясь в кабину, – дайте чего-нибудь на зуб.

– Так у тебя, гад, и зубов-то нет! – крикнул помощник машиниста, сжимая в руках монтировку.

Диверсант, шатаясь, прошел мимо помощника, сел в углу и заплакал, глядя на озадаченных машинистов счастливыми глазами.

– Вы на Материк? – спросил он.

– К бабам под бок! – ершисто ответил помощник машиниста, опуская монтировку.

В этом худом, измученном человеке даже при желании нельзя было разглядеть диверсанта. Так, обыкновенный привокзальный бомж.

– Неужели и я… тоже под бок, а, ребята? – бомж, глотая слезы, смотрел на машинистов.

– Ты в руде прятался, верно? Только не ври!

– А что?

– А то, что тут шмон был: автоматчики на вертолетах свалились, состав остановили! Если б тебя нашли, приняли б за диверсанта. Одного не пойму, зачем ты в вагонетку полез? Не мог, что ли, с нами договориться еще на станции, когда шла погрузка? Мы бы тебя, бичара, и так в кабину взяли… Что, надоело на помойках пайку с собаками делить?

– Да, решил к цивилизации перебраться!

37

Перевалив через гряду сопок, вертолет поплыл над тундрой.

– Бог мой, что это? – прошептал пассажир в милицейской форме и надолго замолчал, прильнув лбом к иллюминатору.

За черной грядой сопок открывалась широкая корытообразная равнина, в которой тяжело, как разлитая ртуть, лежал город, неожиданный, как обратная сторона Луны, и все же реальный, как Вавилон.

Вертолет резко снизился и летел сейчас над улицами, над мощными строениями из чугуна и серого камня, над гигантскими трубами, отфыркивающимися густыми дымами и паром.

Летчик специально вел машину прямо над городом, чтобы тот, кто смотрел теперь во все глаза на это чудо, потерял чувство реальности. Летчику хотелось поразить новичка неслыханным зрелищем – затерянным среди мхов и лишайников рукотворным миром из стали и бетона.

Вертолет сел на бетонные плиты небольшой вертолетной площадки.

Майор Богданов не выпал из реальности, не поддался волшебству «затерянного мира». Он лишь убедился, что интуиция его не подвела. Богданов мрачно размышлял о будущем, верней, о том, что будущего у него теперь нет.

Сколько эти люди дадут ему пожить?

Час? День? Неделю?

Побеседуют и поставят к стенке.

Теперь ему было ясно все: и почему начальство так долго тянуло с их отлетом в Заполярье, и зачем в самый последний момент им был придан этот Борис Дудник. Раз московские оперативники настаивали на поездке в Заполярье, надо было им предоставить такую возможность, чтобы отвести всякие подозрения. Но без присмотра отпускать их было нельзя. Тут и появился сверхсекретный Дудник – борец с терроризмом. Он-то и должен был убрать всех свидетелей. И Богданова с Ермаковым, и террориста, который наверняка знал какую-то тайну.

А смерть оперов можно было свалить на террориста…

Высокие московские чины были заинтересованы в том, чтобы мир ничего не узнал о Поселке и Объекте.

Но почему?!

Теперь Богданов видел почему…

Так что они с Ермаковым были еще в Москве приговорены, а здесь стали смертниками. Эх, лейтенант, лейтенант! Очень уж ты верил в закон! Верил, наверное, потому, что был слишком молод. Но ведь ты не один год работал в органах, чтобы знать, до каких кабинетов «меч карающий» достает, а в каких делается игрушкой для заточки карандашей.

И все же этому парню казалось, что начальству всегда виднее. Ермаков до последнего момента не хотел видеть очевидное, не хотел верить в то, что человек в милицейской форме может пойти против закона. Он ведь даже не сопротивлялся там, в УАЗе!

Так думал Богданов, глядя из-под насупленных бровей на вооруженных людей в пятнистых комбинезонах, суетливо бегающих по вертолетной площадке. Он опять вспоминал тот трагический момент посреди тундры…

Когда Богданов вышел из УАЗа и, шепнув лейтенанту, чтобы тот готовил оружие, направился к сержанту, Ермаков ему не поверил. И синие наколки на пальцах сержанта не вразумили Ермакова. Он даже не вытащил пистолет!

– Ты что, сержант?! – сердито крикнул Богданов рыжему, делая вид, что не понимает происходящего.

Лицо его было сердито.

Рыжий давно бы нажал на спусковой крючок, но в руках у майора не было оружия. И потом, сержанту хотелось понять, в самом ли деле этот московский опер такой идиот, чтобы не чуять, что запахло жареным.

– Каики тебе, сука ментовская! – тяжело ворочая языком, просипел сержант и усмехнулся.

– Потрудитесь выбирать выражения, сержант! – грозно сказал Богданов, идя ему навстречу и словно не замечая в руках рыжего автомат, и вдруг рявкнул: – Как стоишь перед офицером, урка гнойная?! К параше захотелось?

– Ах ты, мусор! – взвыл сержант и, размахнувшись, послал автомат прикладом в голову «мусора».

Нет, застрелить майора было бы слишком просто. Сержант хотел растоптать ненавистного опера.

Богданов неожиданно резво присел, и рыжий, толкнув прикладом пустоту, повалился на него.

Обхватив сержанта по-борцовски за пояс, майор стремительно рванул его на себя и провернулся с ним на сто восемьдесят градусов.

Рядовой, до этого момента с интересом наблюдавший за сержантом и майором, вздрогнул и нажал на курок, влепив очередь… сержанту в спину.

Лейтенант Ермаков открыл рот от удивления. Вместо того чтобы выстрелить в рядового, он распахнул дверцу УАЗа, и рядовой, только что расстрелявший своего товарища, в панике всадил Ермакову пару пуль в лоб.

Рядовой со страху перестрелял бы всех оставшихся в живых, и даже старшего лейтенанта Проню, лежавшего на полу УАЗа лицом вниз, но Богданов перехватил автомат у мертвого сержанта, мешком сползающего в мох, и открыл огонь. Рядового бросило на землю, и он открыл стрельбу по майору. Но Богданов, защищаясь мертвым сержантом, продолжал стрелять. Рядового не спас даже бронежилет.

Богданова и теперь мучил вопрос: мог ли он опередить рядового? Выстрелить прежде, чем тот выстрелил в лейтенанта? Нет, Ермаков был обречен…

Потом они ехали вместе с Проней. Старший лейтенант без остановки каялся, рассказывая Богданову о местных порядках и нравах. Он сообщил майору, что и сержант, и рядовой были специально командированы Березой. Они должны были уничтожить московских гостей. Предполагалось все потом свалить на террориста. Дудник должен был лететь в Москву один.

Богданов попросил Проню держаться за Березой. Береза гнался за террористом, а Богданову нужен был Донской. Наверняка он знал что-то важное или был свидетелем чего-то тщательно скрываемого.

Однажды на пути им попалась четверка вооруженных азиатов, бросившихся бежать от УАЗа. Майор приказал Проне догнать их, но те обстреляли машину.

Перепуганный Проня рассказал Богданову, кто это такие. Богданов не удивился, узнав, что это – «косые», «беглое мясо». Старший лейтенант рассказал, что косые должны были с ножами в руках добывать головы беглецов, а в конце охоты им самим предстояло стать дичью.

УАЗ продолжил преследование джипов Березы. А Проня все рассказывал майору о Поселке, о Березе, о зомби. Постепенно у Богданова сложилась довольно стройная картина: в Поселке существовал военный режим начальника дружины Березы, который охранял дальние подступы к Объекту. Жители поселка поголовно работали на Березу. Все несогласные с ним бесследно пропадали. Прилететь сюда было еще как-то можно, но обратного пути отсюда не было.

Если дальние подступы так охранялись, то что говорить о самом Объекте?

Что производилось здесь?

Обогащенный уран? Оружейный плутоний? Что?

Итак, возвращаться в Поселок было нельзя. И Богданов решил уходить в тундру. Проня вызвался бежать вместе с ним на Материк.

Старший лейтенант был искренен, когда вызвался помогать майору. Он говорил, что давно живет в Поселке на положении узника, что он смертельно болен и хотел бы в Москве рассказать все, что знает о Поселке и таинственном Объекте.

Проня даже заплакал от радости, когда они вдруг увидели поезд…

Но старшему лейтенанту не повезло. Когда Богданов начал двигаться к голове поезда, наблюдая за перестрелкой между беглецами и охотниками, Проня вдруг упал между вагонами. Шальная пуля достала его.

Дальше майор действовал в одиночку.

Он уже видел спину одного из беглецов. Кажется, это был Донской! Но тот вдруг упал на вагонную сцепку. Богданов стал свидетелем короткой стычки между Березой и Дудником. А когда Дудник вышел из безнадежной ситуации и убил начальника дружины, Богданов не полез с ним в открытую перестрелку и затаился.

Поезд остановился, над ними кружили вертолеты, а Дудник все еще держал бездыханного террориста за волосы, вглядываясь в его черты. Богданов выглянул из-за борта платформы и прицелился.

Дудник что-то почувствовал и замер. Не меняя положения, он медленно повернул голову, и глаза их встретились.

Дудник усмехнулся, а Богданов нажал на курок.

Потом майор подошел к своему бывшему начальнику; Дудник стеклянно смотрел в небо и скалил вставные зубы. Рядом лежал Донской.

Богданов приложил ладонь к шее террориста и послушал пульс. Донской был жив, и майор, вырвав из сумки Дудника бинт, стал перевязывать террориста.

Глеб стонал, к ним бежали автоматчики в пятнистых комбинезонах…

38

Вероника Николаевна ворвалась в кабинет Блюма.

Илья Борисович проворно вскочил с кресла.

– Пусть они все выйдут! – сухо сказала Вероника Николаевна.

– Но, Вероника, мы на работе, а не… – начал Блюм.

– Пусть они выйдут! – перебивая его, твердо сказала она.

– Ну, не волнуйся так, девочка! Конечно-конечно, они сейчас выйдут. Ты ведь ненадолго? Что у тебя? – Молодые люди вышли и плотно закрыли за собой дверь. Вероника Николаевна уставилась на Блюма огненным взглядом. – Девочка моя, не смотри на меня так! Ты во мне дырку прожжешь!

Илья Борисович попробовал обнять ее за плечи. Освобождаясь от объятий, женщина села в кресло.

– Это правда? – спросила она.

– Что правда, девочка? Что?! – Илья Борисович недоуменно пожал плечами.

– То, что… он здесь?

– Кто он?

– Глеб… Александрович Донской.

– Ну у тебя, девочка, и память! – захохотал Илья Борисович и, подойдя к Веронике Николаевне, вновь попытался ее обнять.

– Хватит, Илья! Так он здесь?

– Здесь, здесь твой студент! Ничего от тебя не скроешь. Подумать только, двадцать лет прошло! Знаешь, кто он теперь?

– Кто? – упавшим голосом спросила она.

– Террорист, девочка! На него всероссийский розыск объявлен. Хотел самолет взорвать! Вот так-то! Бомбист-террорист!

– Ну и пусть. Я все равно хочу взглянуть на него! – Глаза Вероники Николаевны умоляюще смотрели на Блюма.

– Исключено… Его, наверное, уже отправили на Большую землю.

– Брось, Илья! Никуда его не отправили! Думаешь, я не знаю, куда отсюда отправляют? Он ведь еще жив? Ведь жив, да? Я хочу посмотреть на него, только посмотреть! Ну что тебе стоит, Илья? – И она так посмотрела на Блюма, что у него мурашки забегали по спине.

– А не боишься, что он тебя съест?

– Умоляю тебя, Илья, прекрати!

Женщина вскочила с кресла. Лицо ее побледнело.

– Ну… хорошо, а что я за это буду иметь? – Илья Борисович хищно взглянул на Веронику Николаевну и облизнул ставшие сухими губы…

Положив руку Донского себе на плечо, Богданов тащил Глеба к дощатому сараю. Позади лениво брели трое автоматчиков в пятнистых комбинезонах.

– Только не затягивайте комель! – крикнул вдогонку автоматчикам Витек.

Он осваивался с ролью начальника дружины и был по-настоящему счастлив.

Во-первых, он в одночасье сделался местным царем взамен убывшего на тот свет Березы, а во-вторых, Ваньки-зверя тоже не существовало. Ванек теперь лежал в «братской могиле» – на дне шахты прииска Пионерский под трехметровым слоем ледяной воды вместе с Березой, Дудником и прочими любителями острых ощущений. Туда же должны были лечь сейчас московский опер и террорист.

Осторожный Витек, дальновидно имитировавший у железки травму ноги, не собирался оставлять этих двух свидетелей для охоты или гладиаторских поединков. Последнее сафари он до сих пор вспоминал с отвращением, как дурной сон.

Нужно было побыстрее покончить с ними и приступить к инвентаризации богатого хозяйства Березы.

Витек сидел на скамеечке у барака и, жмурясь на холодное солнце, смотрел на своих бойцов, которые, поставив приговоренных на край квадратной ямы, готовили оружие.

Солнце было благосклонно к Витьку: оно не слепило его, а светило в четверть накала. На нем даже появилась черная точка – пятно, символизирующее начало новой эры. Эры Витька.

Пятно росло, росло, и Витек расслабленно улыбался, ожидая коротких очередей.

Внезапно оно перекрыло солнечный диск, и Витек с удивлением отметил, что это вертолет.

Вертолет снижался. Казалось, он летел прямо на Витька.

– Этого еще не хватало, – пробурчал Витек и поднялся.

Вот-вот должны были прозвучать автоматные очереди, закрывавшие его прошлую жизнь, как ненавистный учебник…

Книга третья

ВЛАСТЬ ЗВЕРЯ

1

Бармину казалось, что теперь его счастье будет длиться вечно. Состав сутками простаивал в тупиках, неизвестно чего дожидаясь. Иногда к нему цепляли дополнительные вагоны и цистерны, чтобы через день-два на какой-то товарной станции отцепить.

Сколько они уже ехали? Неделю? Две? Три? Бармин не думал об этом. Долгими днями он лежал на промасленном лежаке в густом тепле, жевал что-то предложенное машинистами, спал, еще и еще раз переживая во сне последнюю охоту: в него стреляли, вонзали нож, а он жил и жил…

Чем дальше он удалялся от Объекта, тем острее чувствовал, как в нем, словно в древесной почке, шевелится былое, давно забытое, в любую секунду готовое выстрелить сочной зеленью жизни. Детство, школа, годы работы… Один за другим они всплывали со дна памяти, настойчиво заявляя о себе ощущением солнца, стоящего в зените. И еще – запахами, какими-то очень знакомыми.

Прошлое постепенно пробуждало Бармина от летаргии, которой ему казалось теперь пребывание в Поселке. Цепко схватив за шкирку, оно тащило его из черного омута настоящего, тащило к жизни, той самой, из которой он выпал более десятка лет назад. Его везли на Материк, и он желал вычеркнуть последние десять лет из автобиографии, замарать их чернильными пятнами…

Жизнь была прекрасна: она играла перед глазами, как бриллиант. Бармин спешил в прошлое. Поезд вез его к прежней, казалось, навсегда почившей жизни, теперь неожиданно задышавшей в нем. Глядя на летящие мимо верхушки деревьев и стоящие в окне облака, Бармин блаженно улыбался. Жизнь в его сознании теряла свои реальные очертания, стыдливо пряча за спину окровавленную заточку и представляя веселую оперетту с жизнерадостными кутилами с перьями на шляпах. Бармин потерял ощущение реальности… И это его подвело.

На первой же крупной станции он выбрался из своего логова: нужно было размять кости, посмотреть на живых людей и заглянуть в привокзальный буфет – помощник машиниста выделил ему сумму на бублики и бутылку. Поглощенный созерцанием цивилизации Бармин впал в безвременье… и отстал от поезда с бубликами и бутылкой водки в кармане.

Он и представить себе не мог, что машинисты не дождутся его возвращения. Минут десять он с удивлением смотрел вслед ползущему составу и на полном серьезе ждал, когда машинисты, хватившись Бармина, остановят поезд.

Но поезд, вильнув последним вагоном, исчез с горизонта.

Реальность вернулась к Бармину, когда он, не обращая внимания на растущую в душе тревогу, отправился в здание вокзала искать ночлег.

Самые укромные места были заняты бомжами, и Бармин, съев бублики, устроился на крайней скамейке в зале ожидания.

Если бы только он был прилично одет и побрит! Но на нем были попахивающие кочегаркой лохмотья, а всклокоченные, спутанные волосы придавали ему вид закоренелого бродяги.

В третьем часу ночи к Бармину подошел милиционер. Выяснив, что перед ним человек без паспорта – паспорт остался в Поселке, в сейфе у Березы, – сержант повел Бармина в комнату милиции.

Стражи порядка не верили ни одному слову Бармина и только покатывались со смеху, особенно когда он рассказывал о царской охоте. Обыскав его и сняв с груди мешочек со слитком, Бармина отвели в «холодильник» – камеру, где, привалившись друг к другу, уже сидели двое привокзальных синяков.

Синяки накануне выпили чего-то непотребного и едва не умерли, до смерти перепугав вокзальную публику стонами и предсмертным хрипом. Теперь они возвращались к жизни, и их выкручивало, как перчатку, наизнанку. Сидя на нарах и ежась от холода, Бармин слушал стоны синяков и не мог заснуть.

– Мы где? – сипло, как фановая труба, спросил один из них.

– Дома, в ментуре, – ответил Бармин.

– А-а! – страдальчески простонал синяк. – Уже день или еще ночь?

– Ближе к утру.

– А-а! – еще жалостливее застонал несчастный. – Значит, еще будет!

– Что будет?

– Паша Шкуродёр! Шкуру спускать будет. Ты что, в первый раз здесь?

– Я тут проездом, – ответил Бармин.

– Это все равно… Он со всех спускает, чтобы взбодриться под утро. Потом сложит всех штабелем в УАЗик и отвезет на пустырь или на городскую свалку. Там каждому добавит. Профилактика!

– А как ментовское начальство на это смотрит?

– Ты наивняк! Откуда ты такой? – болезненно морщась, усмехнулся синяк.

– Из тундры. Больше десяти лет цивилизации не нюхал!

– Э, парень, тебе в другую сторону! Тут не цивилизация, а скотобойня. Охо-хо! – застонал он. – Волки овец режут…

– Волки? – усмехнулся Бармин.

– Да, те, кто с бабками. От барыг до прокуроров… Готовь бока. Зубов у тебя не наблюдается. Значит, обойдешься малой кровью!

Синяк сипло засмеялся: заквохтал, забулькал и вдруг зашелся мучительным кашлем.

За дверью раздались торопливые шаги, в замочной скважине заскрипел ключ. Дверь открылась, и под низким сырым потолком нарисовалась мрачная физиономия того самого сержанта, который привел Бармина в комнату милиции.

– Доброе утро, Пашенька! – проблеял синяк, сладко улыбаясь.

– Заткни пасть, плесень! – крикнул Пашенька и ткнул пальцем в сторону Бармина. – На выход!

Напротив Бармина за столом сидел лейтенант милиции и крутил в руках Эталон. Позади стоял Паша Шкуродер и по-бараньи смотрел выпуклыми бесцветными глазами на странный металл, который так взволновал его начальника. Дежурный офицер, поднеся слиток к лампе, прищелкивал языком.

– Откуда это у тебя? – спросил он Бармина.

– Не помню. Друг подарил. Амулет от порчи.

– Понятно, – хитро улыбнулся лейтенант. – А вот тут значки нацарапаны. Это что такое?

– Магические символы. Я же говорю: амулет.

– Так, – офицер встал и посмотрел на Шкуродера, – выйди пока. Я тебя позову.

Шкуродер подозрительно посмотрел на слиток, потом перевел взгляд на Бармина.

– Не, я лучше останусь. А то как бы этот бычара не того!

– Я сказал выйди, значит выйди! – голос офицера зазвучал угрожающе. Однако, чувствуя тупое сопротивление Паши, офицер сменил тон на примирительный. – Иди, дорогой, если что, я тебя кликну. Не бойся, твое от тебя не уйдет! – для убедительности крикнул лейтенант вдогонку Шкуродеру. – Это ведь платина, верно? – почти шепотом обратился он к Бармину, когда они остались вдвоем.

– Да ну! – воскликнул Бармин.

– Как же «да ну»? Вот тут и химический символ платины нацарапан. Я ведь, милый мой, химию изучал, и не только в школе! Так что не темни, колись!

– Что вы хотите услышать?

– Хочу узнать, где ты это спер! Может, там еще есть, а? Подумай хорошенько, а то у моего Паши руки чешутся. Особенно на новичков! И не старайся парить мне мозги! Выбирай: или правда, и тогда можешь валить отсюда на все четыре стороны, конечно, оставив слиток мне на память. Или вранье, и тогда я отдаю тебя сержанту: он сначала колонет тебя, а потом вытащит все, что у тебя есть вот тут, – офицер постучал Бармина пальцем по лбу и улыбнулся. – Извини, такая уж у нас работа. Нравится тебе мое предложение?

– Значит, если я вам скажу, где взял, вы меня отпустите?

– Конечно! Только сначала съездим туда, проверим. А вдруг ты врешь? Где это?

– В Заполярье!

– Значит, не договорились… – Лейтенант устало покачал головой. – Ну, готовь задницу, милый!

В этот момент в комнату ворвался Паша. Глаза его горели, губы дрожали.

– Без меня – не выйдет! Я этого бычару с лавки сдернул, значит, слиток мой! – сказал он дрожащим голосом лейтенанту.

– Не шуми, Паша! – досадливо поморщился лейтенант. – Кто ж против? Я и не собирался без тебя! – Он вышел из-за стола и что-то прошептал подчиненному на ухо.

Паша угрюмо выслушал офицера и, зыркнув на Бармина, в свою очередь что-то зашипел начальнику. Видимо, у него был свой план действий.

Бармин вздрогнул, на лбу и щеках выступила испарина: он понял, что эти волки непременно задерут его, чтобы он никому уже не рассказал о слитке…

Милиционеры затихли. По всему было видно, что они договорились и распределили роли. Бармин, до этого момента смотревший в пол, рывком вскочил и, схватив стул за спинку, швырнул его в застывших от удивления милиционеров. Воспользовавшись их замешательством, он зажал в ладони слиток и, перекатившись через стол, выскочил в коридор. Там он с разгона налетел на дверь и выбежал в зал ожидания.

Здесь было довольно оживленно: публика двигалась к перрону, слушая информацию о прибывающем поезде. Юркнув между чемоданами, Бармин вылетел на перрон. С десятисекундной задержкой в зале ожидания появились оба стража порядка, размахивая пистолетами и грубо расталкивая пассажиров. Увидев спину убегающего, милиционеры кинулись следом.

Нет, Бармину было от них не уйти. Это понимали и милиционеры, и он сам. Шкуродер пылал яростью: стул угодил ему ножкой в лицо. Теперь у него были все основания разобраться с синяком.

Тихонько посвистывая, локомотив катил вдоль перрона. Бармин, шныряя между пассажирами и тележками, петлял как заяц. Паша уже дважды хватал беглеца за шиворот, но всякий раз под ноги подвертывались чьи-то узлы или дети, и он упускал добычу.

Тепловоз пронзительно загудел, призывая к порядку толпящуюся на перроне публику, и Бармин, чувствуя на затылке горячее дыхание Шкуродера, неожиданно шарахнулся прямо под чугунные колеса локомотива.

Пассажиры дружно вскрикнули и замерли, а Бармин перелетел на другую сторону полотна, чувствуя на спине мурашки от легкого прикосновения горячей стали.

Оставленный с носом Паша разразился отборным матом.

Отставший от Паши офицер имел время, чтобы повторить маневр Бармина, но не решился. Он понимал, что беглый рано или поздно упадет к его ногам, моля о снисхождении…

2

Навалившись на холодное железо грудью и упираясь ногами в дробленую породу, Богданов толкал перед собой вагонетку. По стенам туннеля обильно сочилась влага, с низких сводов текло прямо за шиворот: ледяная вода струйками скатывалась по разгоряченной спине, постепенно согреваясь.

Богданов уже научился терпеть усталость и не обращать внимания на сырость… Тот, кто, обессиленно привалившись к нему плечом, сейчас едва переставлял ноги, был плохим помощником. Этот кореец скорее держался за вагонетку, чем толкал ее вперед. Время от времени он заходился надсадным кашлем, словно выталкивал из груди колючего ежа, причинявшего ему боль и никак не дававшего отдышаться.

Изо дня в день Богданов только и делал, что толкал вагонетки, тупо глядя себе под ноги. Толкал, не обращая внимания на скрючившихся у стены рабов, не могущих больше самостоятельно двигаться и ждущих, когда их поволокут в дальний конец шахты, чтобы избавить от неподъемного груза жизни.

Майор потерял счет суткам. Здесь, под землей, где жила и трудилась бригада штрафников, не было дневного света. Утром после провального, как пропасть, сна, напоминавшего похмельное забытье, им раздавали скудную еду и меняли аккумуляторные лампы. Встать сразу было невозможно. Тело разламывалось от боли, а суставы ныли так, словно их накануне выламывали. Но Богданов вскакивал первым.

Штрафники неукоснительно следовали распорядку дня и беспрекословно подчинялись приказам надсмотрщиков – охранников Промзоны, угодивших в забой за какие-то собственные провинности. Эти ребята были обозлены на судьбу и потому по-звериному жестоки.

При малейшем нарушении режима надсмотрщики стремились отыграться на несчастных: они долго с сопением и уханьем избивали провинившегося – спускали пар. Потом его лишали пайки. При этом наказанный должен был работать наравне с остальными и выполнять норму. В противном случае его волокли в одну из рассечек и минут через двадцать возвращались обратно, неся с собой его одежду.

Первый раз Богданову досталось от охранников, когда один из них – какой-то мокрушник, скрывавшийся на Объекте от всероссийского розыска, – узнал, что Богданов майор милиции.

Без всякого повода он принялся избивать мента прикладом своего автомата. Охранник ждал, что мент, защищаясь, хотя бы оттолкнет его. Оттолкнет и тут же получит пулю. Но Богданов упал навзничь и, ударившись головой о камень, потерял сознание. Подбежавшие охранники едва оттащили от него мокрушника – не дали кончить легавого. С бригады требовали выполнения плана проходки, а Богданов был здесь лучшим работником: заменить его у вагонеток было некем.

Второй раз майору досталось после того, как он не смог подняться утром с нар. Накануне он трудился за двоих: его напарник – бледный подросток – умер в самом начале смены, и стремящийся во что бы то ни стало выполнить норму майор, кажется, надорвался…

Уже не раз майор закрывал глаза соседям по нарам и потом делил с остальными, еще живыми, пайку мертвеца. Здесь, среди холода, смерти и постоянного мускульного напряжения, не было ни друзей, ни врагов. Каторжный труд раздавил в людях все человеческое, выжав из них сострадание, жажду справедливости, таланты и пристрастия. В них не осталось даже ненависти. Только животное желание – пожить, похрипеть хотя бы еще -смену и потом провалиться в черную пропасть небытия.

Почти все они были уже законченными доходягами. Некогда прямые спины их теперь не разгибались, а если б и разогнулись под воздействием какой-то внешней силы, то непременно треснули бы в позвоночнике…

Богданов чувствовал, что долго не протянет. Эта рабская жизнь во тьме постепенно убивала его. Но все же она была лучше ямы на Пионерском, на край которой его однажды поставили.

Тогда их с Донским спас вертолет. Сам Илья Борисович просил за них, правда, только за Донского. Когда же окончательно выяснилось, что о Богданове речь не шла и его можно бросить в шахту к остальным потерпевшим, с Объекта прибыла комиссия, расследовавшая похождения Березы, и о Богданове на время забыли.

Когда о результатах охоты, которую Береза устроил в тундре, сообщили Блюму, тот пришел в ярость. Он, конечно, кое-что слышал об этих охотах, но относился к ним как к досужим выдумкам. Теперь «досужая выдумка» оказалась реальностью, которая поставила под удар дело Блюма.

Перепуганные дружинники всю вину за бойню в тундре хором валили на своего мертвого начальника. И все же всем им пришлось попотеть и раскошелиться. Наказывать Илья Борисович предпочитал денежными штрафами и потому слыл гуманистом.

Богданова под шумок купил у Витька один из членов комиссии, курировавший добычу сырья в шахтах Объекта. Оценив физическую силу майора, он заверил, что засунет мента с глаз долой поглубже под землю. Так засунет, что никто об этом и не узнает. А если о Богданове спросят, можно указать на общую яму.

– Не бойся, Витя, этот опер через недельку сам загнется! – говорил довольный «куратор», хлопая начальника дружины по плечу и рассматривая майора, как лошадь на ярмарке.

– Да все сразу увидят, что это не косой! – воскликнул Витек.

– А он у меня из-под земли носа не высунет! В моем хозяйстве организуется бригада штрафников, которая живет и трудится, не выходя на поверхность! – подмигнув, сообщил «куратор». – Что нам важно, Витя?

– Не знаю,

– Кубометры, родной! Зачем же таких орлов отпускать на небо? Из них надо эти самые кубометры выжимать! Понял? Привезешь мне его на днях…

– А по мне решение комиссии уже есть?

– Не бойся, в обиду тебя не дадим. Ты нам еще понадобишься…

Кореец снова закашлялся. Прижав руки к груди, он упал на колени и уперся лбом в вагонетку.

– Юра, положи руки в вагонетку и попробуй повиснуть, – сказал Богданов. – Я буду сам толкать. Ты только перебирай ногами. Нельзя останавливаться! Охранник близко!

– Нет, не могу. Я останусь, – отрывисто говорил кореец, отхаркиваясь кровью. – Здесь нет воздуха! – в отчаянии закричал он и вновь разразился кашлем.

Богданов поднял корейца за плечи и погрузил его в вагонетку. Кореец захрипел, уткнувшись лицом в куски руды. Смена заканчивалась, и кореец, мог потерпеть…

Держа на коленях котелок с кашей, Богданов кормил лежащего на нарах корейца, отталкивая руки тех, кто норовил стянуть с груди корейца четвертину хлеба. Замотанные до запястий обрывками тряпок руки доходяг с раздутыми фиолетовыми пальцами плетеобразно свешивались к коленям, а плоские лица, обтянутые пергаментом желтоватой кожи, выражали тупое безразличие ко всему происходящему. Казалось, еще немного – и они должны обратиться в двуногих животных, равнодушно поедающих друг друга.

Среди этих полулюдей-полуживотных выделялись майор и азиат высокого роста, широкий в кости, с огромной круглой головой. Богданов не знал его имени.

Доходяги сторонились высокого, пряча от него хлеб и стараясь побыстрей выпить похлебку из миски. К нему никогда ни за чем не обращались. Он был вдвое больше любого и беззастенчиво пользовался этим своим преимуществом.

Когда Богданов появился в штрафной бригаде, ушкуйник попытался завладеть его хлебом. Он подкрался к майору сзади и ткнул его кулаком в затылок. Богданов упал, разливая суп и выпуская из рук пайку. Открыв глаза, майор увидел, что его хлеб держит во рту узкоглазый с низким лбом питекантропа. При этом питекантроп выгребал ладонью из миски майора вермишель с перловкой.

Никто из штрафников, у раскаленных печек пивших через край миски суп и вминавших в рот сырую пайку, не обращал на это внимания.

Майор подсечкой сбил ушкуйника на землю. Потом поднялся и ударом в челюсть оставил его в лежачем положении до конца обеда… После этого азиат, с тупым упорством несколько раз пытался отнять у майора еду, однако натыкался на стальные кулаки Богданова.

Скоро майор понял, что ушкуйник – обыкновенный идиот. Информация не держалась в его огромной голове, и никакие условные рефлексы у него, похоже, не вырабатывались. Увы, гигант был безнадежней собаки Павлова…

3

Бармин терся на городском рынке, опасливо озираясь по сторонам и ища укромное место. Он спиной чувствовал, что волки уже вышли на охоту и кольцо вокруг него сжимается. По дороге сюда он стал свидетелем того, как выскочившие из машины милиционеры схватили какого-то оборванца и, отходив дубинками, затолкали в машину.

Бармина поразило количество нищих и бомжей в городе. И при этом на каждом углу – на каждом фонарном столбе! – были приклеены фотографии аккуратно причесанных кандидатов в депутаты. Особенно выделялся какой-то молодой и зубастый. Его цветные портреты были огромны, как портреты вождей на пролетарских демонстрациях.

«Немного смахивает на Березу! – подумал Бармин. – Что-то березовское в нем есть. Пожалуй, взгляд… »

Остатки денег машинистов и бутылку водки из его карманов выгребли в комнате милиции, и теперь он жадно, как дворняга, поглядывал на колбасы и копченую рыбу, шагая вдоль рыночных рядов. Какая-то сердобольная старуха протянула ему яблоко.

– Спасибо, бабуля, – поблагодарил Бармин, – но мне кусать нечем…

В этот момент на рыночную площадь въехала милицейская машина. Завизжала сирена. Бармин заметался вдоль рядов. К воротам он не успевал: в открытых дверях уже мелькали фуражки.

Сирена испугала не только Бармина. Какие-то кавказцы бросились в подсобное помещение рынка, что-то гортанно крича. Бармин кинулся следом за ними.

Кавказцы бежали узким коридором, заваленном мешками с овощами. Они знали, куда бегут. Наконец остановились в полутемном помещении. Один из кавказцев подошел к двери и щелкнул задвижкой, потом осторожно открыл дверь на улицу и выглянул. И тут же кто-то ударил его кулаком в лицо. Кавказец повалился на своих товарищей.

Дверь распахнулась, и в помещение вошли Паша Шкуродер с милиционерами.

– Попался бычара! – торжествующе зарычал он, заметив позади кавказцев Бармина. – Стоять!

Кавказцы прижались к стене и смотрели то на милиционеров, то на Бармина, неизвестно откуда здесь взявшегося.

– Ну что, чернота, обделались? – спросил Шкуродер кавказцев. – Считайте, что вам сегодня повезло. Мне вот этот бычара нужен! – Шкуродер кивнул на Бармина. – Слиток у тебя? Щас посмотрим! – Шкуродер вразвалочку подошел к Бармину и приставил дубинку к его щеке. – Ну, где? Давай сюда!

– Что за слиток? – обнажая золото зубов, спросил стоявший рядом с Барминым кавказец.

Бармин покосился на кавказца и небрежно бросил:

– Платина.

– Чистая? – удивился золотозубый.

– Чище не бывает!

– Молчать! А ну, вон отсюда!

Толкая друг друга в спину, кавказцы поспешили удалиться. Только золотозубый на мгновение задержался, зачарованно глядя на роющегося в карманах Бармина, но Паша зыркнул на золотозубого, и тот исчез.

– Ребята, – обратился Паша к милиционерам, – подождите на выходе. Нам с синяком потолковать треба… – Шкуродер прикрыл за ними дверь. – Вот ты и приплыл, бычара! Ну, давай слиток! Облегчайся!

Бармин молча оценивал грузноватого Шкуродера: сто восемьдесят пять на сто двадцать. Да там, за дверью, еще двое с дубинками. Нет, ничего не выйдет…

Паша протянул руку, и Бармин вытащил из кармана слиток. Не беря слиток в руки, Шкуродер вдруг ударил Бармина дубинкой поперек лица. Тот взвыл и прижал кулаки к ушибленному носу, потом согнулся пополам. В этот момент за спиной у него раздался глухой бутылочный звук, и Паша Шкуродер, перевалившись через Бармина мешковатым телом, ударился головой о бетонный пол.

Чьи-то сильные руки крепко схватили Бармина.

Отняв кулаки от измазанного кровью лица, он увидел перед собой золотозубого.

– Покажи слиток! – прошептал золотозубый. Бармин разжал кулак. – Еще есть?

Бармин посмотрел на распластанного у ног Пашу, потом на золотозубого и прошептал:

– А сколько надо?

Кавказцы везли Бармина на заднем сиденье автомобиля куда-то на окраину. Даже в теплом салоне его знобило. Он сидел между кавказцами, которые без умолку переговаривались между собой.

В квартире, куда его привели, было три комнаты. В двух на полу были свалены нераспакованные товары: видеотехника, куртки, консервы.

Золотозубый выгнал двух молодых женщин, вышедших навстречу мужчинам в длинных халатах и тапках на босу ногу. Те попробовали было возмутиться, но золотозубый так гаркнул, что те, молча собравшись, покинули квартиру.

Бармина посадили за стол. Двое молодых кавказцев, одного из которых звали Мансуром, а имя второго парня с хищным тонким лицом и бешеными глазами не произносилось, открывали консервные банки. Золотозубый, грузный мужчина лет сорока пяти, – без сомнения, главный здесь – взялся за бутылки. Прежде чем расспрашивать «бычару», его решили прилично угостить.

– Не стесняйся, джигит! Наш дом – твой дом! Пей, кушай на здоровье!

Бармина откровенно хотели напоить, а он налегал на лососину и колбасу.

– Слушай, дорогой, почему слиток такой маленький? Почему не килограмм?

– Какой есть, – отвечал Бармин, как бы невзначай поглядывая по сторонам и оценивая обстановку.

– Слушай, брат, где ты его взял? – обняв Бармина за плечи, спросил золотозубый.

– Есть место!

– А много там таких? – Золотозубый подбросил на ладони слиток. – Три, пять, сто?

– А-а! – Бармин пьяно погрозил золотозубому. – Все хочешь знать!

– Нет, брат, кроме шуток?

– Мне хватит!

– Можно я возьму посмотреть? – Золотозубый сжал слиток в ладони и вопросительно уставился на Бармина. Бармин, налив себе еще стопку, пожал плечами. – Вот и хорошо, пей, кушай, будь моим гостем! – золотозубый похлопал по плечу пьяно качающего головой Бармина…

Кавказцы посреди комнаты о чем-то спорили, отчаянно жестикулируя. Золотозубый зло выговаривал одному, чье имя не произносилось. Тот бросал в сторону Бармина хищные взгляды и пытался оттолкнуть золотозубого. При этом Мансур хватал их за руки, стараясь примирить.

Хищник вышел из комнаты и вернулся с ремнями в руках. Голова Бармина уже лежала на столе, глаза были закрыты. Парень бросил ремни на стол и, раздувая ноздри тонкого носа, уставился на сопящего гостя.

– Эй, друг, – обратился к Бармину золотозубый. – Эй, проснись, дорогой, хватит спать!

Он легонько ударил Бармина ладонью по щеке. Бармин замычал.

К столу подошел хищник. Схватив Бармина за волосы и приподняв его голову над столом, он наотмашь ударил его по скуле. Бармин боднул головой воздух, открыл мутные глаза и тут же засопел, причмокивая. Парень принялся хлестать Бармина по лицу, но тот только мычал и пьяно мотал головой.

– Нажрался! – злобно изрек безымянный и, сверкнув глазами, замахнулся.

– Но! – крикнул золотозубый и схватил его за руку.

Хищник отошел, а золотозубый, взяв Бармина под мышки, пересадил его, бесчувственного, в кресло. Мансур ловко прикрутил руки Бармина ремнями к подлокотникам. Потом посмотрел на ноги гостя. Золотозубый махнул рукой: мол, не надо. Бармин не проснулся и после этого: свесив голову на грудь, он еще громче засопел, периодически всхрапывая.

Кавказцы сели ужинать. После бесконечных споров и ругани они наконец поднялись из-за стола и, удостоверившись, что гость спит, вышли из комнаты, погасив свет.

Золотозубый направился в комнату, где штабелями были сложены коробки с телевизорами и магнитофонами. Не раздеваясь, он повалился на кровать и перед тем, как заснуть, сунул руку в. карман. Нащупав слиток, блаженно улыбнулся и закрыл глаза.

Мансур отправился на кухню и включил телевизор. Безымянный, хлопая себе по ладони лезвием выкидного ножа, долго ходил вокруг Бармина, мерно свистящего и вздымающего грудь вместе с покоящейся на ней головой.

Допрос был назначен золотозубым на завтра, но хищнику хотелось взяться за дело прямо сейчас. Кровь закипала в его жилах при одной мысли о том, что знает этот синяк…

До трех часов в квартире кавказцев горел свет. Наконец он погас везде, кроме коридора и кухни, откуда раздавалось шипение невыключенного телевизора.

Бармин давно открыл глаза. Он не шевелился, привыкая к темноте и прислушиваясь. Наконец шум невыключенного телевизора убедил его, что хозяева заснули.

Стараясь не скрипеть, Бармин, качнувшись вперед всем телом, встал. Кресло оказалось у него на спине. Согнувшись, он мелкими шажками приблизился к столу. Там среди грязной посуды и открытых банок должен был лежать перочинный нож, оставленный одним из кавказцев. Бармин помнил это и теперь пытался отыскать его среди посуды.

Нож лежал в салатнице. Бармин взял его зубами и, тяжело дыша, вместе с креслом вернулся на прежнее место.

Ремни, которыми были накрепко прихвачены руки Бармина, оказались собачьими ошейниками, утыканными металлическими заклепками. Несколько минут он пытался надрезать их, но лезвие натыкалось на сталь. Изо рта Бармина потекла кровь. Он распрямился, чтобы передохнуть и отдышаться. Под ножками кресла скрипели половицы, и он боялся, что разбудит хозяев.

Ему все же удалось надрезать верхний слой одного ремня. Бармин напряг стянутую руку, и тот лопнул.

Бармин мял и покусывал затекшую руку, а когда наконец мурашки побежали от запястья к пальцам, с болью обретавшим чувствительность, разрезал второй ремень.

Кавказцы недооценили Бармина. Ему удалось сыграть роль пьяного. Теперь нужно было бежать.

На цыпочках подойдя к двери, Бармин выглянул в коридор. На кресле перед входной дверью раздувал ноздри хищник.

Кавказец спал, вытянув ноги и откинувшись на спинку. Было заметно, как на его мускулистой шее бьется синяя жилка. Бармин до боли сжал рукоятку ножа…

Нет, даже под страхом смерти он не мог этого сделать. После последней охоты в Бармине что-то надломилось; ушло что-то звериное, прежде двигавшее им в критических ситуациях. Теперь он скорей подставил бы себя под нож, чем вогнал его меж ребер противнику.

В кухне за столом перед включенным телевизором спал Мансур. Но Бармину нужен был золотозубый. Перешагнув через ноги безымянного, Бармин крадучись пробрался в комнату, откуда слышался храп, перекрывавший шум телевизора. Колыхаясь жирным брюхом, золотозубый улыбался во сне.

Бармин пошарил на тумбочке и покрывале рядом с золотозубым, потом перевел взгляд на храпящего. Он понял, что слиток в кармане – там, под ладонью золотозубого.

Нет, завладеть слитком, не разбудив хозяина квартиры, не получалось. Значит, надо было уходить. Без слитка. Этот кусок металла был причиной всех бед, свалившихся на Бармина в последнее время, Однако он же теперь и выручил его…

«Со слитком меня в порошок сотрут! Но и без него тоже, – подумал Бармин. – Думаю, вся местная милиция теперь мной занимается! Да и кавказцы устроят охоту. Эти ребята за презренный металл башку любому отрежут! А что, если рвануть прямо… Это все же шанс для меня, дело-то государственной важности! Но там без слитка мне не поверят! Значит, надо его брать!»

Он вернулся в комнату, приоткрыл балконную дверь и вышел на холодный воздух. Нет, прыгать с девятого этажа он не собирался. Но вот влезть на крышу!

Встав на перила и стараясь не смотреть вниз, Бармин дотянулся до балкона десятого этажа. Он должен был еще подтянуться на руках и, раскачавшись, каким-то образом зацепиться ногами за перила… Это был единственный путь из «кавказской» квартиры. Но хватит ли сил? Там, наверху, можно разбить оконное стекло и, пользуясь паникой, прорваться на лестничную площадку. Хорошо, если в той квартире не окажется мужчин…

Он вновь стоял перед золотозубым. Тот повернулся набок, но руки из кармана не вытащил. Бармин вспомнил, что оставил балконное окно открытым, и теперь холодный воздух мог разбудить хищника. Нужно было брать слиток и уходить через балкон. Золотозубый тем временем сладко причмокивал.

«Интересно, что ему сейчас снится?» – думал Бармин, заворачивая в полотенце хрустальную вазу.

Странно, он не испытывал к кавказцам, наверняка решившим поступить с ним так же, как привокзальная милиция, никаких злобных чувств. Вот и золотозубому, с веселой улыбкой снявшему бы с него голову при первом удобном случае, Бармин не хотел причинять вреда.

Склонившись над золотозубым, Бармин потрепал его по щеке и прошептал:

– Вставай, брат!

Тот открыл глаза. Увидев улыбающуюся физиономию гостя, он резко оторвал голову от подушки и хотел уже закричать, но Бармин тут же успокоил его ударом по затылку. Золотозубый нырнул носом в подушку. Смахнув со лба выступившую испарину, Бармин склонился над кавказцем. Тот не шевелился и едва слышно дышал. Бармин вытащил у него из кармана слиток и выглянул в коридор.

Безымянный ежился и беспокойно водил головой, чувствуя идущий от балконной двери холод. Казалось, сейчас он проснется. Словно поймав эту мысль, парень открыл глаза, глядя перед собой во мрак комнаты: там сейчас должен был находиться «синяк»…

4

Кореец задыхался и не мог есть даже с помощью майора. Каша из котелка корейца пролилась: ее остатки текли у него по подбородку и шее. К собственной каше Богданов пока не притрагивался: он выпьет ее в последний момент, когда начнут собирать посуду. Выпьет как все доходяги – через край.

Майор понял, что кореец не доживет и до утра. Значит, завтра ему толкать вагонетку в одиночку.

– Хлеб мой себе возьми, Сережа, – прошептал кореец, не глядя на Богданова. – Ни с кем не делись. Завтра у тебя трудный день.

– Ну-ну, – Богданов похлопал корейца по руке. – Сам съешь пайку, когда отлежишься. Этот кашель от сырости!

– Пусть от сырости, – слабо улыбнулся кореец. – Жаль, не дожил до конца. Ведь скоро конец! Все, нет больше руды!

– Как нет? А что ж мы возим?

– Пустую породу. Я знаю.

– А почему до сих пор не прекратили добычу? Зачем пустоту долбить? – Богданов вопросительно посмотрел на корейца.

– Так сразу не разберешь, где руда, а где шлам. Они там, наверху, сырье не анализируют. Дробят и сразу – в печь. Потом по выходу металла судят о том, есть руда здесь или нет. Вот увидишь, этот участок скоро закроют.

Богданов снял с себя суконную рабочую куртку с номером и накрыл корейца поверх одеяла. Его куртка была сухой, а куртку корейца следовало просушить. Майор встал и сунул ее себе под мышку.

– Ты пока поспи, а я твой хлеб у себя подержу. У меня никто не отнимет. Через час я тебя разбужу, и поешь, – сказал Богданов.

Кореец утвердительно хмыкнул и закрыл глаза.

Их разбудили среди ночи. Не поднимая с тюфяка головы, Богданов видел, как какие-то люди, светя шахтерскими лампами, шли в забой.

Охранники засуетились, принялись пинками поднимать рабов. Майор не шевелился, сохраняя остатки сна и экономя силы. Охранники были еще далеко от него.

Вскоре группа вернулась из забоя.

– Двух мнений быть не может, – громко говорил кто-то, – рудное тело выклинивается метрах в двадцати перед забоем. Да и геофизика подтверждает…

Внезапно группа остановилась.

– А это… что такое? – спросил все тот же голос, освещая лампой нары.

– Передовой отряд, Илья Борисович! – ответил кто-то из группы с готовностью.

Голос показался майору знакомым. Кажется, это был тот самый куратор, который выкупил его у Витька.

– Что они, здесь и спят?! В этом холодильнике?! – заорал Илья Борисович. – Сколько они уже здесь?

– Э-э… – неуверенно заблеял «куратор».

– Кто такие?

– Штрафники!

– Что?! – взревел Илья Борисович. – Опять старая песня?! Тебе что, начальник, работать надоело?! Березовщину тут разводишь!

– Эти еще до вашего приказа сюда попали! Из штрафников! Я их, можно сказать, из ямы вытащил! – попробовал защищаться куратор.

– Я тебе покажу штрафников! Ты сам у меня в забой отправишься вагонетки тягать! – Илья Борисович был вне себя от ярости. Он бросался к нарам, светя в лица испуганно моргающим доходягам. – Концлагерь тут развел! Бухенвальд с Освенцимом! Всех на поверхность! Сейчас же! А с тобой, деятель, я завтра разберусь! Ну, что ждете? – крикнул Илья Борисович охранникам. – Выполняйте!

Началась страшная суета. Никто ничего не понимал. Доходяги вставали на негнущиеся ноги и, качаясь, одевались в свои лохмотья. Охранники принялись было пинками подгонять рабов, но Илья Борисович так рявкнул на них, что те вытянулись в струнку по стойке смирно.

– К подъемнику! Всех к подъемнику! – орал Илья Борисович. – А этот что лежит?

– Спит, – неуверенно ответил куратор.

Илья Борисович подскочил к лежащему.

– Да это уже покойник! – крикнул он, заглядывая в стеклянные глаза корейца. – Ах, разбойник! Вот, значит, как ты с людьми обращаешься?! Ну, ты у меня попляшешь!

5

Безымянный, потянувшись, направился в кухню – выключать телевизор.

Едва он вошел в кухню, Бармин проскочил в комнату и сел в кресло, опустив голову. Уже в следующее мгновение он почувствовал на себе чей-то тяжелый взгляд. Почувствовал и засопел. Кавказец не вошел в комнату. Он стоял на пороге и пристально смотрел на гостя. Потом, тяжело ступая, подошел к балконной двери и плотно прикрыл ее.

«Теперь конец!» – подумал Бармин и сжал губы, чтобы не вскрикнуть.

На обратном пути кавказец задержался на пороге. Он не стал включать свет, чтобы раньше времени не будить гостя. Ему и самому еще хотелось поспать. Потянувшись, хищник исчез из дверного проема. И тут же где-то рядом скрипнула дверь.

«Он прошел в комнату золотозубого!» – в панике подумал Бармин и вскочил кресла.

Теперь ему следовало позаботиться об обороне. Что у него было? Перочинный нож… и все. Правда, на столе стояли бутылки.

«А что, если напасть первым? Тот, который спит в кухне, мне не противник. Главное, нейтрализовать безымянного!» – думал он, становясь у входа в комнату с бутылкой в руке.

Дверь вновь скрипнула: хищник возвращался. Наверняка он уже вытащил свой нож и сейчас ворвется в комнату.

«Только бы не промахнуться!» – думал Бармин, дрожащей рукой сжимая бутылку.

Но безымянный не ворвался в комнату, где его поджидал Бармин. Он открыл какую-то дверь, и Бармин услышал дробный звук бьющей в унитаз струи. Из кухни доносился ровный храп Мансура.

У Бармина еще оставалось время, чтобы подготовиться к схватке.

Осторожно выдохнув, он смахнул со лба капли пота… и тут его осенило: «Да ведь входную дверь никто не сторожит. Вот она, напротив!»

Бармин на цыпочках вышел в коридор и, сунув бутылку за пояс, положил дрожащие руки на замок. Лязгнула задвижка, и дверь открылась. Сорвав с вешалки свою изношенную куртку, Бармин вышел на лестничную площадку и под аккомпанемент сливаемой в туалете воды затворил дверь. Замок предательски громко щелкнул, и Бармин, скользя по ступеням, покатился вниз.

Уже выскочив на улицу, он понял, что бежит в одних носках. Его стоптанные кирзачи остались у гостеприимных жителей Кавказа.

Было еще темно, и он отправился на поиски бесплатной обуви. Обходя помойки и мусорные кучи, он сторонился широких проспектов и освещенных улиц, предпочитая им небольшие переулки и проходные дворы.

Когда рассвело, Бармин уже имел вполне приличные ботинки, правда, без шнурков, серый плащ с жирным пятном на животе и пахнущую нафталином фетровую шляпу. Хотелось есть, но можно было и потерпеть…

Ни на рынке, ни на вокзале Бармину теперь не было места. Уже несколько часов он искал учреждение, где собирался предъявить слиток и надеялся найти защиту от Паши Шкуродера и золотозубого.

Не раз Бармин подходил к солидным зданиям, перед которыми дежурили постовые. Страж порядка бросал на него внимательный взгляд, и Бармин спешил удалиться.

Возможно, стоило спросить нужный адрес у прохожего, но тот наверняка покрутил бы пальцем у виска… В конце концов можно было подойти к постовому, но где гарантия, что милиционер уже не в доле со Шкуродером? Молва о слитке наверняка уже разошлась по личному составу правоохранительных органов…

Бармин выдохся и бросил поиски.

Этот город становился для него смертельно опасным. Нужно было немедленно убираться отсюда. Но как? Вокзал отпадал. По шоссе? Но кто возьмет его, грязного и беззубого, в кабину? Тем более у него нет ни рубля. Пешком? В сторону Москвы до следующей станции! Но Бармин устал от пеших путешествий. При мысли, что придется идти десятки километров, ему становилось худо.

На щите объявлений внимание Бармина привлекли две фотографии. Улыбающийся молодой кудрявый мужчина с живыми глазами обещал скорое процветание жителям города, если они отдадут за него свои голоса на выборах в государственную думу. «В новый век с Мелехом!» – гласил призыв. Мелех обещал восстановить в городе законность и порядок, а каждому жителю гарантировалась набитая до отказа потребительская корзина, свобода любви и поклонения любым идолам…

Бармин усмехнулся.

– Ловкий паренек!

Рядом с кандидатом в депутаты висела фотография опасного преступника, совершившего несколько убийств: жесткая складка у губ, волевой подбородок, скорбный взгляд из-под полуприкрытых век. «Вот бы они встретились в темном переулке. То-то веселье было бы для горожан!» – злорадно подумал Бармин.

Выйдя к железнодорожному полотну, минуя здание вокзала, Бармин пошел по путям. И все же через десять минут остановился. До ближайшей станции могло быть пятьдесят, а то и все сто пятьдесят километров. К такому переходу следовало подготовиться. Хотя бы запастись продуктами! Но как?

У какого-то подвального магазинчика Бармин разгрузил микроавтобус с коробками и получил в качестве оплаты пачку печенья, которое тут же и съел. Скитаясь в поисках работы, он присматривался к старым вещам на помойках и к вечеру был уже в черной суконной куртке и вязаной шапочке с кисточкой.

Ощущение опасности улетучилось, будто и не существовало на свете Паши Шкуродера и золотозубого. Не оглядываясь, ходил Бармин по освещенным улицам, приклеиваясь носом к витринам с диковинным заграничным товаром и удивляясь жителям города, которые почему-то не хватали японские телевизоры, американские джинсы и разнокалиберные бутыли со спиртным, которые еще десять лет назад нужно было с боем вырывать из рук ближнего.

И тут он нарвался…

6

Майор Богданов смотрел в узенькое окошко под самым потолком барака, сквозь которое пробивался сумрачный свет. Подумать только, он не прикасался к вагонетке уже вторые сутки!

Руководство шахты было так напугано визитом Ильи Борисовича в забой, что не трогало штрафников и даже пыталось привести их в божеский вид четырехразовым питанием.

Майор до сих пор не осознал, что с ним произошло.

А произошло с Богдановым следующее: он перестал быть Сергеем Богдановым, а стал Юрием Ченом, тем самым, умершим в ночь визита высокой комиссии в забой.

То, что умер именно Богданов, руководство определило по куртке, которую майор оставил своему умирающему напарнику. Умершего не стали выносить из шахты, а отволокли в дальнюю рассечку, где под широким брезентом покоились штрафники, не дожившие до визита Ильи Борисовича.

Когда несчастных подняли на поверхность, их было трудно различить: скуластые и грязно-серые, все они были на одно лицо. Когда началась перекличка и представитель администрации шахты произнес фамилию напарника Богданова, майор неожиданно для себя сделал шаг вперед. Представитель администрации бросил на майора подозрительный взгляд, потом вгляделся в номер на его куртке – Богданову пришлось облачиться в куртку напарника, поскольку его собственная осталась под землей, – и продолжил чтение списка. Штрафники были так измучены подземной каторгой, что не обратили на это внимания.

После переклички штрафников повели в душ, где впервые за столько недель на скрюченные спины рабов лилась горячая вода. Потом дали немного поесть и поместили в бараке, где на дощатом полу лежали тюфяки…

Штрафников не трогали вторые сутки, и силы постепенно возвращались к майору. Он вспомнил, что еще совсем недавно жил в Москве, работал в Управлении внутренних дел, имел семью.

– Поди ж ты, – пробурчал он себе под нос и улыбнулся, разлепляя растрескавшиеся губы. – Или это был не я?

За окнами барака, где отлеживались штрафники, целый день ходили толпы возбужденных косых. Слышался громкий говор, крики и смех.

«Неужели конец?» – царило в их умах. Им все еще не верилось, что контракт закончился.

Но их контракт действительно закончился! Сам главный начальник утром объявил на площади перед комбинатом, что завтра-послезавтра первая партия строителей и шахтеров отбывает на Материк!

Их построят в колонны и поведут через тундру к океану. Максимум двое суток – и они у причала…

Попасть в число первых желали все. Но судно не могло вместить всех, поэтому счастливчиков отбирали в отделе кадров Объекта. Они стояли в длинных очередях за авансом и чеком, подписанным лично Блюмом. По чеку косые должны были получить расчет в представительстве компании «JJ» в порту прибытия.

Режим в Промзоне был ослаблен. Охранники тут попадались редко.

Поток косых в отделе кадров не прекращался до глубокой ночи. Администрация работала быстро и четко. Ни у кого из строителей или шахтеров, ведущих собственный подсчет заработанного, не возникло разногласий с начальством. Все были довольны авансом.

Администрация устроила счастливчикам прощальный ужин: тушенка с макаронами, килька в томате… Конечно, это не так вкусно, как собака, но все же…

Богданов не спал. Штрафники всю ночь шептались, поглядывая на него. В их взглядах он видел и любопытство, и холодный отчаянный блеск. Никто до сих пор не заговорил с майором.

Косые что-то задумали.

Тревога майора росла. Шароголовый ушкуйник подходил к нему вплотную и скалил зубы. Нет, спать Богданову было нельзя ни в коем случае.

«Задушат, – думал он. – Но что я им сделал? Пусть я чужой, пусть я ненавистный мент, но разве я не горбатился рядом с ними? Неужели они все забыли?! Ну, майор, держись! Эта кодла тебе сегодня устроит!»

– Что смотрите, братва? – не выдержав, крикнул Богданов штрафникам. – Не нравлюсь?

– Ты русский? – спросил кто-то из косых и выжидательно посмотрел на него.

– Какая разница? Я такой же, как вы. Вместе с вами вагонетки толкал.

– Они, – кореец показал рукой на дверь, за которой находилась дежурка с охранниками, – узнают, что ты не Чен. Тебя убьют и нас бить будут: почему не сказали. Нарушение режима! Нельзя, чтобы нарушение! Надо сказать им, что ты русский. Иди!

– Если скажу, меня убьют.

– Теперь же убьют. Теперь конец работе. Первые люди домой завтра едут. Зачем убивать? Иди, скажи им! – тон косого стал повелительным.

– Ты, брат, преувеличиваешь. Я Юрий Чен. Они меня так в списке отметили. Вы же сами промолчали, когда я на перекличке на Чена отозвался. Значит, вы тоже нарушили режим.

Косой замолчал, обдумывая сказанное Богдановым.

– Забудем об этом, – миролюбиво начал Богданов. – Я Чен, и что будет дальше со мной – моя забота.

– Нет, – твердо сказал косой.

7

Слух Бармина выделил из разноголосицы улицы короткую гортанную фразу. Обернувшись, он увидел у ресторана черноволосых парней в кожаных куртках. Это были кавказцы. Возможно, среди них был кто-то из компании золотозубого.

Он тут же отвернулся и поймал отражение кавказцев в стекле витрины. Те перебегали улицу, лавируя в потоке транспорта.

Бармин кинулся прочь. Завернув за угол, он выскочил на ярко освещенный проспект и побежал по проезжей части. Нужно было немедленно затеряться в толпе. Но толпы не было: так, отдельные пары и пешеходы. Бармин был отлично виден бежавшим за ним кавказцам. Где-то поблизости включилась милицейская сирена: «жигуленок» с мигалкой на крыше развернулся и погнался за Барминым. Милиционеры опознали в Бармине разыскиваемого Шкуродером «синяка».

Вереница домов оборвалась. Бармин бежал вдоль какого-то парка. Милицейский автомобиль догнал его: мегафон, надрываясь, требовал немедленно остановиться. Кавказцы тоже заметно приблизились. Резко свернув вправо, Бармин помчался по дорожке к черневшим на фоне погасшего неба мрачным фасадам, напоминавшим фабричные корпуса.

Перед корпусами высился забор. Сирена надрывалась уже в каких-то десяти метрах. Автомобиль ехал по пешеходной дорожке. А за деревьями мелькали тени кавказцев, бегущих наперерез. Они вот-вот должны были схватить Бармина, однако кавказцам мешала милицейская машина. Встреча с милицией не входила в их планы…

С разбегу вцепившись в верхушку бетонного забора, Бармин подтянулся на руках. Выскочивший из автомобиля милиционер схватил Бармина за ногу, но тот лягнул стража порядка в плечо и, закинув тело на забор, перевалился через него. Смотреть вниз было некогда: Бармин больно ударился грудью и локтями о строительный мусор и битое бутылочное стекло.

Руки обожгло, теплая кровь пропитала рукава. Не останавливаясь, Бармин заковылял к фабричным корпусам. Прожектора освещали площадь перед цехами, и нигде не светилось ни одного окна. Ожидая, что вот-вот сзади покажется погоня, он заскочил в приоткрытые ворота цеха и побежал по железнодорожным путям в глубь огромного помещения. Здесь было темно, и Бармин двигался на ощупь. На цементном полу валялись куски труб и металлических конструкций, горами была навалена щебенка вперемешку с разбитыми ящиками.

С улицы все еще доносилась пронзительная милицейская сирена. В помещении гулял холодный ветер. Запах испражнений, кажется, пропитал здесь даже металл.

Бармин искал место, где бы затаиться. Но тут позади металлически заскрипели ворота, и проникший в помещение свет разорвал густой мрак. Послышались чьи-то торопливые, дробно отдающие в потолок шаги.

Бармин кинулся в сторону и, споткнувшись, упал. Не успел он поднять головы, как в лицо ударил ослепительный луч. Бармин вздрогнул и заслонился рукой от света и предполагаемого удара в голову. Но удара не последовало.

8

Богданов стоял у окна, привалившись спиной к стене. Он не сводил глаз со штрафников, которые все это время тихо переговаривались между собой.

Тело затекло, и он сделал несколько приседаний, чтобы разогнать кровь. Хотелось сесть на пол. Но садиться было нельзя: Богданов знал, что как только сядет, тут же заснет.

«Только бы дождаться утра!» – думал он, слыша за окнами отрывистые голоса косых.

Он и сам не заметил, как присел у стены. Ему казалось, что глаза его открыты и ничего в комнате не изменилось, когда он вдруг почувствовал на лице чье-то горячее дыхание. Мозг обожгла догадка: майор понял, что заснул. Очнувшись, он увидел перед собой круглое лицо идиота. Тот уже держал его за плечи. Богданов хотел отбросить в сторону ушкуйника, но тот вдруг ударил майора в переносицу головой. Во рту у Богданова стало кисло, стены искривились, потолок повалился куда-то вбок, а те, что стояли за спиной идиота, вдруг надвинулись на него. Кто-то сильно сдавил ему горло. Перед тем как потерять сознание, майор увидел, что у обступивших его людей вместо лиц оскаленные звериные морды…

Богданова били по щекам, пытаясь привести в чувство. Майор открыл глаза. Штрафники были построены в две шеренги. Какой-то человек в новенькой фуфайке проводил перекличку. У входа стояли трое охранников. Богданов с помощью корейцев поднялся на ноги. Его мутило, сильно болела голова, лицо и майка были залиты кровью.

– Юрий Чен! – услышал майор, мучительно вспоминая, что должен сделать. – Где Чен?

Майор нетвердо шагнул вперед, едва не упав.

– Ну что с вами делать, морды уголовные?! – усмехнулся проводящий перекличку. – Уже успели кровь друг другу пустить! Становись в строй!

– Это не Чен! – сказал кто-то из шеренги штрафников. – Чен умер. Это русский! Богданов! Он обманул! Нарушение режима!

Богданов замер: штрафникам не удалось убить его, и тогда они решили его сдать.

– А по мне хоть негр! – хохотнул человек в фуфайке и продолжил перекличку…

9

– По твою душу перезвон? – спросил Бармина державший фонарик человек.

– Гонят, как волка между флажков! – Бармин оценил обстановку: человек с фонариком мог сейчас делать с ним что угодно. – Сдашь меня?

– Украл что-нибудь или беглый?

– Отстал от поезда, – прошептал Бармин, вслушиваясь в приближающиеся шаги. – Дай мне уйти! Там люди в фуражках и еще черные. Они мне голову отрежут!

– Пошли со мной, – сказал вполголоса человек и подал Бармину руку.

Бармин встал и направился вслед за угадываемой в темноте высокой сутулой фигурой. Человек открыл какую-то дверь и, втянув Бармина за собой, звякнул задвижкой.

– Тебе туда! – сказал он Бармину, указывая лучом. – Выйдешь на двор, иди прямо, там дыра в заборе. Дальше через лес к шоссе…

Развернувшись, он пошел по коридору в противоположную сторону.

– Спасибо. Выручил! – крикнул ему вслед Бармин. – Теперь рвану из вашего сраного города без оглядки! Жаль, нет со мной моего «Фердинанда»! А какая кобылка была! На пятьсот лошадок!

Сутулый замедлил шаг и остановился.

– Ты водитель? – спросил он.

– Основная специальность! – ответил Бармин и осекся.

– Пойдем со мной…

Бармин опустил голову. Кто его тянул за язык?!

Не говоря ни слова, они шли темными захламленными коридорами. Сутулый освещал путь фонариком. Перед деревянной дверью в конце узкого тупичка сутулый наклонился и, с трудом отодвинув чугунный радиатор, приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы в нее можно было просунуться. За дверью оказалась лестница. Переступая через строительный мусор, они спустились в просторное помещение.

Сутулый принялся разгребать ногами куски штукатурки. Наконец он отыскал на полу кольцо и потянул за него. С тяжелым металлическим скрипом от пола отделилась крышка люка. Посветив на Бармина, сутулый сухо сказал:

– Прыгай.

Бармин опасливо посмотрел на сутулого, лица которого нельзя было разглядеть в полумраке.

– Кто бы знал, как я ненавижу эту подземную беготню! – воскликнул он.

Сутулый молчал. Похоже, он не слышал Бармина.

Бармин спрыгнул вниз, вслед за ним глухо ударил ногами о цементный пол сутулый и тут же стал устанавливать крышку на место. Согнувшись в три погибели, они протиснулись в довольно просторную, тускло освещенную комнату без окон.

Посредине стоял убогий стол с керосиновой лампой. За столом на ящике сидел молодой человек и протирал тряпочкой части разобранного пистолета. Увидев Бармина, молодой человек удивленно открыл рот и встал.

– Вот. Спасался от закона, – сказал сутулый, появляясь в комнате из-за спины Бармина.

– Что умеешь? – молодой человек улыбнулся, обнажив ровные белые зубы.

– Он водитель! – опередил Бармина сутулый.

– Ого! А ведь это судьба! – молодой весело посмотрел на сутулого, который склонился над матрасом, где под грудой тряпья кто-то лежал, свернувшись калачиком.

Сутулый подошел к столу и уставился на Бармина.

– Куда путь держишь? – спросил он устало.

– Ехал в столицу, отстал от поезда. Ни денег, ни документов… Мне бы поскорей убраться отсюда, – заговорил Бармин, – здешняя земля у меня под ногами уже второй день горит. От чего ушел, к тому и пришел…

– Обычная история! – усмехнулся молодой.

Бармин смотрел на сутулого: он его уже где-то видел. Определенно, сутулый был знаком Бармину: эти складки у губ и… страдальческие глаза.

«Да ведь это он!» – вдруг осенило Бармина: он узнал «опасного преступника» с доски объявлений.

– Как тебя зовут, друг? – спросил молодой.

– А это важно? Называйте меня… Алексеем Ивановичем…

– Пора! – произнес сутулый, глядя на часы. – Собирай пушку, – кинул он молодому и обернулся к Бармину. – Пойдешь с нами. Нам водитель нужен. Кстати, заработаешь. Сделаешь дело – поможем тебе отсюда убраться.

Бармин угрюмо посмотрел на сутулого, сунувшего пистолет за пояс, и тяжело вздохнул.

– Это судьба, – нараспев произнес он и сел на ящик.

– Не вздыхай, Иваныч! – молодой хлопнул Бармина по плечу. – У тебя выхода нет: или с нами, или… – Он развел руками и улыбнулся.

Бармин снова вздохнул.

Сутулый подошел к лежащему на матрасе человеку, склонился над ним и чуть слышно произнес:

– Не скучай, мы скоро вернемся.

После этого сутулый поцеловал лежащего в лоб и поправил на нем тряпичную гору.

10

Их вывели на двор. Солнце низко стояло над тундрой. Недвижный холодный воздух с каждым вздохом, как живая вода, вливался в легкие, возвращая майора к жизни. Смерть была уже не реальна. Жизнь, жизнь властно стучала ему в виски.

Он растерянно слушал человека в фуфайке и не верил своим ушам: их сейчас погонят к океану вслед за колонной, вышедшей с Объекта рано утром.

Но почему? Ведь они – штрафники, те, кого еще неделю назад запросто могли забить до смерти или расстрелять и которым, казалось, не суждено подняться из ада…

Блюм приказал отправить на Материк всех желающих. Во-первых, разведанные рудные тела были выбраны подчистую и металлургический комбинат третьи сутки не выдавал ни грамма «продукта». А во-вторых, ночью к Илье Борисовичу ходили представители строителей и шахтеров, остававшихся здесь до прибытия следующего судна. Они требовали, чтобы и их отправили вместе с первой партией счастливчиков. Они были согласны не получать здесь аванса и терпеть тесноту целых восемь суток плавания… Они уговорили Блюма. Уже утром вспомнили о штрафниках, которые отлеживались в бараке. Блюм приказал отправлять и их тоже, если, конечно, они пожелают тащиться пешком до побережья…

Через полчаса колонна штрафников миновала последний контрольно-пропускной пункт Промзоны и вышла за пределы Объекта. С горизонта исчезли остроугольные крыши наблюдательных вышек, гигантские черные трубы, окутанные дымами. Справа и слева потянулись сопки, покрытые разноцветным ковром мха и карликовых кустарников.

Колонна пересекала русла ручьев и рек, взбираясь на склоны и спускаясь в распадки. Порой над сопками пролетали утки. Чайки, вися над колонной против солнца, протяжно и тревожно кричали опьяневшим от счастья людям.

В колонне шли все, даже те, кто еще вчера не вставал. Свобода вновь делала из этого бесчувственного зверья людей, слой за слоем снимая с их душ грубую коросту. Свобода удваивала их силы, но одновременно и притупляла чувство реальности.

Позади колонны лениво полз вездеход, неся на броне троих вооруженных охранников. Нет, провожатые рабам были не нужны. Они и без этого конвоя гораздо раньше срока должны были дойти до океана. У каждого из них был с собой рудный мешок с сухим пайком. Но есть не хотелось. Хотелось бежать, лететь к океану.

Майор шел последним, положив на плечо руку корейца, исходящего мелким потом. Кореец, похоже, был серьезно болен. Возможно, и он тоже участвовал в заговоре против Богданова, но майор не помнил зла…

Они шли уже пятнадцать часов.

Штрафники отказывались от привала, боясь, что не догонят основную колонну и судно уйдет к Материку без них. Богданов отстал от колонны и шел вровень с вездеходом, неся на плечах бредящего корейца. Майор выбивался из сил, но не желал бросать человека.

Сопровождающие, посмеиваясь, поглядывали на майора, гадая, сколько еще протянет этот упрямец с «пассажиром» на шее. Богданов ни о чем не просил охранников, и это их и веселило, и раздражало.

– Эй, парень! – крикнул охранник Богданову. – Что героя из себя корчишь? Брось ты эту падаль!

Охранники засмеялись. Не реагируя на насмешки, Богданов упорно шел вперед. Он давно выбросил свой мешок с сухим пайком. Этот кореец на его плечах становился все тяжелее. Теперь он был словно налит свинцом.

Особенно тяжело Богданову давались подъемы, когда сердце трепетало где-то под горлом, а на лбу и шее вздувались синие жилы. Он уже и сам был не рад, что взвалил на себя этого парня. Но все произошло как-то само собой, по привычке, а майор не привык идти на попятный.

Кто-то сдернул с его плеча корейца. Тяжело дыша, Богданов обернулся. Охранники легко, как старое пальто, бросили доходягу на броню.

– Ну, что стоишь? Залезай к нам. Немного прокатишься!

– Нет, – мотнул головой майор. – Сам пойду.

– Садись, милый, не ломайся! А то ведь нам придется тащить тебя на веревке! Или пристрелить…

– А какая вам разница, дойду я или нет? Блюм дал вольную, и теперь я, может, в тундре остаться желаю?

– Мы мясо по списку должны на берег доставить, а там хоть в тундру, хоть на Луну. Наша служба только до причала!

11

Бармин поднялся по железной лесенке и вылез из колодца бомбоубежища на заросший кустарником склон. Следом вылез сутулый. Молодой уже ждал их.

Сутулый в черном пальто, с шелковым шарфом на горле выглядел важным господином. На голове у него была шляпа. Молодой прятал руки в карманах замшевой куртки. Зато Бармин смахивал на бродягу.

– Иди поймай мотор! – сказал сутулый Бармину. – Дима, дай ему свою куртку. Только не надо от нас бегать, ладно? – он выразительно посмотрел на Бармина и опустил глаза себе на живот: где-то там, за поясом, покоился пистолет. – Вот деньги. Сразу все зарядишь шефу, чтоб не ломался. Он не откажется. Скажешь, в центр!

Поменявшись с Димой куртками, Бармин пошел к освещенному проспекту, чувствуя на спине взгляд сутулого.

Он догадывался, с кем имеет дело. Но что именно задумали эти люди? Ограбление? Возможно. Но возможно и…

Бармин подумал о том, что ничто в его жизни так и не изменилось. За тысячи километров от Объекта он снова попал в зверинец, где людская жизнь ничего не стоила. Казалось, раковая опухоль злобы разрослась на всю шестую часть Земли, сделав мир невыносимым -для живой души. Бармин разучился убивать, и, значит, даже малого места ему в этом мире не осталось…

Автомобиль притормозил около Бармина. Таксист недоверчиво посмотрел на дешевого клиента и сморщился. Он включил передачу, чтобы уехать, но Бармин вытащил из кармана деньги и, разложив купюры веером, приклеил их к боковому стеклу. Глаза таксиста пробежали по купюрам и слегка округлились. Таксист поспешно открыл дверь.

– В центр. И осторожней, пожалуйста! – сказал Бармин, садясь рядом с водителем. Сутулый с Димой молча сели сзади.

– Куда именно? – таксист занервничал, пытаясь в зеркало поймать глаза сидевших сзади клиентов.

– Прямо! – сказал Дима.

– Как прямо? – удивился шофер. – Центр в другой стороне!

– Ну так поменяйся с соседом местами и веди себя тихо! – сутулый для убедительности приставил пистолет к уху таксиста.

– Так и знал! – по-бабьи воскликнул таксист и испуганно посмотрел на Бармина. – Ребята, я ничего не видел и не слышал. Хотите, выйду?

– Выйдешь, но позже. Гони, Иваныч! У нас времени в обрез!..

Минут через двадцать они остановились среди леса.

– Выходи! – коротко сказал водителю сутулый.

– Ребята, а может, не надо? Я правда ничего не видел! – взмолился водитель.

– Выходи, выходи. Не бойся. Разомнешься на свежем воздухе. Только не ходи в ментовку, не надо! – сказал Дима и, пересев на освободившееся впереди место, закрыл дверь.

Оставив таксиста на обочине проселочной дороги, «Волга» помчалась в город. Сидевший за рулем Бармин был рад, что таксиста не тронули.

– Иваныч, будешь слушать мои команды, – миролюбиво улыбаясь, начал Дима. – Поедем шхерами, так надежней…

Они крутились где-то в центре города.

– Куда дальше-то? – спросил Бармин.

– Приехали. Видишь лампочки? Ресторан «Континент».

Около ресторана были припаркованы дорогие иномарки.

– Давай к этим, – Дима весело посмотрел на Бармина и подмигнул. – Только ползком!

– Которые?

– «Мерседес» и джип. Еще тише… Вот так! Сможешь проехать в полуметре от них?

Бармин направил «Волгу» по касательной к иномаркам. «Мерседес» был пуст, а в джипе, откинувшись на сиденье, спал водитель.

Когда «Волга» поравнялась с джипом, сутулый прохрипел:

– Тормози!

Дима проворно сполз на коврик, открыл дверь и высунулся из автомобиля. Сутулый привстал, следя за его манипуляциями. «Волга» по инерции проползла мимо «мерседеса».

– Готово! – сказал Дима сутулому. – Даже если сработает только на пятьдесят процентов, им хватит. Ну, Алексей Иванович, половину суммы ты уже отработал! Теперь как-нибудь развернись и зайди этому «мерсу» в тыл. Только без суеты, а то быки что-нибудь заподозрят!

– Завалить кого-то хотите? – прервал молчание Бармин.

– Ну, Иваныч, до тебя доходит, как до динозавра! Ты что же думал, мы пушкой орехи колоть будем? – нервно засмеялся Дима, и Бармин отметил про себя, что этот парень вызывает у него невольную симпатию.

– Кончайте базар! – прохрипел сутулый.

В этот момент дверь с мигающими по периметру разноцветными лампочками отворилась, и на улицу вывалилась теплая компания расхристанных господ и молодых длинноногих женщин.

Сутулый горячо задышал в затылок Бармину и привстал, вглядываясь в лица вышедших на улицу. Бармин съежился.

– Ложная тревога, Владимирыч. Успокойся! Ну, хочешь, я это сделаю? – Дима ласково посмотрел на сутулого, зябко кутавшегося в просторное пальто. – Я смогу!

– Это не твое дело, сынок, – ответил сутулый и вдруг мучительно закашлялся.

Дверь с лампочками вновь открылась, и на пороге показался усатый мужчина в смокинге и с бабочкой. Полусогнув массивный корпус, он придержал дверь, и на крыльцо вышел высокий парень в кожаной куртке, с сотовым телефоном в руке. Озираясь и при этом деревянно поворачиваясь всем корпусом, он направлялся к «мерседесу». За ним следовал молодой мужчина лет тридцати, гордо несущий на тонкой подростковой шее большую голову с черными блестящими волосами, зачесанными назад. Большеголовый был в черном пальто, распахнутом на груди, матово отливающем костюме и белой рубашке с галстуком. Он шел немного враскачку, как ходят слишком грузные люди или спортсмены. Надменно искривив рот и сверкая маслинами глаз, он что-то громко говорил молоденькой спутнице – почти девочке – в нелепо коротком платье и туфлях на чудовищных каблуках, с обожанием смотревшей на него сбоку.

Позади них, расслабленно выбрасывая впереди себя ноги, шагали четверо мордатых парней.

– Трогай, родной! – прошептал Дима и сжал плечо Бармина. – У «мерса» притормозишь на секунду! Все будет хорошо, парень! – сказал он скорее себе, чем Бармину.

Сутулый опустил стекло и приготовил оружие.

– Вот вы и встретились, – произнес Бармин, глядя исподлобья на вышедших из ресторана людей.

Он узнал большеголового. Это был тот самый благодетель, обещавший дать всем жителям города по корзине с едой и в одночасье установить в округе законность.

– Давай же! – прохрипел сутулый.

– Нет, не могу.

– А ты смоги, милый, дай правосудию свершиться! – Дима так пронзительно посмотрел на Бармина, что тот отвел глаза.

Когда «Волга» поравнялась с джипом, сутулый отрывисто скомандовал: «Тормози!»

Большеголовый был сейчас не далее чем в десяти шагах от них. Он что-то нарочито громко говорил и по-хозяйски трепал девушку за щеку, как это делают собаководы со своими четвероногими друзьями… И вдруг он замер.

Замер и повернул голову в сторону «Волги». Его приоткрытый рот искривился, и очередное слово, готовое сорваться с губ, завязло во рту. Он смотрел мимо Бармина – туда, где, навалившись грудью на дверь, хрипло дышал сутулый. Их глаза встретились. Молодой человек словно отказывался верить в то, что сейчас произойдет. На губах его появилась усмешка: он смотрел, смотрел и не мог оторваться от глаз сутулого…

Грянул выстрел, но Бармин его не услышал. Он лишь увидел, как маленькая вишня вдруг прилипла ко лбу большеголового и тут же дала алый сок…

Девица разразилась пронзительным криком, в ужасе прижав ладони к липу. Мордатые тут же упали на асфальт и подкатились к колесам автомобилей, прячась от стрелявшего.

Глаза большеголового закатились, будто он желал увидеть вишневую косточку у себя на лбу. Он стоял, покачиваясь, словно решая, в какую сторону упасть, и вдруг мешком рухнул навзничь, гулко стукнув мертвой головой об асфальт.

12

Казалось, эта дорога никогда не кончится.

За очередной грядой сопок следовала многокилометровая равнина, в конце которой за новой грядой сопок люди ожидали увидеть океан. Но тот все не открывался. Однажды увиденный с высокой вершины, он словно играл с людьми в прятки, удаляясь от них с той же скоростью, с которой люди приближались к нему. Сопки сменялись распадками, распадки плавно переходили в предгорья и вновь вырастали огромными черными холмами, покрытыми до середины легким пушком растительности.

Измученные безостановочным переходом штрафники с завистью поглядывали на Богданова, который сидел на броне тягача рядом с охранниками и держал на коленях голову больного корейца.

Майор был непроницаем, как сфинкс. Охранники пробовали завести с ним разговор, чтобы выяснить, кто он и как попал в штрафники, но Богданов упорно молчал, понимая, что, как только те докопаются до его прежней профессии, начнется новый раунд борьбы за выживание. Майор давно понял, что почти все пятнистые имеют криминальное прошлое.

Штрафники сделали привал, чтобы поесть и поспать. Но заснуть мало кому удалось: нервы были напряжены до предела, кроме того, сказывалось переутомление. Богданов ничего не ел и совсем не спал.

И все же они дошли.

Дошли именно тогда, когда об океане уже никто и не думал, улетев мыслями далеко-далеко с этой проклятой земли. А он, широкий и льдистый, распахнулся перед ними, как занавес, раскрылся, как двустворчатая раковина, повеяв ледяной свежестью в лица.

Штрафники закричали. Это был победный клич, в котором слышалось что-то утробное и неистовое. Они хотели тут же прибавить шагу, но отяжелевшие ноги не слушались…

У причала стояло старое грузовое судно. Пароход бодро пускал в небо тонкую струйку дыма, готовый отчалить. Шла посадка людей, напоминавшая бегство русских из Крыма во время гражданской войны.

Штрафники боялись опоздать. Им показалось, что пароход медленно отваливает от причала. Побросав мешки, люди бросились к берегу. Вездеход прибавил газу, чуть ли не наезжая траками на пятки отстающих.

Богданов видел перед собой пароход и не верил в его реальность.

Нет, так просто все это не могло закончиться!

Его не имели права отпускать живым с Объекта. Слишком много запретного он там видел. Видел и знал! И все же причал приближался. Уже можно было разглядеть членов команды, суетившихся на палубе. Они готовились отдать швартовы.

Но куда подевались сотни людей, которые шли сюда? Неужели все они поместились в эту допотопную калошу?!

– А где же народ? – глядя на судно, спросил Богданов.

– А ты как думаешь? – усмехнулся охранник.

– Неужели… в трюмах? Там же зерно да селитру возят!

– Вот! А теперь тебя с «косыми» повезут! Смотри, как бы они там тебя… Ха-ха-ха!

До берега оставалось около полутора километров, а винты судна уже пенили воду. Видя, что пароход готов отвалить от стенки, охранники открыли стрельбу в воздух, пытаясь привлечь внимание команды. Вездеход обогнал колонну и полетел к берегу. На капитанском мостике заметили тягач…

Охранники подтолкнули к трапу Богданова, который нес на плечах корейца, и направились навстречу бегущим из последних сил штрафникам. Им еще нужно было их построить и пересчитать. Сдать на судно они должны были всех…

Матрос палубной команды вел майора. Они спускались все ниже и ниже. Богданов тяжело дышал и то и дело останавливался, чтобы перевести дух. Пароход казался вымершим.

Внезапно залаял, зачихал спикер. Штурман вызывал палубную команду наверх. Судно отчаливало.

– Теперь прямо и направо, парень! Там все ваши! – сказал майору матрос и по крутой лесенке поднялся наверх.

Богданов остановился. За его спиной слабо дышал кореец.

– Сам дойдешь? – спросил майор больного, усаживая его на ступеньку. – Здесь близко.

Тот утвердительно кивнул и пошел, держась за стенку. Богданов заметил открытый люк и крутую лестницу в машинное отделение. Из люка несло горьким жаром, оглушительно работал дизель.

Раздались торопливые шаги: это охранники вели в трюм штрафников. Майор ухватился за перила и нырнул в гремящую и пышущую жаром преисподнюю.

Тут суетились обнаженные по пояс мотористы. Богданов снял куртку и бросил ее в угол. Потом юркнул за машину, ища место, чтобы затаиться.

«Нет, в трюм я не пойду, – решил он. – Там, как в мышеловке, узкоглазые придавят меня. Надо найти нору!»

А пароход уже резал носом волну.

На палубе дежурили охранники. Подставляя лица крепкому ветру, они прогуливались с бака на корму и обратно, глядя на плывущий в дымке берег. Другие расположились внутри судна у железных дверей, за которыми маялись в тесноте сотни пассажиров.

Те, кто попал на судно первыми, ненавидели остальных, как-то сумевших уломать Блюма и прорваться на пароход. Настроившись на приятное морское путешествие, они неожиданно получили душную тесноту и нервотрепку. Да, их везли домой, но как?! Навалом, как пойманную сетями рыбу, еще живую, но уже обреченную на смерть и потому в бессилии бьющую хвостом по спинам и головам соседей!

Майор не знал, что ему делать. Он чувствовал нарастающую тревогу и почти физически ощущал притаившуюся рядом опасность.

«Нет, они не могут всех нас отпустить! – думал он. – Тем более меня! Сначала поставили к стенке, а потом взяли и отпустили?! Так не бывает! Объект – концлагерь, давильня, откуда на свободу выхолят только через трубу… И вдруг добренький Блюм выплачивает аванс и отпускает своих рабов на все четыре стороны?! Не верю!»

13

Бармин был в шоке. Ему казалось, что он сидит в кинотеатре…

– Гони! – орал ему в ухо Дима.

Сутулый больно стукнул Бармина рукояткой пистолета в шею, и тот пришел в себя. Зубоскал умоляюще смотрел на него. За «мерседесом» суетились мордатые, вытаскивая оружие.

Бармин включил скорость и рванул вперед.

Мордатые только этого и ждали. Двое из них тут же выскочили на проезжую часть и открыли по удаляющейся «Волге» беглый огонь из пистолетов. Джип вильнул от тротуара и помчался следом.

Светофоры были отключены, поэтому Бармин, не снижая скорости, летел сквозь город.

– Они нас догоняют! – крикнул он, наблюдая в зеркало заднего обзора огни джипа.

– Вряд ли! – усмехнулся Дима, оглядываясь. – Владимирыч, не скорби! – обратился он к сутулому. – Он получил то, что ему причиталось.

Бармин поправил зеркало: сутулый полулежал, болезненно согнувшись и спрятав лицо в воротник пальто.

Бармин выжимал из мотора все до последней капли. Он боялся, что джип сядет им на хвост, потом прижмет и выбросит на полосу встречного движения. Но джип не приближался, а отставал.

– Не бойся, Иваныч! – Дима похлопал Бармина по плечу. – У того автомобиля под обоими левыми колесами мои колючки. Так что далеко они не уедут. Не гони так! Не ровен час столб снесем!

Бармин готов был ехать по шоссе столько, на сколько хватит бензина. Но Дима остановил:

– Дальше КП. После двенадцати они проверяют все машины. Сворачивай направо.

Они бросили «Волгу» в лесу и пошли назад в город.

Бармин попросил отпустить его, но сутулый не обратил на эту просьбу никакого внимания. Дима пытался убедить Бармина, что, если он отколется от них, его тут же схватит милиция, которая, конечно же, начала поиск. Нет, из города теперь не выйти. Надо переждать, когда все уляжется и стражи порядка снимут с дорог дополнительные кордоны.

Бармина мутило. Он сказал Диме, что отказывается от своей доли, потому что не может брать деньги за убийство. Сутулый угрюмо посмотрел на Бармина.

– Иваныч, никто тебя убивать не собирается, – начал Дима, – но будет лучше, если ты останешься с нами хотя бы на сутки. Заодно отметим эту пулю в лоб! Был Мелех – и нету! – он положил руку на плечо Бармину. – Постарайся не думать о нас плохо. Хотя, конечно, хорошо думать о нас трудновато…

Часа через полтора они подошли к колодцу бомбоубежища.

– Не грусти, парень! – Дима заглянул в лицо Бармину. – Конечно, это было наше дело, но я не вожу автомобиль, а без колес нам бы крышка!

Бармин и Дима сидели на ящиках за столом, на котором, помимо керосиновой лампы, стояли тарелки с селедкой и хлебом, а также початая бутылка водки. Вторая, пустая, валялась на полу.

Сутулый прямо в одежде лежал на матрасе, гладя по голове тяжело вздыхающую под грудой тряпья девушку и шепча ей что-то на ухо. Девушку знобило, и сутулый пытался согреть ее своим теплом.

Дима уменьшил пламя фитиля и налил себе полстакана из бутылки.

– Ломает Полинку… Эта сволочь Мелех чуть не угробил девчонку! Выпьем? – он вопросительно взглянул на Бармина, задумчиво крутившего в руках свой стакан.

Бармин не возражал, и они молча выпили.

– Оставить ему? – Бармин кивнул на сутулого.

– Не трогай его, – зашептал Дима. – Ему не надо. Он не любит. Хотя есть повод: он наконец отдал долг…

– За что он его? – спросил Бармин.

– Расскажу по порядку. Андрей Владимирович – бывший военный. К сожалению, фото, которое ты видел в городе, сделано уже в заключении. Так что погоны отсутствуют. Васильев ушел из армии полковником. Основал фирму. Работали его люди много, но и получали много. А этот Леня Мелех – приблудный, через Полину, дочь Андрея, влез в дело. Да еще как влез! Крутился как заводной, сгорал на работе, умирая за честь фирмы, из кожи вон лез. Через год сделал его Андрей своим коммерческим директором, взял в долю. За Андреем производство, за Мелехом – ценные бумаги, а сверх того – тайно! – аферы с нефтепродуктами и спиртным. Несколько раз Андрей выкупал Мелеха у бандитов. Через два года в пайщиках они только и остались, остальные сдулись, свои доли Лене продали. Но пятьдесят один процент все равно у Андрея. И Мелех уже к нему в родственники лезет, Полину охмуряет, ужинает в доме и ночевать остается…

А тут выборы в областную думу. Убедил наш мальчик «папу» на выборы потратиться, чтобы ему, молодому и энергичному, в думу пролезть. Ухнули на это дело капитал, и оказался Леня во власти. Андрей расширяет производство, создает рабочие места с крепкой верою в будущее процветание отчизны, а сам знать не знает, что под боком у него зреет заговор. У Мелеха на стороне команда сложилась с собственными бойцами: кабаки, игорные заведения, рынок – все под колпаком. Подпольная водка и проститутки – тоже его.

Вот только Андреева доля в процветающей компании не дает мальчику покоя. И потом, никак не хочет наш офицер честное производство бросать и вкладывать средства в криминал… Словом, упорствует Андрей Владимирович, стоит на пути у Лени, как старый мир на пути прогресса. Ну, делать нечего…

В один прекрасный момент «сливает» Леня все средства компании Васильева вместе с кредитами в какой-то новый банк, сулящий гигантские проценты, и этот банк, как водится, мгновенно деньги эти отдает какой-то фирме под циклопический процент. Фирма тут же исчезает с горизонта, а банк, естественно, лопается мыльным пузырем.

Бросается Андрей Владимирович к Лене, почти зятю и депутату, мол, что ж ты, гад, сделал? А гад плечами пожимает, глазки крысиные бегают, мол, и сам не пойму, как это получилось. Глазки-то бегают, а улыбочка глумливая нет-нет, да искривит пухлые губы. Понял все Андрей Владимирович и на депутата с кулаками, а тот: караул, кричит, избранника народа убивают!

Схватили Васильева охранники Мелеха, милиция тут же подоспела – из соседней комнаты выскочила! А Васильев горячий, сопротивляется. Избили его, бросили в воронок и увезли. Посадили в СИЗО, завели дело: покушение на убийство, оказание сопротивления властям при задержании…

Тут же на квартире нашего офицера проводят обыск, и что же? В ящике стола незарегистрированный ствол с патронами, а в комнате Полины – наркотики. Всем в городе ясно как дважды два, что все это народный депутат подстроил, однако и следователи, и прокурор вмиг деревянными сделались – шьют дело белыми нитками и к здравому смыслу прислушиваться не желают. Раскрутили дело на всю катушку, раздули из искры пламя.

Дали Васильеву шесть лет. На суде он молчал, потому что пригрозили ему: если пикнешь, Полина за наркотики сядет. Судья липу следователей как должное принял, за хорошие бабки, естественно…

Все отнял Мелех у своего бывшего компаньона: и дело, и деньги, и детей. Хорошо, что жена Васильева к тому времени уже в могиле лежала, не видела этого надругательства.

Был у Андрея, кроме Полины, сын Сергей. Жил он отдельно от отца, занимался романской литературой. А тут – беда, отца посадили. Побежал Сергей к нашему народному депутату: просит сменить гнев на милость, мол, погорячился отец. А Мелех в лицо ему смеется: поздно, говорит, надо было ему посговорчивей быть, не вынуждать меня на крайние меры. Так и говорит открытым текстом, что да, мол, я его посадил и так будет со всяким… Понял Сергей, что Мелех все подстроил, и стал потихоньку документы на Мелеха собирать. Знакомый юрист помог ему сотворить бумагу, от которой никакому прокурору не отмахнуться, и поехал Сергей в Москву правду искать. И надо сказать, нашел понимание. Нагрянули из Москвы люди с погонами прокурорскими, и Мелех завибрировал, сам прибежал мировую предлагать. Но только Сергей ему шиш под нос и еще кое-что: копию магнитофонных записей своих неофициальных бесед с Леней, которая уже на столе у московской комиссии! Сергей к Мелеху всегда с диктофоном в кармане приходил. А ведь Леня чего только не рассказал о своих корешах в местной власти, об их делах подковерных…

Только вот Сергей оказался идеалистом, верящим в справедливость. Поначалу машина правосудия вроде закрутилась: начали пересмотр дела Андрея, вызвали на допрос товарища народного депутата и собрались взяться за остальных, но прокурор лег с инфарктом в больницу, а в Москву стали писать о готовящейся расправе в духе тридцать седьмого года… Забуксовало дело. Московская комиссия вдруг срочно отбыла в столицу. В общем, дело Мелеха спустили на тормозах, а Сергея через неделю убили…

Тогда же Мелех отправился на «уик-энд» в зону, где шил тапки Андрей Васильев, чтобы со слезами на глазах поведать тому о несчастном случае, унесшим жизнь бедного филолога. Леня хотел раздавить, морально уничтожить Васильева. Он намекнул бывшему компаньону, что сиротка Полина, за которой он по старой памяти «приглядывает», вот-вот станет законченной наркоманкой.

Именно тогда Андрей и поседел.

Почему Мелех вдруг так возненавидел Андрея? Ну, обманул он Васильева, кинул, подставил, а потом и вовсе упрятал невиновного за решетку – можно и успокоиться на этом… Но откуда эта патологическая ненависть?! Наверное, дело в том, что Мелех изначально был человеком с дыркой внутри, человеком ненависти, по сути – античеловеком. А это дело раскрыло его. Увидел Леня собственное нутро и ужаснулся. Но не может человек носить в себе бездонную мерзость! Ведь и Мелех когда-то думал о себе возвышенно, фантазировал, героями книжными восхищался, примеривая на себя их поступки. А тут не геройство, а подлость, изобретательная и безграничная, как вселенная. Нет, невыносимо это!

И возненавидел Леня Андрея, открывшего Мелеху настоящего, сокровенного Мелеха. Главный свидетель мелеховской тайны не мог жить с ним в одном мире.

Лене удалось посадить Васильева, но ему не удалось раздавить в нем человека. И даже за решеткой он был слишком опасен. Втройне опасен, поскольку у него было отнято все: дело, деньги, дети – и ему нечего было терять.

Для депутата запахло паленым. Поэтому он вошел в контакт с воровскими авторитетами и «заказал» им Васильева. Говорят, громадные деньги отдал…

14

Богданов метался по машинному отделению. Нет, спрятаться здесь было невозможно. И температура воздуха была под пятьдесят градусов. В ушах гулко стучала кровь, все тело покрылось липким горячим потом. Нужно было поскорей выбираться отсюда.

По той же лестнице он поднялся вверх и хотел вылезти из люка, но буквально в метре от себя увидел спину охранника. Откуда-то доносились крики: это запертые в трюме косые пытались выбраться в коридор. Охранники не собирались их выпускать: они матерились и прикладами автоматов загоняли остатки косых в трюм, но те, как фарш из мясорубки, вываливались обратно. Раздались выстрелы, оглушительно резонируя в переборках. Это охранники стреляли поверх голов. Косые волной отпрянули, и охранники задраили стальную дверь.

– Надо бы сказать вахтенному штурману, чтобы открыли верхние люки, а то они задохнутся! Как потом отчитаемся? – сказал кто-то из охранников.

Майор вновь скользнул в машинное отделение. В коридорах у него не было шансов, но и здесь его неминуемо должны были обнаружить… Возле слушающего дизель моториста была еще одна лестница. Богданов решил попробовать. Погрузив руки в масло и вытерев их о майку, он, не прячась, двинулся к этой лестнице, стирая пот со лба и щек. По пути он схватил висевшие на крючке наушники и надел их. Моторист, занятый своим делом, не обратил на него внимания.

Перепрыгивая через ступеньки, Богданов выскочил на палубу под ледяной ветер и тут же столкнулся с охранником. Тот шагнул к нему и остановился.

– Уф, запарился! – пожаловался майор. – Дай закурить, земеля!

– Ты откуда взялся? Я тебя что-то не припомню. Вроде неделю вместе плавали… – охранник уставился на Богданова.

– Так я все время там, – майор показал пальцем вниз, – в аду был. Так что могли и не встретиться.

Парень молча вытащил сигареты и недовольно протянул их Богданову. Он пытался вспомнить это худое скуластое лицо со шрамами и седой бобрик…

Богданов не спеша размял сигарету и с удовольствием затянулся. На море был штиль. Над трубой и снастями, как почетный эскорт, реяли чайки. Кто-то из иллюминатора с нижней палубы бросал им куски хлеба.

– Слушай, земеля, а с чего это вы решили столько народу за раз вывезти? Пароход-то не резиновый! Они там, в трюме, сейчас, наверное, как пауки в банке, – друг другу головы откусывают!

– Это не мы решили. Начальство. Так дешевле, да и хлопот меньше: сам знаешь, как возить этих корейцев! – нехотя ответил охранник.

– Так что мы, значит, всю эту банду так и повезем на Материк? Или, может, – Богданов хитро улыбнулся, – на необитаемый остров высадим?

– Хорошо бы на остров! Я бы их навсегда там оставил! Для общей безопасности!

– Понятно тогда, зачем вам автоматы. Они ведь и корабль захватить могут!

– Ты, дядя, много говоришь, – хмуро сказал охранник. – Иди занимайся своим делом! Давай-давай!

Подмигнув охраннику, Богданов открыл первую же дверь и вошел в коридор. С камбуза несло подгоревшей пищей, гремела посуда. Задраив за собой дверь, майор огляделся. Он стоял в коридоре, вдоль которого тянулись каюты. Майор осторожно взялся за ручку ближайшей к нему двери и подергал. Дверь оказалась закрыта.

Крадучись майор дошел до середины коридора и тут услышал совсем рядом чьи-то дробные шаги. С нижней палубы сюда поднимался кто-то из членов команды. Не раздумывая, Богданов бросился вверх по лестнице. Он все еще не знал, что ему делать, и хотел только одного – спрятаться.

На следующей палубе находились двери рулевой рубки, радиостанции и кают. Вслед за ним кто-то поднимался: Богданов увидел лохматую с проседью голову. Схватившись за ближайшую дверную ручку, он потянул ее вниз. Щелкнув замком, дверь открылась. Вваливаясь в каюту, Богданов взглянул на картонную табличку со старательно выведенным на ней красным карандашом словом «Капитан».

15

В зоне на Васильева покушались дважды, но неудачно. После смерти сына он стал как робот – перестал чувствовать боль и ничего не боялся. В нем словно сгорела душа, и если б не память о том, что на воле осталась дочь – беззащитная и одинокая Полина, которой грозит смертельная опасность, – он бы, пожалуй, удавился. Сознанием Васильева овладела идея мщения. Месть стала кровью, стучащей ему в виски.

Когда однажды в конце рабочей смены к скамье, на которой он отдыхал, подошли двое с папиросками, глумливо улыбаясь и пряча руки в карманах, он не испугался и понял, что пора действовать. Сбросив оцепенение, Васильев с усмешкой посмотрел на урок и зашагал в дальний угол ангара – за штабель шестиметровых бревен.

Урки переглянулись и, хохотнув, двинули следом: овца сама шла на заклание. Через несколько минут, тяжело дыша, в строй встал лишь Васильев. Урок обнаружили на бревнах. У обоих были проломлены головы.

После этого случая в глазах Васильева загорелись диковатые огоньки, а на губах появилась блуждающая улыбка. Урки всерьез побаивались коммерсанта Васильева и сторонились его. В зоне не находилось добровольца, который бы выполнил заказ с воли. Наконец объявились два отморозка с мутными глазами на бессмысленных лицах.

Перед отбоем они затеяли с Васильевым драку и вытащили приготовленные заранее заточки, но Васильев сломал об одного из них табурет, а второго кинул спиной на угол кровати. Отморозки уползли, затаив лютую злобу, а Васильев перестал спать по ночам, поджидая мутноглазых. И как-то ночью дождался.

Одному из них удалось проткнуть Андрею бок, но Васильев захохотал. Он не почувствовал боли.

Вырвав заточку из руки изумленного урки, он принялся колоть ею отморозков. Истекающие кровью урки были в ужасе: они так и не смогли понять, почему Васильев смеется…

Теперь он снова жил! Месть питала его и толкала его кровь. Выжигающая изнутри, как расплавленное олово, она держала его на поверхности жизни, отключив в мозгу страх и боль.

Васильеву должны были добавить срок, и теперь Мелех мог успокоиться: его бывший компаньон оставался в тюрьме пожизненно. Но Леня нервничал: только гроб с телом Васильева устроил бы народного депутата.

С тяжелой раной Васильев лежал в больнице. Санитар предупредил его, что в третий раз осечки не будет, люди с воли прилично приплатили за него паханам.

Васильев не боялся смерти. Он боялся, что не успеет убить Зверя. Мало того, что за него теперь всерьез брались паханы, хирург, латавший Андрея после схватки с урками, сообщил, что обнаружил у него злокачественную опухоль. Жить ему осталось примерно…

И Андрей сбежал на третий день после операции, когда швы еще только-только схватились и никто из медицинского персонала не мог ожидать от прооперированного такой прыти. Вырвав из вен иглы капельниц и позаимствовав у какого-то врача халат с шапочкой, он не торопясь вышел из больницы, сел в медицинский рафик и, ненароком показав шоферу скальпель, попросил провезти его через проходную. Васильев ни секунды не сомневался, что побег ему удастся…

И ему повезло. Никем из охраны не замеченный, миновав все КП, он остановил на шоссе дальнобойщика. Водитель спрятал его среди ящиков с рыбой и, едва не заморозив, провез через милицейские кордоны, выставленные на окрестных дорогах.

Было раннее утро. Сообщение о побеге Васильева еще только шло к Мелеху, а Андрей Владимирович был уже в городе и подходил к своему дому в белом больничном халате поверх синей пижамы.

Болезненно ссутулившись и прижимая ладонь к незажившей ране, Васильев нажал на кнопку звонка своей квартиры. В кармане у него лежал скальпель. Васильев был готов ко всему.

Ах, как он хотел, чтобы дверь ему открыла Полина! Он был согласен и на то, что дверь откроет Мелех, тогда бы все можно было разом решить…

Но дверь открыл пьяный детина со слипающимися от сна глазами. Детина был приставлен к Полине Мелехом, который к тому времени выполнил свою угрозу – посадил Полину на иглу. Отчасти это было сделано и для того, чтобы оправдать действия местной милиции перед очередной московской комиссией: ведь в комнате девушки милиционеры когда-то «нашли» наркотики…

Если бы народный избранник мог предположить, что его бывший компаньон сбежит, он бы непременно засунул Полину в какой-нибудь сырой погреб и держал бы там в качестве заложницы.

Но Мелех был уверен, что компаньону конец, ведь лагерные авторитеты получили такие деньги! Народный депутат верил в силу денег больше, чем в третий закон Ньютона!..

Васильев увидел за спиной быка испуганную Полину, и у него отлегло от сердца. Бык попытался было вытолкнуть санитара с порога, но не рассчитал своих сил… Он только и успел, что открыть рот от изумления.

Андрей помог плачущей дочери одеться, оделся сам, прихватил кое-что из небольшого тайника, и они покинули квартиру. Телефон уже раскалился от звонков – люди Мелеха хотели предупредить сторожа, что их враг сбежал из лагеря.

Куда податься больным и гонимым людям, у которых отняли здоровье и будущее?

Они пошли к человеку, некогда питавшему симпатию к Полине. Правда, тогда Андрей Владимирович не желал, чтобы его дочь встречалась с бездельником Димой Кориным, который только и мог, что читать книжки, скалить зубы да ходить в научно-исследовательский институт, зарабатывая там на буханку хлеба в день и папиросы.

Васильев все рассказал Диме: и о том, за что его посадили, и как он жил в зоне, и как сбежал оттуда, но главное, что сделал с ним и его детьми Леня Мелех. Добродушный бездельник не помнил зла, он с радостью приютил Васильевых, не думая о том, что это может быть опасно для него самого.

Около недели Андрей Владимирович с дочерью зализывали раны на квартире Корина. Васильев лежал на диване, прислушиваясь к своей разраставшейся внутри болезни, а Дима как мог помогал Полине, у которой началась жестокая ломка. Днями и ночами он, счастливый оттого, что ухаживает за любимым человеком, не отходил от девушки ни на шаг, лишь порой выбегая из дому за продуктами. В настоящий момент Дима нигде не работал – его институт закрыли, и он время от времени разгружал вагоны и разносил газеты.

Угнетенное состояние у Полины не проходило. У нее была тяжелейшая депрессия. Требовалась доза, и Корин, взяв деньги у Васильева, отправился ее добывать.

И тут их обнаружили люди Мелеха.

Недаром Леня контролировал в городе оборот наркотиков. Он знал, что рано или поздно Полина или Васильев появятся на одной из точек, где крутились продавцы зелья. Все торговцы были предупреждены…

16

Просторная каюта была разделена пополам тяжелой занавеской. В левой части, за полупрозрачной перегородкой, текла вода. Хозяин каюты, фыркая и отплевываясь, принимал душ.

Богданов на цыпочках прошел направо и сел на неприбранную кровать с разбросанными поверх грязных простыней мятыми банками из-под пива и кусками вонючей вяленой рыбы.

На стуле рядом с кроватью висел синий китель, на самодельных погонах красовались три отливающие желтым металлом полоски, вероятно, вырезанные из фольги от чайной заварки.

Стены каюты были увешаны портретами замечательных людей и киногероев, среди которых Богданов сразу приметил профиль Наполеона и торс «терминатора» Шварценеггера с горящим красным глазом. Остальные – крепкие ребята с оружием в руках и монстры из фильмов ужасов.

Капитан отфыркивался и по-бабьи – с охами и повизгиванием – выражал свое удовольствие. Наконец он завернул краны. Из-за перегородки донеслось пение: «На земле весь род людской… » и оборвалось. Капитан застыл перед зеркалом: лицо его стало сурово и значительно. Вобрав в легкие побольше воздуху, он втянул под грудную клетку дряблый кругляш живота, согнул в локтях руки, напрягая бицепсы и с досадой глядя на копеечные бугорки. Несколько секунд он критически разглядывал свое изображение, наконец со стоном выдохнул и сокрушенно покачал головой.

Причесывая редкие волосы обломком расчески, капитан пытался замаскировать свою обширную лысину, но получался тришкин кафтан: то там, то здесь предательски выскакивала отполированная белизна. При этом капитан что-то бормотал себе под нос. Богданов прислушался.

– Нужен поступок! – говорил капитан, с прищуром глядя в глаза своему недостойному отражению. – Поступок – вот что делает нас настоящими. Ты не согласен? Зарубить старуху-процентщицу – значит стать тем, кем ты должен быть от рождения! Это значит освободиться! Старуха с разрубленной головой – цыпленок, не более. Тьфу, опять эта старуха! А ты ведь тоже цыпленок! – он погрозил своему отображению пальцем. – Ну скажи, в чем же тут каяться? Топор под полой сюртука – это лишь первый шаг к самому себе! Аз есмь образ и подобие, слышишь, ты? Я подобен Ему! То есть Он – это я, а я – это Он. Неужели никто, кроме меня, до этого не дошел?! О, теперь я никогда не умру! Впереди настоящая работа – Страшный суд! Ха-ха-ха! Довольно стирать с себя чужие плевки! Пора совершать поступки! Меня не нужно уговаривать убить цыпленка… Кто здесь?! – вдруг страшно закричал он и попятился к рукомойнику. – Кто вы?! – спросил капитан, закрывая лицо руками. – Это ошибка, я держал язык за зубами! Никто ничего не знает! Не убивайте…

Капитан умоляюще смотрел на Богданова.

– Не бойтесь! Я не собираюсь вас убивать! – Богданов отодвинул занавеску.

Капитан густо покраснел. Он был в коротком шелковом халате с драконами, обнажавшем его кривые узловатые ноги. Капитанское брюшко безвольно висело над синими семейными трусами. Жидкие пряди разъехались на сверкающем черепе. Капитану было стыдно за свою минутную слабость. Наконец он взял себя в руки.

– Не собираетесь? – тяжело дыша, спросил капитан. – Так вы не от Блюма? Нет? Тогда что вы здесь делаете?! – пронзительно закричал он, отпрыгивая к двери. – Как вы сюда попали?

– Успокойтесь! – сказал майор. – Я пришел предупредить вас!

– О чем? Что вы мне голову морочите! Выметайтесь отсюда! А ну! Во-он! – визгливо кричал капитан. – Ваше дело – охрана! Придется доложить о вас кому следует!

– Я не охранник! – Богданов с досадой смотрел на капитана. Он боялся, что кто-нибудь сейчас услышит этот визг. – Я оттуда, снизу!

– Снизу? – не понял капитан. – Из бездны огненной…

– Из трюма.

– Но там косые?! А впрочем… Ах вот как! – всплеснул руками капитан. Глаза его как-то странно блеснули. – Так о чем вы хотели меня предупредить? – перешел он на шепот, с интересом рассматривая Богданова.

– Нам грозит опасность. Блюм никого не отпустит на Материк, Мы много знаем! Понимаете?

Диковатые глаза капитана то стремительно разбегались, то вновь сбегались под густыми бровями, как парочка нахальных тараканов.

– Верно, опасность! Я согласен с вами!

– Надо что-то делать. Ведь вы – капитан этого судна! Думаю, охранники рано или поздно. пустят в дело оружие и всех тут перебьют.

– Правильно! И разделят между собой наши макароны! – Капитан хохотнул. – Да что же вы от меня-то, сирого, хотите? – вдруг безо всякого перехода истерически закричал он. Однако тут же глумливо улыбнулся. – Нет, вы, конечно, правы! Нам грозит смертельная опасность! Блюм наверняка послал на пароход убийцу, который караулит меня на камбузе! Или в туалете! Огромный человек с топором за спиной! Что же делать? – простонал капитан и зашептал: – Я знаю что! Надо прятаться. Поглубже. Под пайолы! Или делать вид, что мы ничего не знаем, верно?

– Что вы мелете! – рассвирепел Богданов. – И вас, и вашу команду, и косых – всех убьют!

– Да-да-да-да, мой друг, верно! – Капитан заметался по каюте, прижав к груди брюки и рубашку. Потом остановился, проникновенно глядя на гостя: – Может, бросимся в океан? Лучше честно утонуть, чем прятаться от топора! Давайте бросимся в пучину! Это как сон!

– Вы можете связаться с берегом и передать сигнал бедствия? – спросил майор.

– Бедствия?! Но мы еще на плаву, голубчик! Игра должна быть честной!

– Свяжитесь с берегом! – сухо сказал Богданов.

– С каким берегом! – воскликнул тот. – У нас и рации-то нормальной нет! Так, что-то вроде любительского передатчика! Здесь все продумано. О, этот Блюм! Вот что, – вдруг затараторил он, – мы сейчас же спустим плотик! Потихоньку! Хотя бы мы с вами спасемся! – В глазах капитана зажигались и гасли дьявольские искорки. – Всех не спасти! Они обречены! Илья Борисович однажды оставил меня в преферанс без трех, а потом сам спокойно сыграл мизер! – Капитан стал срывать со стены картинки. – Их тоже возьмем с собой! Это настоящие люди. Это не обременительно, они легкие. Будем коротать с ними в тундре долгие вечера у костра! – сказал он с виноватой улыбкой. – Я отдам вам свое теплое белье. Дать ему мою меховую куртку и пыжика или оставить себе? – размышлял он вслух. Богданов молчал. – Нет… жалко. Но ничего, по дороге выльем на вас пару ведер солярки – это даже лучше, чем мех! Для терпящих бедствие моряков солярка – первое дело! Что вы так на меня смотрите? – Капитан нервно хохотнул. – Сейчас у команды чай. Пройдем на корму и бросим плотик! Вы знаете, что такое плотик? Это такой чудесный резиновый дом, уютное гнездышко моряка!

Неожиданно глаза его перестали сверкать, лицо осунулось и потемнело. Капитан нахмурил брови.

– Почему он не назначил меня капитаном?! – Взгляд его тоскливо заскользил по стенам каюты, на мгновение остановившись на майоре как на неодушевленном предмете. – Нужны профессиональные знания и опыт? Не спорю! Но еще нужней воля! Моя железная воля! – Капитан выдвинул вперед свой скошенный подбородок. – Только я смогу провести этот корабль среди льдов! Я им еще покажу, кто здесь настоящий капитан. Они еще увидят гордого альбатроса в смертный час!

– В смертный час? – Богданов с удивлением смотрел на него.

– Да. Час икс, момент истины!

– Но когда?

– Когда они встанут над пылающей бездной!

– А если они… не захотят вставать над бездной? – осторожно спросил майор.

– А их никто и не спрашивает! – капитан с мстительной радостью посмотрел на гостя. – Они уже встали! Просто пока не знают об этом. Жизнь, трепыхающаяся на булавке смерти… Крики, вой, мольба, тянущиеся к небу руки… И рядом – ледяное молчание человекобога. И нет добра и зла; все это за гранью личности, готовой на поступок! Им не нужен бог на капитанском мостике… Что ж, теперь им придется ползти ко мне на брюхе. Нельзя не прозреть, чувствуя на спине дыхание безносой! Фу-у! – с облегчением выдохнул капитан.

– И… что будет потом, когда они приползут к вам? – Богданов старался не смотреть в глаза капитану, чтобы не спугнуть его излияний.

– Когда приползут… – Капитан нахмурил лоб. – Потом прилетит вертолет. Но человекобогу не нужен вертолет! – закричал он. – Мне ничего не нужно: я поведу этот корабль сквозь все глубины. Я покажу им бездну! Ха-ха-ха! Кто это надумал спасать бессмертного?!

– Судно погибнет? – тихо спросил майор.

Капитан надменно посмотрел на гостя.

– Желаете покинуть судно до срывания масок? Извольте! Можете выходить на палубу и нырять за борт. Но прежде запаситесь спасательным кругом. Берег там! – Капитан указал на мутный иллюминатор. – Да, и хорошенько умойтесь в солярке! Вода за бортом бодрящая! Что вы так смотрите на меня?

– На палубе охрана. Я не могу выйти.

– Ах… вот в чем дело! Вы сами-то кто и откуда? – капитан брезгливо смотрел на Богданова.

– Работал на Объекте. В шахте.

– А вы неплохо сохранились на этой работе. Скажите, но как же вы… А впрочем, это уже не важно. Я вас понимаю: страх неизведанного, неспособность на поступок. Что ж, извольте, я провожу вас наверх.

– Но как же все-таки быть с остальными? Там, в трюме, сотни.

– Там косые. Злые и жестокие человечки, дети с лицами стариков! Грязные твари с мохнатыми лапами… «Русский, я отрежу твою голову!» – вот что это такое. Что вам до них?! И потом, кто хочет спастись, не думает о человечестве! Хотя какое там человечество… Его давно уже нет! Остался лишь человеческий материал, белковая масса, что-то вроде сообщества личинок! Вы видели личинку муравья? У нее нет памяти и, главное, – боли! Чтобы заставить личинку быть человеком, нужен укол! Пусть они почувствуют боль, может, тогда вспомнят, что такое человек!

17

Через час после того, как Корин купил заправленный шприц, народный депутат вычислил место нахождения беглого и его дочери. Ему было известно, что Корин когда-то питал к Полине серьезное чувство. Об этом со смехом рассказывал Мелеху сам Андрей Владимирович. Но Корин наркотиков не потреблял. А если это так, рассуждал Мелех, то для кого же шприц, да еще срочно и за любые деньги?!

Мелех послал к квартире Корина разведчика, который полдня слушал, что происходит за дверью. Вечером к его дому подкатил джип, из которого вышли четверо быков…

Васильев из окна заметил их, схватил Полину в охапку и, предупредив Корина, выскочил на лестничную площадку. За ним едва поспевал сам хозяин квартиры, прижимая к груди ворох верхней одежды, снятой впопыхах с вешалки.

Они успели хлопнуть чердачной дверью прежде, чем быки вышли из лифта…

Стриженые молодцы перевернули Димину квартиру вверх дном, а потом подожгли ее. Огонь вырывался из окон квартиры, а во дворе среди зевак стояла четверка низколобых громил, ожидая, что хозяин вот-вот появится и они его схватят.

Корин не появился, и Васильев с дочерью пропали.

Недели две Мелех ждал визита бывшего компаньона. Но тот не напоминал о себе. И Мелех расслабился: а был ли мальчик? Действительно, возвратился ли в город Васильев? Может, он утонул в одном из лесных болот, куда его загнали милицейские ищейки? Но кто тогда убил сторожа?! Полина в состоянии наркотического опьянения! Прикончила и сбежала с Кориным из города!

Мелех с удовольствием обманывал себя…

Неожиданно пришло неприятное известие: судья, тот самый, который рассматривал дело Васильева, скоропостижно скончался. Взял и умер у себя на даче от сердечного приступа. И с чего бы ему умереть?! Все у мужика было хорошо: вторая жена вдвое моложе, вторая зарплата, которую платил ему Мелех… А тут на тебе – найден в неестественной позе на диване: вжавшимся в спинку и с перекошенным от страха ртом. Кто же его так напутал?

Без сомнения – беглый!

Мелех завибрировал, как муха на нитке. Страх поселился у Лени под ложечкой и теперь каждую ночь выползал оттуда липкой змеей…

Милиция денно и нощно прочесывала город, но никого, кроме вшивых бомжей, в камеры не привозила. Омон проводил рейды по злачным местам города и устраивал облавы на рынках, щедро надевая наручники и раздавая удары направо и налево.

Что и говорить, эти милицейские рейды, затеянные ради того, чтобы уберечь Мелеха от Васильева, больно били по народному депутату. Мелех нес убытки! ОМОНовцы хватали торговцев наркотиками, а оперативники требовали от прокурора ордера на аресты ближайших соратников народного депутата Леонида Мелеха.

Мелех терял деньги и тратил нервы, а Васильев как в воду канул. Мелех стал взвинченным, как беременная сука. Он по любому поводу мог ударить человека. Всегдашнее везение стало покидать избранника народа…

И тут грянул гром.

В сырую холодную яму скоропостижно опустили Лениного лучшего друга – толстого мента, возглавлявшего городское управление внутренних дел. Смерть полковника милиции потрясла народного депутата: его глаза по-крысиному забегали, губы страдальчески искривились и задрожали.

Нет-нет, этой кисло пахнущей свиньи в погонах Лене было не жалко. Ему стало жалко себя. Ведь убийца неторопливо и по-хозяйски подбирался именно к нему. Приговорив Мелеха к смерти, он хотел сначала измучить его ожиданием, измотать смертным страхом. И всемогущий народный депутат не мог ему помешать…

Десятки людей ежедневно рыскали по городу, встречаясь с бандитами, ворами и бомжами, в поисках Васильева. Но тот исчез, словно и не было его.

И все же Васильев был неподалеку. Леня это чувствовал и не мог взять себя в руки. Окруженный охранниками, он сидел в своей загородной резиденции и истерично кричал на соратников.

Деньги отошли для него на второй план. На первый план выступило дуло пистолета и зловещая усмешка убийцы, неожиданно появлявшегося из стенного шкафа в спальне… Этот кошмар терзал Мелеха каждую ночь. Охраняемый десятком вооруженных людей, он в любой момент ожидал тяжелого стука в дверь.

Соратники Мелеха были безучастны и втихаря ждали исхода дуэли хозяина с тенью…

От страха быть отравленным Мелех нанял «грибного» человека, вкушавшего вместе с народным депутатом за одним столом и при этом отвратительно рыгавшего. Мелех с радостью раздавил бы этого хама, если бы ему нашлась замена…

«Грибной» человек был бы перебором в мерах предосторожности, предпринятых Мелехом, если бы народный депутат уже не познал коварство врага, наказавшего его лучшего друга воистину иезуитским способом.

18

Капитан натянул мятые брюки, надел грязноватую рубашку и, завязав на горле узел черного галстука, решительно влез в китель с нарисованными погонами. Затем благоговейно взял фуражку с крабом и попробовал натянуть ее на макушку. Размер был слишком мал. Капитан выругался, несколько раз ударил фуражку кулаком и вновь попытался втиснуть свой шарообразный череп в суконный обруч. Капитан покраснел от ярости: эта вещь не слушалась его, бога. Наконец фуражку удалось надеть. Правда, она сидела на голове капитана, как тюбетейка на аксакале. Капитан собирался выйти из каюты, но увидел, что на ногах у него стоптанные кожаные тапки. Еще несколько минут он возился с вонючими носками и ботинками, без остановки ругаясь.

– Капитан – лицо корабля. Представьте, если б они увидели меня в тапочках! Матросня тут же кинулась бы воровать с камбуза продукты… Подлый народ, морские свинки, инфузории… Не отставайте!

Капитан шагнул в коридор.

Немного помедлив, майор вышел следом. Громко стуча каблуками, капитан вполголоса что-то страстно доказывал самому себе. Богданов не знал, что ему делать: капитан явно бредил…

Он шел, фиглярски выбрасывая ноги и пританцовывая. Оказавшись на палубе, стал воровато озираться, потом засеменил к корме, всякий раз ныряя под квадратные иллюминаторы. У последнего иллюминатора капитан скорчил страшную гримасу, прилип носом к стеклу, ожидая, когда хозяин каюты ненароком повернется к нему.

– Не отставайте! – командовал он. – Сами же сказали, что хотите спастись! Сначала сюда! – Капитан указал Богданову на бочки, привязанные к железной лестнице, ведущей к кабине лебедочника. – Открывайте крышку и вставляйте шланг. Теперь сосите! Смелее! Вы должны облить себя соляркой! Не меньше двух ведер! В этом ваше спасение!

– Вы серьезно? – Богданов посмотрел на смятое ведро, потом перевел взгляд на капитана, вздрагивающего и переминающегося с ноги на ногу.

– А вы как думали? – затараторил капитан, брызжа слюной. – Вам ведь придется бросаться в ледяную воду! В такой воде через две минуты вы станете как мороженая говядина. Зато с соляркой никакой холод не страшен! Как тюленю! Вы видели тюленя? Правда, есть опасность сгореть синим пламенем. Как? А если я закурю и по забывчивости брошу вам за шиворот непогашенную сигарету! Тогда – без трех и канделябром в морду! – Как свечка сгорите!

Он схватил ведро с черной от грязи соляркой, в которой матросы отмывали руки, и собрался окатить Богданова, но, встретившись с ним глазами, поставил ведро и сказал:

– Ну, как знаете! Сам задумал спасаться, а сам…

– Лучше я воспользуюсь вашим вертолетом. Майор выжидательно смотрел на капитана.

– Вертолетом? – Тень пробежала по лицу капитана. Он скорбно посмотрел на Богданова, потом презрительно хмыкнул и пошел вперед.

На корме стоял охранник и глядел на кипящие буруны, шлейфом тянущиеся за пароходом. Охранник удивленно уставился на капитана и сопровождающего его человека.

– Куда? – прохрипел охранник.

– Прочь с дороги! – взвизгнул капитан и привстал на цыпочки, готовый по-петушиному наброситься на него. – В сторону, личинка! Эй, где вы там! – крикнул он майору, собравшемуся юркнуть за бочки. – Бегом ко мне!

Богданов, потоптавшись, вразвалочку пошел на корму. Кажется, этот идиот сдал его…

Охранник, хохотнув, грубо толкнул капитана в грудь. Тот откачнулся, но не упал.

– Ты должен быть сейчас в столовой! – закричал капитан охраннику.

– Почему? – усмехнулся тот.

– Не почему, а для чего! Для того, чтобы вот ему, – капитан показал рукой на Богданова, – бежать с корабля. Крысы всегда бегут первыми! Понятно? Эта личинка хочет жить!

– Ты кто? – спросил охранник майора.

– Пассажир.

– Что?! Пассажиры в трюме! Как ты здесь оказался?

– Просочился! – услышал Богданов из-за спины чей-то сипловатый голос. К ним со стороны надстройки приближался охранник лет пятидесяти, грузный и седой. Чуть дальше трое вооруженных людей садились на скамью, доставая сигареты. – Внизу уже начали выдачу пайка. Ты, парень, рискуешь остаться без провианта! А, Кутик, и вы здесь? – добродушно обратился он к капитану.

– Не Кутик, а капитан Кутик! – взвился Кутик.

– Хорошо. Капитан, что вы здесь делаете? – охранник сделал упор на слове «капитан».

– Вот он собирается покинуть судно! – сказал Кутик, с трудом сдерживающий себя. – Этот человек не готов на поступок! Его страшит открытое лицо смерти. Дайте ему бежать!

– Я – не против, – спокойным голосом заговорил пожилой охранник. – По мне, пусть сигает в море, но только после прибытия в порт, когда я за товар отчитаюсь. – Пожилой смотрел на Богданова и добродушно усмехался.

Майор не ожидал такой реакции охранников. Он был уверен, что его в лучшем случае изобьют до крови.

– Никакого порта не будет, – пробурчал Богданов и посмотрел в глаза пожилому.

– Почему?

– Спросите вот его, – Богданов показал на Кути-ка. – Неужели вы не понимаете, что Блюм никого отсюда не отпустит?

– Уже отпустил, – сказал пожилой. – Говорят, даже аванс выдал. Ты просто устал, парень.

– Нет.

– Ну и что же с нами будет? – насмешливо спросил охранник.

– Не знаю! – Богданов бросил взгляд на торжествующего Кутика.

– Если не наткнемся на риф, то как-нибудь до порта дотелепаем. Гарантирую! Тем более ледовая обстановка нам благоприятствует. – Охранник внимательно посмотрел на Богданова. – Выходит, крыша не у одного Кутика едет…

Богданов промолчал.

– У вас там, на Объекте, все какие-то шальные! – встрял в разговор молодой охранник. – Везли сюда народ: вроде люди как люди, хоть и после отсидки. А увозим шизиков! Да кому вы нужны, дядя? Ты своей бестолковкой подумай!

– Нет, тонуть я не согласен! – засмеялся пожилой, хлопая Богданова по плечу.

– А вашего согласия и не требуется, – устало сказал майор.

– Твой котелок, парень, перегрелся. Пошли, я тебя провожу.

Пожилой охранник легонько подтолкнул Богданова в плечо и повел его к двери.

– Ты на Кутика не обижайся! Он шизик! Даже в больнице лежал!

– Капитан – шизик?

– Да не капитан он. Просто табличку себе на дверь повесил и погоны нарисовал. Он здесь вроде массовика-затейника. Илья Борисович уговорил нашего капитана взять его на судно. Голова у Кутика кипит, как чайник. Он на Объекте инженером был. Однажды «косые» побежали и его в заложники взяли. Голову отрезать обещали. Ну, он и того… спятил. Потом с ним один медик экспериментировал. Лечил! Аптекарь. Слыхал о таком? Известный химик! – Охранник усмехнулся. – Очень этот Кутик своей дружбой с Блюмом гордится. Говорит, что Блюм в нем нуждается. Все истерики закатывает, что не признаем в нем капитана. Блюм попросил потерпеть его до конца рейса. На берегу им займутся люди в белых халатах… Они подошли к двери.

– Неужели вы не понимаете, что Блюм не отпустит нас?! – произнес Богданов.

– Брось, парень! У нас приказ доставить всех вас в порт да еще проследить за порядком при получении денег!

– Но тогда зачем тут вы, и с автоматами?

– А как, по-твоему, можно справиться с косыми? Половина из них – люди без паспорта, вторая половина – уголовники. Я же их и вез сюда. Ох, и натерпелись мы с ними в дороге! – Охранник покачал головой.

Они прошли коридор и начали спускаться по лестнице. Охранник вел Богданова в трюм. Мерно работала машина, заглушая чей-то отдаленный смех. Судно чуть покачивало. Неожиданно палуба на миг ушла из-под ног; Богданова бросило на переборку.

– Что они, там на мостике, пережрались, что ли! – крикнул охранник. – Не отставай, парень!

Богданов с тоской думал, что ждет его в переполненном людьми трюме… И тут вновь палуба ушла из-под ног. Правда, на этот раз погасли лампы освещения. Погасли и тут же вспыхнули красноватым светом.

– Да что там с машиной? Этим механикам надо головы поотрывать! Пьянствуют не просыхая! – раздраженно сказал охранник. – Стой здесь, а я в машину загляну! – сказал он Богданову.

Едва он нагнулся над люком, как оттуда повалил едкий дым. Охранник отпрянул назад и испуганно посмотрел на Богданова.

– Горим, парень!

И в этот момент заработал спикер: капитан судна вызывал палубную команду на бак для заведения пластыря на пробоину. Капитан еще не знал, что в машинном отделении пожар и мотористы ранены…

Охранник побледнел.

– И на носу пробоина. Выходит… ты, парень, прав?! Нет, не может быть!

19

Милицейский начальник и «лучший друг» Лени Мелеха умер от шока. Медики достали его со дна бассейна с зеленоватой водой, куда услужливым банщиком был предварительно высыпан пуд соли: этот борец с беспределом любил принимать морские ванны.

Все произошло неожиданно: в бане вдруг погас свет. И на четвертом этаже, где в люксе вместе с подружками отдыхал милицейский начальник, естественно, тоже. Полковник взревел по-матерному, а девочки дружно захихикали. Банщик, ахая и охая, помчался выяснять, что там случилось с электричеством. Помчался, минуя милицейские посты, которые были призваны охранять мирный отдых начальства.

И тут же в люксе появился монтер с фонариком, который попросил важного клиента не беспокоиться, потому что через две минуты все будет исправлено и праздник жизни можно будет продолжить. Пьяный полковник прорычал что-то нечленораздельное, пряча багровое лицо от луча света, и погрозил монтеру кулаком. Монтер извинился, выключил фонарик и осторожно погрузил в бассейн конец электрокабеля с разведенными жилами.

После этого монтер попросил девочек не вставать из-за стола до устранения неисправности. Девочки засмеялись, тряся грудями и шепча что-то друг дружке на ухо, а монтер подошел к раскрытому окну, через которое он проник сюда с крыши. Подошел, чтобы повторить тот же путь, только в обратном направлении.

Бедный банщик сам включил рубильник, улыбаясь хмурому сержанту, караулившему вход в баню с улицы. Когда вспыхнул свет, в люксе раздался хлопок – что-то вроде легкого взрыва, и сидевшие за столом девочки прямо-таки покатились со смеху, ибо свет опять погас.

Когда с электричеством окончательно разобрались, из люкса выскочили отчаянно визжащие розовые хохотушки и, не прикрывая нагих тел, бросились вниз по лестнице мимо изумленных бойцов…

Шли недели, а Мелех не покидал своей резиденции: ему казалось, что, как только он выйдет из своей крепости, тут же станет мишенью. Даже сгорбленный старик с корзиной, бредущий по обочине проселка, или дачник с початой бутылкой в кармане, лихо выписывающий кренделя в пятистах метрах от высокого Лениного забора, были подозрительны.

Чтобы не свихнуться от страха, он отдал приказ разыскать родственников Димы Корина и примерно наказать их. К счастью, родители Димы жили теперь где-то на Украине, и молодчики взяли его тетку и двоюродную сестру. Обеих женщин допрашивали с пристрастием, пугали. Женщины вопили в голос и клялись, что не видели Корина больше года. Их хотели было отпустить, но тут уперлась двоюродная сестра: тыча пальцем в синяки на своем теле, она обещала найти управу на этого Мелеха. Нет-нет, она не собиралась идти в милицию, она грозилась поехать в соседний областной центр к родственнику – редактору крупной газеты – и поднять вопрос о «методах работы» депутата Мелеха. Леня сморщился, как от зубной боли: этого ему только не хватало!..

Труп двоюродной сестры Корина выловили из реки, а тетка бесследно исчезла.

Но дела государственные, а главное, бизнес требовали Лениного присутствия в различных местах.

Собравшись с духом и одевшись в пуленепробиваемый жилет, Леонид Мелех вернулся к активной деятельности. Мелех потерял время, и оно, словно в отместку, на всех фронтах теснило его с передовых позиций «новой демократической России». Молодые и дерзкие беспардонно отодвигали Мелеха от жирного пирога смутного времени. Эти наглецы с шальными деньгами и помощниками-отморозками всерьез метили на пост «хозяина города», принадлежавший по праву только ему. Пора было, начинать смертельную схватку. Но как ее начинать, когда в тылу у тебя невидимый враг?!

Первую неделю, пока Мелех восстанавливал свои пошатнувшиеся позиции, он ходил как азиатский президент, прикрытый со всех сторон телами охранников. То там, то здесь звучали выстрелы, и бритоголовые парни с бессмысленными лицами вместе с их хамоватыми боссами пополняли список трагически ушедших из жизни…

Милиция была на стороне Мелеха, и это обеспечивало ему успех. Он владел оперативной информацией и потому уничтожал конкурентов со стопроцентной результативностью. Умные успели сбежать из города, а безмозглые навсегда обосновались на местном кладбище.

Мелех победил.

Эйфория победы кружила голову народного депутата. Все новые и новые чиновники добровольно вставали под победоносные знамена Мелеха, чувствуя его непреклонную волю и почти мистическую непобедимость. На все хватало Мелеха: автозаправки, торговля спиртным и сигаретами, рестораны, казино пополнили его империю. Государственная машина, без устали вращая колесиками-чиновниками, нежно пофыркивала и прислушивалась к каждому вздоху своего всемогущего хозяина, стеля ему под колеса зеленую улицу.

Страх покинул Мелеха: демонически сверкая глазами, он сметал со своего пути даже тех, кто лишь теоретически мог потревожить его финансовое могущество. Сознание собственной непобедимости придало голосу, взгляду и поступкам господина депутата гранитную прочность.

За делами ратными народный избранник совсем забыл о зловещей тени. Угроза смерти казалась ему уже такой нереальной…

Кроме того, Мелех вдруг потратился на любовь: в этой победоносной войне он «взял на шпагу» женщину. Девчонка с невинным личиком и ангельским голоском, до того принадлежавшая конкуренту народного депутата и после его внезапной смерти по праву доставшаяся сильнейшему, вскружила Мелеху голову.

Леня увлекся, обещал ей охоту на крокодилов в Южной Америке, дарил бриллианты и даже начал подумывать о женитьбе, хотя бы до тех пор, пока девица ему не надоест. Леня собирался перебраться в Москву, чтобы заняться большой политикой. Там его ждали закулисные шептуны, для которых он был «своим мальчиком». Но без семьи Мелех выглядел несолидно…

И вот грянул выстрел. Пуля, минуя спасительный жилет, угодила в гениальный лоб всемогущего народного депутата. За миг до выстрела Мелех увидел усталое лицо Васильева и поначалу не поверил, что тот убьет его. Таким жалким и страдальческим оно ему показалось…

20

– Надо выпустить людей из трюмов! – крикнул Богданов, хватая охранника за рукава.

– Да-а… Но плавсредств на всех не хватит!

– Скорее, вниз!

– Стой! Если раздраить двери и выпустить косых, они нас растопчут! Их нельзя выпускать из клетки!

Судно резко накренилось, и Богданов вместе с охранником повалились на переборку.

– Тонем, – прошептал охранник и, отодвинув Богданова плечом, побежал на палубу, одной рукой отталкиваясь от переборки. – Не вздумай выпускать эту орду! – крикнул он напоследок.

Богданов пробирался по узкому коридору. Навстречу ему попадались испуганные охранники, которые, не говоря ни слова, пролетали мимо. На судне царила паника. Майор слышал крики и отчаянную дробь шагов по железным ступеням.

Он остановился перед закрытой дверью. С той стороны в нее изо всех сил барабанили. Не думая о том, что будет дальше, он раздраил дверь… и тут же в нее хлынула воющая от ужаса толпа, гонимая водой.

Богданова отбросило с сторону. Если бы он упал, «орда» затоптала бы его. Но майору удалось зацепиться за перила и вползти по забитой телами лестнице на верхнюю палубу. Обезумевшие от страха пассажиры стали разбегаться, ища кратчайших выходов на корму и бак.

– Поднимайтесь наверх! Туда! – кричал Богданов не слушающим его людям, в панике рвущимся в закрытые двери кают и кладовок.

Крен судна увеличивался. Майор бежал, падая на наклонную переборку. Он спешил оказаться на палубе прежде, чем обезумевшая толпа забьет своими телами все проходы.

А внизу, в трюме, уже властвовал океан.

Палуба кишела потерявшими над собой контроль людьми. До сих пор никто из них так и не покинул тонущее судно. Майор протиснулся сквозь толпу и понял, в чем дело. Четыре шлюпки и два катера, спущенные на воду командой, безвольно болтались на линях, затопленные водой.

Кто-то заранее пробил их днища. Но оставались еще плоты. Однако они, сброшенные командой за борт, так и не раскрылись.

– Что и требовалось доказать! – мрачно пробурчал Богданов.

Количество людей на палубе стремительно росло. И все они в каком-то животном порыве кричали, выли, ревели, хватая друг друга за руки и одежду.

– Задраить двери! – зычно крикнул кто-то с кормы. Богданов оглянулся: это был тот самый пожилой охранник.

Раздались автоматные очереди: пули засвистели над головами. Косые повалились на палубу, закрывая головы руками. И тут же по их спинам и головам к дверям и люкам бросились охранники…

Пути на кормовую палубу из надстройки были перекрыты. Опоздавшие приклеивались искривленными от страха лицами к иллюминаторам и, округлив глаза, звали на помощь, по-рыбьи хлопая ртами. Попавшие в мышеловку пытались раздражить приваренные намертво иллюминаторы.

Члены команды были в спасательных жилетах. Но ни один охранник жилетом не воспользовался, хотя и имел его в каюте. Сказалось отсутствие настоящего морского опыта…

Однако у охранников имелись автоматы! И они кинулись отнимать жилеты у матросов. Матросы и механики, прячась за спинами прорвавшихся на палубу косых, пятились от наседавших на них охранников. А те, разъяряясь, стремились отрезать команде пути отступления. В один миг охрана и команда судна сделались смертельными врагами.

И вдруг откуда-то с бака хлынула новая толпа пассажиров. Волна пошла на волну, сталкиваясь где-то в районе надстройки и вышвыривая неудачников за борт. Люди опрокидывали друг друга, сбивали с ног и топтали, топтали, ничего не видя перед собой и желая поскорей пробиться на корму, где было несколько объемистых шлюпок и катеров. Они не могли себе представить, какое разочарование ждет их там…

И тут кто-то из охранников открыл огонь на поражение.

Этот парень не умел плавать, и жилет был ему нужен любой ценой. Целя в ближайшего матроса, он угодил в азиатов, которые с криками повалились на палубу.

Толпа отпрянула, заревела, завыла, пошла по корме волнами. Охранники поняли это как сигнал к действию и открыли стрельбу по толпе. Нет, они не хотели убивать этих людей, но вожделенный жилет был сейчас дороже жизни десятков людей. Сокращая количество претендентов, охранники повышали собственные шансы на спасение. Эта простая арифметика была у них в подсознании.

Азиаты замертво валились на палубу. Многие выхватывали из-за голенищ припасенные заточки и нападали на охранников, стремясь завладеть их автоматами.

Судно медленно погружалось в воду, и светопреставление продолжалось: с предсмертными криками и воем раненых, с отчаянными рукопашными схватками и стрельбой.

За борт прыгнул первый смельчак в жилете, но охранники почти в упор расстреляли его. Раскинув руки и распушив по воде рыжеватые волосы, матрос остался возле пробитых шлюпок, болтаясь на волнах, как поплавок.

Тут же на эту приманку в воду бросились ловцы удачи. Вокруг убитого матроса завязалось целое сражение: люди хватали друг друга за плечи и топили, вцеплялись в горло и пытались задушить. Вода окрасилась кровью: это один из корейцев с ножом в руке пробивался к жилету мертвого матроса…

Богданов не видел, что происходит на корме. Он лишь слышал автоматные очереди и крики людей. И тут его внимание привлек человек в черном плаще, стоящий на крыше рулевой рубки. Держась за штангу антенны, он смотрел вдаль. Это был капитан Кутик. Он высматривал в небе вертолет.

Судно еще сильнее накренилось, и люди как горох посыпались за борт. Вода закипела. Крен становился все круче. Казалось, судно не продержится на плаву и пяти минут. Ни о каком спасении не могло быть речи…

21

Паша Шкуродер бродил между скамьями зала ожидания, брезгливо глядя на дремлющих пассажиров. Было семь часов утра, и его смена подходила к концу. Паша был недоволен: никаких приключений, ни одного бродяги! Надо же! И куда они все подевались?

Из комнаты милиции вышел лейтенант и, пошарив глазами по залу ожидания, крикнул:

– Паша, давай сюда! Узнаешь? – Лейтенант протянул Шкуродеру лист бумаги, на котором был изображен человек. – Вроде наш клиент! Тот самый, с платиной!

– Похож!

– Только что получил. Один из тех, кто Леню Мелеха завалил. Таксист описал его.

– Ого! – Паша почесал затылок. – Парень-то непростой оказался! Я ребятам позвоню. Скажу, кого они едва не поймали!

– Погоди! – офицер посмотрел на Шкуродера. – Его что, видели в городе?

– Да, вчера вечером.

– Где?

– У ткацкой фабрики. За ногу его даже цапанули, но он все же успел перемахнуть через забор.

– Значит, вчера вечером он был на фабрике.

– Примерно в девять часов.

– Вот как? А уже через два часа Мелеха кокнули. Не на фабрике ли сидит тот самый беглый Васильев? – лейтенант вопросительно посмотрел на Шкуродера.

– При чем здесь он?

– А при том, что Мелеха завалил именно Васильев. Охранники Мелеха это утверждают. Он! Кому же еще? Выходит, все это время Васильев сидел на фабрике. С дочерью и погорельцем Кориным.

– Но ведь туда был рейд?

– Был, но кто ж знал, что они именно там?! Знаешь, сколько надо времени, чтобы их там обнаружить? Вот именно. Искали тогда поверхностно, для галочки. В общем, я поехал к начальству…

– А чего не позвонишь отсюда?

– Э, нет, Паша! Такие открытия дорого стоят! Их надо вкладывать в уши самого высокого начальства, а то ведь украдут мою славу! И лейтенантские погоны мне уже маловаты…

22

Богданов стоял на палубе, держась за штангу. Расстрел пассажиров потряс его. Майора спасло то, что косые, стремясь прорваться на корму, прижали его к леерам.

Когда палуба на две трети опустела, Богданов подобрался к борту, вглядываясь в голубеющую на горизонте полоску берега и пытаясь оценить расстояние до него.

Пожалуй, у пловцов не было шансов.

Богданов смотрел на далекий берег и слушал небо. Может, вертолет все же прилетит за капитаном Кутиком? Нет, не прилетит.

Богданов уже не сомневался, что именно сумасшедший инженер устроил эту катастрофу…

Ноги майора разъехались, заскользили по палубе, и он упал. Что-то вытекало из наклоненных бочек.

«А что если и впрямь поможет?» – подумал он, чувствуя под руками маслянистую жидкость.

У бочек суетились люди. Одна из них была опрокинута, и из нее на палубу хлестало масло. Кто-то хотел освободить бочку от содержимого, чтобы потом воспользоваться ею как плотом. Майор лег под струю и начал кататься по палубе в липкой жиже… Наконец все еще способные передвигаться люди покинули палубу, страшась упустить тот момент, когда судно камнем пойдет на дно, увлекая за собой опоздавших.

Остались те, кто уже потерял ощущение реальности происходящего. Стали слышны протяжные стоны и хриплое дыхание раненых, во множестве лежащих на палубе. Они уже ни от кого не ждали помощи. Несколько спятивших пассажиров смеялись, ползая среди трупов. Кровь гроздьями каталась по промасленной палубе. И по этому месиву вприпрыжку с гиканьем скакал человек в плаще. Размахивая воображаемой саблей, он кричал:

– Они отвергли меня! Меня, бога! Ха-ха! Идите в бездну, жалкие черви!

Человекобог был счастлив…

Среди убитых Богданову попался на глаза тот самый пожилой охранник, который еще полчаса назад вел его в трюм. Майор подобрался к нему.

Охранник был заколот в сердце.

Косой убил его в тот момент, когда он пытался остановить бессмысленное кровопролитие.

Богданов с сожалением посмотрел в бескровное лицо убитого. На боку у охранника он приметил армейскую флягу в сумке. Во фляге оказался спирт. Богданов снял с убитого ремень с широким армейским ножом в ножнах и флягой, потом затянул его у себя на поясе и стал подбираться к бочкам. Там валялся лист рыхлого пенопласта, когда-то вставленный матросами между бочками во избежание ударов при качке.

Богданов думал сейчас о том, как будет согреваться спиртом в воде, а когда достигнет берега, пойдет в тундру в поисках зимовья…

В том, что он непременно достигнет берега, майор не сомневался…

Положение палубы над водой стало критическим.

Торопливо засовывая куски пенопласта под промасленную куртку, которую он снял с убитого охранника, Богданов скатился к борту. Вокруг судна плавали мертвые тела да бочки из-под горючего. Все живые куда-то подевались, хотя по подсчетам майора сейчас в океане должны были находиться несколько сотен человек…

Глотнув из фляжки, майор скинул вниз две связанные куском фала бочки и вслед за ними соскользнул в воду, держа в руке кусок доски и стараясь не замочить головы.

Соскользнул и тут же понял, почему видит вокруг лишь мертвецов: вода была ледяной. Даже ему, согретому спиртом и обильно пропитанному маслом, подумалось, что в такой воде он не выдержит и пяти минут.

«Надо двигаться! Изо всех сил! – подумал он, стремительно трезвея. – Нет, я не могу утонуть!»

Майор подплыл к своим бочкам, забросил на них доску и, отчаянно подрыгав ногами, взобрался на плот. С минуту он лежал на животе, отдыхая, потом, найдя оптимальное положение, попробовал свое весло. Плот не слушался майора, но все же дрейфовал в сторону голубоватой береговой полоски.

Через полчаса майор поймал себя на мысли, что не чувствует такого жгучего холода, как вначале. Правда, ноги занемели…

По океану шла легкая зыбь, и почти не было ветра. Это обнадеживало.

Богданов мерно работал руками. В небе сгущались сумерки. Ветерок постепенно крепчал, грозя ночным штормом. Майор обернулся, желая оценить расстояние, которое проделал, однако судна не было на поверхности…

Уже около часа ветер поднимал метровые волны. Богданов решил отказаться от плота. Бочки бросало из стороны в сторону, и было непонятно, приближаются они к берегу или же их уносит в открытый океан.

Он соскользнул в воду и неуклюже забарахтался, возвращая одеревеневшим ногам подвижность…

Богданов не мог определить, сколько времени он уже находится в океане. В небе сгустилась мгла, ветер усилился. К счастью, волны бежали в сторону берега, который все еще был так далек.

Богданов научился держаться на воде, затрачивая минимум усилий. Он понимал, что рано или поздно волны вынесут его на берег.

Вода давно перестала быть ледяной. Богданов не чувствовал ее. Ему казалось, что он плывет в густом теплом масле. Временами майор отключался и грезил, глядя на звезды и не двигая ни рукой, ни ногой…

Внезапно до Богданова дошло, что белая полоска и шум прибоя означают берег.

Он доплыл, и это было так же удивительно, как если бы он сейчас проснулся в своей московской квартире.

Волны выросли вдвое. Обгоняя пловца, они стремились побыстрей достигнуть земли, чтобы, оттолкнувшись от нее, встретить его и отбросить подальше от берега. Цепко держа человека в своих объятиях, океан не собирался отпускать его. Обессиленный Богданов старался перебороть волну.

Внезапно одна из волн подхватила его на гребень и стремительно понесла к берегу. Майор увидел очертания скал… За миг до столкновения он, отчаянно изогнувшись, развернулся ногами вперед и тут же почувствовал сильный удар в плечо и голову. Стало легко и радостно, словно тяжелое непослушное тело наконец отняли от него и позволили по-птичьи парить…

Волна вбила майора меж двух осклизлых глыб, как гвоздь в доску.

23

Бармин с Кориным проговорили всю ночь и под утро улеглись прямо на бетонном полу.

Их разбудил Васильев. Полина сидела за столом и смотрела на язычок огня в лампе. Бармин вскочил, пытаясь понять, где находится. Дима отказывался вставать, бормоча что-то невнятное.

– Спасибо за угощение. Я пойду, – сказал Бармин, стараясь не смотреть в глаза Васильеву.

– Вот деньги. Бери, это на еду и проезд. Долю твою тебе не даю, раз ты отказываешься, – глухо говорил Васильев.

– На еду возьму. Сколько от вас до ближайшей станции? В сторону Москвы, разумеется.

– Ну, если не считать районных центров и деревень…

– Километров сто будет?

– Где-то так. Ты лучше транспорт на шоссе останови. Здесь попутчиков любят.

– Да уж, любят – до первого КП! – усмехнулся Бармин.

– Ну почему же? – из-за спины Бармина вышел Корин.

– Потому что таксист наверняка был в милиции и описал своих пассажиров.

– А чего нас описывать? Мы и без того личности тут известные! – у Димы был довольный вид.

Бармин пожал подельникам руку, кинул Полине: «Прощайте!» и пошел к люку, спеша покинуть подземелье, но тут его окликнул Дима. Он попросил не спешить: прежде чем выбираться отсюда, нужно хорошенько разведать обстановку на подступах к их логову.

Вдвоем они открыли тяжелый люк и пошли, хрустя битым стеклом и штукатуркой. Дима повел Бармина куда-то узкой, заваленной хламом лестницей.

Они попали на крышу цеха. Дима ползком подобрался к краю, посмотрел вниз и кивком головы подозвал стоящего на четвереньках Бармина.

По территории фабрики бродили вооруженные люди с овчарками. Милиция была всюду: милиционеры заглядывали в окна и пробовали открывать двери.

– Обложили! Видишь вон тот массив? – Дима показывал на лесок за территорией фабрики. – Там колодец бомбоубежища, тот самый, наш. Как думаешь, они его видели?

– Не знаю, – мрачно ответил Бармин. – Но как они узнали?!

– Как узнали, как узнали… Не знаю как! Надо смываться, пока они бомбоубежище не нашли!

– Думаю, нашли! – ответил Бармин, указывая рукой в сторону леса. – Сосну видишь? А теперь правее смотри.

– Точно! – воскликнул Дима. – Они где-то совсем рядом с колодцем…

– Владимирович, надо уходить! – говорил Дима, глядя на сидящего за столом Васильева. Полина вновь лежала в углу на матрасе. – И вам с Полиной тоже. Милиция над нами топчется. Кажется, вычислили нас!

– Не кажется, а точно вычислили, – спокойно сказал Васильев. – Я об этом еще вчера подумал. Таксист наверняка описал наши приметы. Причем вот его, – Васильев указал на Бармина, – он видел хорошо.

– Ну и что?

– А то, что загнали его вчера к нам сюда те же милиционеры. Соображаешь, Дима?

– Пробую.

– Небось они посты и за территорией выставили? – Васильев смотрел усталыми глазами на Бармина.

– Да, в лесочке кто-то бродит.

– Понятно. – Васильев встал и подошел к дочери.

Он что-то прошептал ей на ухо, потом обнял. Девушка покорно встала с матраса, и тут Бармин разглядел ее лицо: маленький прямой нос, бесцветные сухие губы и светло-серые глаза с дрожащими в них огоньками страдания. Над верхней губой у Полины был полукруглый, словно от чьих-то зубов, шрам. Она равнодушно смотрела перед собой и, кажется, никого здесь не замечала.

– Вот деньги, – Васильев протянул Диме плотный пакет. – Здесь хватит на все. Адрес ты запомнил. Не бойся, с ней тебя там примут. Вылечи Полину… если это еще возможно. Пойдете без меня. Не возражай! Это решено.

– Нет! – горячо воскликнул Корин, швыряя пакет с деньгами на стол. – Только вместе.

– Вместе не уйти. Сам же видел, что они везде. И пока меня не получат, постов не снимут. Вы им не нужны, так что… Ну, бери дочку! Теперь ты за нее отвечаешь! – Васильев как-то хмуро улыбнулся и легко подтолкнул Полину к Корину. – Поможешь им? – Васильев вопросительно посмотрел на Бармина.

Бармин кивнул.

– Я не согласен! – замотал головой Корин. – Что за глупости? Вместе уйдем! Только вместе! Будем начинать новую жизнь!

– Да пойми ты, Дима, я уже не могу новую начинать! Я не хочу жить!

– Вранье! Всякий жить хочет! Не верю! Что за идиотское благородство? Жертвовать собой! Но ради чего? Вот твоя дочь! Ты остаешься, чтобы спасти ее? Не надо! Твоя помощь еще сто раз понадобится, а ты разыгрываешь из себя… – Дима сорвался на крик: – Все! Хватит! Ноги в руки, и побежали к колодцу! Как-нибудь прорвемся!

– Когда я убил первых урок, – приглушенно заговорил Васильев, – у меня руки неделю дрожали. Потом, когда порешил пьяного, который охранял Полину, они не дрогнули. Но то, что я уже не человек, я понял на даче у судьи. Смешно: я пришел судить судью! Мне было бы довольно его смятения, страха. На даче были его дети. Девочки… Одна провела меня в дом и пошла в огород помогать сестре… Сначала он здорово побледнел, потом овладел собой, предложил мне сесть. Я подошел к окну и посмотрел на детей: они затеяли какую-то игру, громко кричали и смеялись. И тут я поймал себя на том, что мне приятно видеть его прыгающие от волнения губы. Он о чем-то спрашивал меня, но я не отвечал, а поглядывал то на его девочек, то на него. Судья упал на колени: он просил меня не трогать детей. Нет-нет, я не говорил судье о своем сыне, которого с его молчаливого согласия убил Мелех, я не рассказывал ему о Полине, которую вся эта банда… – Васильев зажмурился и до скрипа сжал зубы. – Я улыбался, держа руки в карманах. Он смотрел на мои руки, и у него прыгал, прыгал, прыгал подбородок. Он думал, что там у меня нож или пистолет, а там были только автобусные билеты… Девочки бегали вокруг дома, иногда появляясь в окне смеющимися мордашками, а я продолжал улыбаться. Судья упал мне в ноги и стал целовать мои ботинки. И я не отбросил его… Девочки спрашивали со двора, когда будет обед, а судья, по-собачьи глядя на меня, вымаливал для них жизнь. Девочки закричали, что идут купаться на пруд. Я схватил судью за грудки и бросил на диван. Поглядев вслед убегающим девочкам, я пошел к выходу. Я не сказал ему ни слова. Я знал, что судья сейчас умрет… Он застонал, схватился за сердце, хотел что-то крикнуть, но его перекосило, лицо стало смертельно бледным… Я закрыл дверь и пошел к автобусной остановке, зная, что судья умер.

Убивая милицейского полковника, я был уверен в себе на все сто, и все прошло как по маслу, причем сам процесс изрядно повеселил меня…

Я уже давно не принадлежу себе. Внутри меня кто-то поселился. Кто-то черный и яростный двигает мной. Он и сейчас там, внутри… Это вовсе не навязчивая идея и не плод нервного расстройства. Иногда мне словно пеленой заволакивает мозг, и тогда в голову приходят такие мысли!.. Посвятив себя мщению, я отказался от человеческого, став чьим-то послушным и безжалостным орудием. Я ведь больше не мучаюсь, не сомневаюсь, не боюсь. Я просто убиваю.

Когда Мелех там, у ресторана, посмотрел на меня, я не сразу выстрелил. Я искал в его глазах хоть что-то, что могло бы остановить меня. Мне нужна была зацепка, соломинка, уцепившись за которую, я бы обманул того, кто во мне. По крайней мере я так думал. И вот я увидел в глазах Мелеха… почти детское удивление. Честное слово, оно было настоящим, человеческим! И тут я понял, что искал это человеческое только для того, чтобы… в него выстрелить. Тот, кто во мне, сильнее меня. Веришь ли, Дима, я даже не целился! Не целился и угодил ему между глаз. Нет, это не я стрелял. И вот что я скажу: даже паскудный Леня Мелех был человек! А я – нет! Думаю, что и тех девочек судьи, которые побежали на пруд…

– Нет! – закричала все это время неотрывно смотревшая на отца Полина и упала на пол.

К ней бросился Дима. Васильев не сдвинулся с места.

– Ты и теперь хочешь, чтобы я непременно остался с вами… жить? – Васильев исподлобья смотрел на испуганного Диму, поддерживающего за плечи Полину. – Меня уже нет, парень. Того, прежнего… Месть выжгла мне нутро. Теперь там, – Васильев ткнул себя пальцем в грудь, – черная дыра. Я шел, чтобы убить зверя, а убил овцу… потому что сам стал зверем! Идите к колодцу. Им нужен только я. Я хочу этого, слышите? Надо убить зверя, пока не поздно.

Сверкая глазами, Васильев смотрел то на Бармина, то на Корина, прижимающего к себе плачущую Полину. Бармин опустил глаза.

– Мы пошли? – нерешительно спросил Дима.

– Вот деньги! – Васильев сунул пачку Корину в карман куртки. – Извини, Алексей Иванович, мне не надо было брать тебя к ресторану.

– Я не Алексей Иванович, – тихо сказал Бармин.

– Это не важно. Простите меня.

Васильев подошел к дочери и поднял руку, чтобы ладонью дотронуться до ее головы, но не решился. Он лишь поднял глаза на Корина и хрипло повторил:

– Простите меня.

24

Богданов пришел в себя от жгучего холода. Саднило плечо и страшно болела голова. Он полусидел в воде у самого берега. Кожа со лба была содрана, по щеке сочилась кровь. Майор с трудом заставил себя протянуть руку к спасительной фляжке…

Небо вновь стало серым.

Разрывая в клочья туманную дымку, с моря дул ледяной ветер. Одежда на майоре скорей задубела, чем высохла. Подставляя ветру спину и пряча руки с негнущимися пальцами под мышки, он шел по болотистой тундре, болезненно вжимая голову в плечи. Его ноги опять потеряли чувствительность. Он шел, выбрасывая их, как протезы, шел, боясь оступиться. Надо было попробовать растереть ноги – у него еще оставалось грамм двести спирта.

Майор хотел уже сесть, чтобы снять сапоги, но разум подсказывал ему, что останавливаться и тем более садиться нельзя. Тогда он не встанет. Нет, надо идти.. Идти до тех пор, пока не упадешь. Ведь он все еще мог как-то справляться с этими ставшими чужими ногами…

Солнце никак не могло пробиться сквозь серое месиво туч. Его бледный диск порой маячил где-то у виска, но ни один луч так до сих пор и не коснулся заросшей щеки медленно идущего вдоль русла реки человека.

Желая только одного – упасть лицом в мох, покрытый снежной крупой, и мгновенно заснуть, – Богданов шел туда, где за сопками должен дымить и лязгать Объект.

Он возвращался.

Правда, теперь он не был рабом. Теперь он был свободным человеком.

Чувство реальности притупилось: он шел по краю действительности, рискуя сорваться в пропасть безумия. Ему казалось, что кто-то следит за ним, прячась где-то сзади и пригибаясь к земле, когда он оборачивался. Психика майора начала давать сбои: Богданов видел самого себя со стороны, устало бредущего вдоль реки. Он раздваивался, как шизофреник.

Майор остановился и вытащил нож. Равнодушно глядя на сиренево отливающую сталь, он воткнул острие в верхнюю часть бедра. Не сразу, но боль все же вывела Богданова из сомнамбулического состояния. Майор открутил крышку с фляжки и сделал глоток, потом согнулся в поясе и стал тыкать ножом икры.

– Давайте, просыпайтесь, ну же! – шептал он.

И тут Богданов почувствовал, что на него кто-то смотрит. Он распрямился и порыскал глазами вокруг. Никого. Майор собрался повторить процедуру с ножом и вдруг резко обернулся. Метрах в двадцати позади него стоял… волк, спокойно и холодно глядя на него.

– Ты один? – прохрипел Богданов, показывая волку нож. – У тебя нет шансов! Гуляй отсюда!

Волк стоял, не шевелясь. Лишь глаза его рубиново вспыхивали.

Река петляла, удваивая путь. Как-то незаметно она изменила направление, уводя майора от Объекта. Богданов брел вдоль русла, поминутно оглядываясь. Нет, волк не отставал.

– Ждешь, когда я сам лягу? – крикнул ему майор. Он решил идти напрямик. Нужно было взобраться

на гребень пологой сопки, с вершины которой узким языком сползал ледник.

Путь до вершины он преодолел на четвереньках. Когда подъем прекратился, он продолжал ползти, боясь остановиться. Кажется, волк исчез. Но здесь, наверху, был прохватывающий до костей ветер, и останавливаться было нельзя.

«Еще пару метров, и все! Еще чуть-чуть!» – уговаривал он себя.

Какой-то посторонний звук, похожий на сопение, заставил его вздрогнуть и повернуть голову. Волк, оскалив пасть, стоял в пяти метрах от него… И тут же опора ушла из-под Богданова. Он увидел под собой отвесный склон. Майор хотел зацепиться за выступ породы, но было поздно: его тянуло вниз, и не было сил сопротивляться. Он попытался сгруппироваться, но измученное тело не послушалось. Распластанный, как мертвец, он летел вниз.

Последовал удар. Его согнутое пополам тело рывком развернуло на девяносто градусов и, разогнув, швырнуло спиной на ледник.

Второго удара Богданов уже не почувствовал.

25

Овчарки так и не обнаружили на территории фабрики людей. Здесь за последний год побывало столько компаний, и они оставили после себя столько памятных знаков… Зловоние перебивало все запахи. Милиция пока ковырялась во дворе и на этажах фабричных строений. Пора было браться за чердаки и подвалы. И тут поступило сообщение по рации: Васильев обнаружен.

Милиционеры попробовали к нему приблизиться, но Васильев открыл огонь.

– Ну все, теперь не уйдет! – облегченно выдохнул милицейский чин, руководивший операцией, и повернулся к человеку в штатском. – Можете ехать, мы его не упустим.

– Даже если упустите – не страшно! Хуже, если прищелкнете. Мне бы хотелось с ним побеседовать.

– А чего с ним беседовать? Камень на шею – и в море! – усмехнулся милицейский чин. – Ну ладно, ладно, набеседуетесь еще. И с ним, и с подельниками его. Васильев сейчас там, в цехе, торгуется: послабление себе и кодле своей выцыганивает. Сами, мол, решили сдаться… Все, увозите своих людей. Тут и так народу, как у мавзолея в воскресенье.

Подняв руки над головой, Васильев шел на прятавшихся за стальные конструкции бойцов.

– Где остальные? – спросили его в мегафон.

– Боятся! – крикнул Васильев. – А вдруг вы стрелять начнете!

Яркий свет бил ему в глаза.

– Только не делайте глупостей, иначе мы будем вынуждены открыть огонь!

У милицейского УАЗа стояли офицеры, Васильев их узнал: это были оперативники, которые раскручивали его дело.

– Я смогу рассказать много интересного! – звонко крикнул он. – Вы оставите мне право говорить?

Позади него крались автоматчики. Васильев ускорил шаг. Еще чуть-чуть, и они напрыгнут на него сзади.

– Не делайте глупостей! – отчаянно закричали в мегафон.

Васильев бежал к УАЗу. Офицеры, стоявшие у автомобиля, заерзали и спрятались за машину.

– Я больше не буду молчать! – крикнул Васильев.

Один из тех, кто стоял у автомобиля, вскинул руку и выстрелил.

– Ну же! – взревел Васильев, выхватывая из-за пояса пистолет и по-птичьи раскидывая руки. – Ну!

Не добежав несколько шагов до автомобиля, он почувствовал сильный, проникающий удар в спину. Потом он услышал выстрел…

Когда оперативники склонились над Васильевым, на губах его еще остывала благодарная улыбка.

Привалившись к стене, Дима сидел на железной ступеньке у решетчатого окошка. Бармин и Полина с надеждой смотрели на Корина.

Среди невысокого кустарника и корявых деревьев метрах в тридцати от них бродили автоматчики. Обсуждая вчерашнюю вечеринку, они постепенно приближались к колодцу. Наконец один из них заметил бетонный выступ с козырьком.

– А ну, глянь, что это! – сказал он товарищу и указал дулом автомата на колодец.

– Погреб?

– Не похоже. Интересно, что там внутри? – Парень прильнул к решетке. – Темно, ничего не видно.

– Смотри, вроде дверка. Откроем?

Дима скрючившись сидел на ступеньке лестницы и боялся пошевелиться. Он видел лицо парня совсем близко и не дышал.

– Попробуем! – Парень подергал за дверь. Дима изо всех сил держал ее изнутри. – Все же интересно… А вдруг тут они и живут? Дай-ка зажигалку. Щас посмотрим!

Заработала рация, и один из автоматчиков принял сообщение.

– Давай все сюда! – крикнул он товарищам. – Клиента у цеха завалили. Щас будут брать остальных.

– А что мы тогда здесь делаем? – крикнул тот парень, который пытался открыть дверку колодца. – Воздух сторожим?

– Тебе-то что! Хоть бы и воздух!

– Но искать-то теперь кого? – не унимался парень.

– Ты чего? Приказ был держать под контролем этот участок!

– Ну и держи его до посинения! – Парень засмеялся и пошел к фабрике. Остальные потянулись за ним.

Как только они исчезли, дверца колодца открылась, и на землю, густо усыпанную листвой, по-кошачьи спрыгнул Корин, за ним Полина и Бармин. Дима приложил палец к губам: голоса автоматчиков стали отчетливей. Кажется, они возвращались. Корин нырнул в кустарник. Бармин схватил Полину за руку и оглянулся. Дверца колодца осталась открытой. Он хотел вернуться и закрыть ее, но за редкой листвой показались автоматчики.

Бармин с Полиной легли на землю и прижались к листве. Автоматчики прошли в каких-то метрах от них – прямо к колодцу. Они обсуждали возникшую ситуацию: оказывается, сообщников Васильева до сих пор не взяли…

– Смотри-ка! Дверь-то открыта! – Автоматчик подошел к колодцу и заглянул вниз.

– Что там?

– Лестница. Спуститься?

– Валяй. Может, там склад винный! Саня, как ты эту дверь открыл?

– Я не открывал, – ответил Саня.

– А кто ж открыл?

– Кто-кто… Да сообщники того Васильева! Кому ж еще… – вяло пробурчал Саня и замер. – Точно! Они! Я дверь не трогал.

– Тогда они где-то здесь, – растерянно сказал автоматчик.

Корин бежал сквозь кустарник, низко припадая к земле. Бежал, как нахрапистая лошадь, хрипло дыша и отфыркиваясь. Бармин и Полина едва поспевали за ним. Они пробежали лесом около километра. За деревьями был слышен натужный гул автомобилей: объездная дорога.

Первым на шоссе выскочил Корин и тут же принялся голосовать: метрах в ста от них в потоке легковушек ехал тягач с прицепом.

Водитель притормозил. У Димы было такое лицо, словно его переехал трактор.

– Слушай, дядя, возьми нас с собой! – умоляюще закричал Корин в приоткрытую водителем дверь. – Мы заплатим!

– Еще чего! – пробурчал водитель.

В этот момент на подножку тягача вскочил Бармин.

– Погоди, – сказал он задыхаясь.

– Слезь с подножки! – водитель выхватил из-под сиденья монтировку.

Бармин поймал руку водителя и, приблизив к нему красное от напряжения лицо, сказал:

– Не бери греха на душу! Возьми нас с собой, возьми! Если ты уедешь, нас убьют. – Водитель удивленно смотрел на Бармина, который все еще сжимал ему запястье. – Послушай, с нами девушка. Она больна. Ее нужно увозить отсюда…

Послышалась милицейская сирена. Водитель спал с лица, потом бросил взгляд на зеркало заднего вида, ища спасительный автомобиль с полосой, и попытался вырвать свою руку с монтировкой.

– Отпусти, сука! – захрипел он. Бармин отпустил руку водителя.

– Это как раз за нами, – сказал он. – Бей, приятель! Медаль от них получишь!

Водитель исподлобья посмотрел на Бармина и, оскалившись, замахнулся монтировкой. Бармин зажмурился. Удара не последовало.

– Кто там, Боря? – Из-за спины водителя высунулось заспанное лицо сменщика.

– Да тут… лезет один. Просит ваять с собой, – глухо произнес Боря, все еще не выпуская монтировку.

– Пусть платит! – сказал второй водитель и исчез за занавеской.

– Вот деньги.

Дима уже стоял на подножке автомобиля, поддерживая Полину за плечи. Ее болезненно серое лицо было покрыто бисером пота, а спутанные волосы прилипли ко лбу и щекам. Водитель на секунду задержал на ней взгляд и вздохнул.

– Кто вы и за что вас гонят менты, не спрашиваю… Но я могу взять только двоих! – сказал он и бросил монтировку.

Не говоря ни слова, Бармин взял девушку под локоть и подтолкнул ее на сиденье рядом с водителем. Дима застыл на месте. Бармин оглянулся: милицейская машина еще только показалась на горизонте.

– Езжай, Дима! – Бармин улыбнулся. – Надеюсь, вам повезет!

Он спрыгнул на землю и закрыл дверь. Тягач с ревом пустил струю выхлопных газов, рванул вперед и, оттеснив легковушки, прибавил ходу.

Бармин тут же поднял руку.

У черной «Волги» зажегся указатель поворота. Водитель притормозил. Бармин заглянул в окошко: кроме водителя на заднем сиденье развалился пассажир. Пассажир приветливо улыбался. Бармин бросил взгляд на милицейский автомобиль, который матерился в мегафон и пытался обогнать едущий впереди транспорт.

– Езжай, – сказал Бармин и махнул рукой. Водитель проехал чуть-чуть и опять остановился.

– Садись, парень! – крикнул он, выскочив из салона.

Бармин посмотрел на приближающиеся фонари милицейской машины и крикнул:

– У меня нет денег! Езжай!

Он хотел побежать к лесу и тут увидел мелькающих между деревьев автоматчиков.

– Не валяйте дурака, садитесь! – Бармин обернулся: пассажир открыл заднюю дверь. – У вас просто нет выбора!

Автоматчики вышли из леса, а милицейский автомобиль был уже в пятидесяти метрах от Бармина. Не оглядываясь, он юркнул в салон «Волги».

– Теперь давай с ветерком! – сказал пассажир водителю и довольно ухмыльнулся.

26

Майор очнулся оттого, что кто-то бил его по затылку. Он открыл глаза. Его голова, подпрыгивая, ударялась о что-то твердое. Его куда-то везли. Закатив глаза, майор увидел чью-то спину. Человек, который который вез его на самодельных санях, тихонько напевал какой-то знакомый мотив.

Нестерпимо ныли спина и шея. Каждый вдох вызывал острую боль в груди. Зато руки и ноги были, кажется, целы.

«А ведь волчара мной побрезговал! Это, наверно, потому, что я по уши в машинном масле!» – подумал майор и заснул.

У сложенной из плавника избушки, притулившейся к самому склону сопки, человек остановился и сбросил, с груди лямку.

– Фу-у! – шумно выдохнул он. – Ну, ты молодец, псина, кореша мне нашел! – сказал он сидящему у двери волку. – Это ничего, что он в масле. Он живой, только пока законсервированный.

Человек подошел к избушке и открыл дверь пошире. Потом взял Богданова под мышки и потащил.

– Ты кто? – тихо спросил майор.

– Робинзон. А ты кто и откуда свалился?

– Из океана.

– На чем приплыл?

– Ни на чем. Вплавь.

– Ну, это ты врешь! – сказал Робинзон. – Вплавь здесь только рыба с мишкой могут!

– Я и сам раньше так думал…

– Надеюсь, ты с Аляски, а не с Земли Франца-Иосифа?

– С парохода, который уже на дне… – Внезапно майор увидел рядом волка и привстал на локте. – Твой волк?

– Собака. А что? Она тебя в распадке нашла. Понравился ты ей. Ну, пошли в дом. Там все расскажешь. Не обижайся, утопленник, но я у тебя ножичек изъял. До окончания следствия. Куртка на тебе больно подозрительная.

27

Они летели по шоссе уже минут двадцать. Водитель поставил на крышу синий фонарь. Бармин за все время не проронил ни слова. Его даже не интересовал милицейский автомобиль, который сидел у них на хвосте. Бармин думал о том, во что он на этот раз вляпался. Эта «Волга» и ухмыляющийся сосед наводили на него тоску.

– Слиток при вас? – неожиданно спросил сосед и повернул к Бармину добродушное лицо с хитрыми глазами.

Мужчине было где-то около сорока. У него была толстая и прямая шея борца, а под плащом угадывалась мощная мускулатура.

– Какой еще слиток?! – Бармин деланно удивился.

– Платиновый. Который вы в привокзальном отделении показывали!

– Вы что-то путаете, – выдавил из себя Бармин.

– Ну раз так, придется вас отдать им! – сосед показал пальцем себе за спину. – Они упорные. Своего не упустят. Кстати, вашего подельника, этого несчастного Васильева, они только что застрелили. Прямо в сердце! Вот какие ворошиловские стрелки… Так слиток у вас? – Бармин молчал. – Ну, подумайте. Время еще есть, – он посмотрел на часы, – минут двадцать. А там пойдете к вашему Шкуродеру! – Бармин удивленно посмотрел на улыбающегося соседа. – Этот дубиноголовый что-то вроде унтера Пришибеева. За ним уже целый список, но наказать невозможно: на своем месте незаменим! Милицейское начальство за него горой! Так вы со мной или с ними?

– Только не с ними, – мрачно ответил Бармин и, отвернувшись, стал смотреть в окно.

– Значит, со мной! – с нажимом сказал сосед и похлопал Бармина по колену. – Саша, притормози!

«Волга» съехала на обочину. Позади метрах в десяти остановилась милицейская машина. Мужчина вышел из салона. Бармин наблюдал за тем, как он подошел к милицейскому «жигуленку» и постучал по крыше. Водитель открыл дверь и уставился на мужчину. Тот заглянул в салон и, сказав несколько слов, сильно хлопнул дверью… Милицейский автомобиль начал разворачиваться.

– Уговор есть уговор! – сказал пассажир, садясь рядом с Барминым.

Через полчаса «Волга» въехала на территорию дачного поселка и по узкой ухабистой дороге подкатила к двухэтажному особняку, скрывающемуся среди вековых елей.

– Я на часик отлучусь. Потом сразу домой, – мужчина взял из рук водителя портфель, потом повернулся и, улыбаясь, сказал Бармину: – Давайте сюда ваши руки! – Тот протянул руки, и на его запястьях защелкнулись стальные браслеты. – Так будет и вам, и мне спокойней.

– Товарищ подполковник, мне оставаться, или…

– Останься. А то наш гость затоскует в одиночестве. Я ненадолго!

– Только не рыпайся! – сказал шофер Бармину, когда подполковник вышел из автомобиля и, открыв чугунную калитку, направился по асфальтовой дорожке к дому. – А то мне придется присушить тебя, беззубый! – Шофер хохотнул. – Увольняют нашего Борю! Кстати, твой Мелех постарался! Теперь конец охотам да рыбалкам! Отстрелялись… Новая метла из Москвы едет, не забалуешь. – Тут шофер обернулся и посмотрел на безучастного Бармина. – Я бы на месте Бори с тобой не связывался: сдал бы ментам – и точка! У них на тебя вся шерсть дыбом встала!

28

Майор спал больше суток, иногда просыпаясь, чтобы выпить кипятку и продолжить рассказ о своих злоключениях. Он был скуп на слова, всего не рассказывал – не считал нужным.

Теперь Богданов восстановил силы настолько, что смог сесть на лежак, покрытый истлевшей фуфайкой, и выпить кружку с остатками спирта. Он съел целого гольца, попахивающего, но вполне съедобного. Выбирать не приходилось. Рядом сидел пес и не сводил с него глаз.

– Да-а, майор, – охотник зябко подернул плечами и набросил на плечи фуфайку, – живучий ты. И под землей копыта не отбросил, и в море не утонул. Теперь, если еще и в огне не сгоришь, цены тебе не будет! Поешь мяса…

– Свежее? Откуда? – спросил Богданов.

– Само пришло! Я его и прибрал. Когда закончится, одни грибы останутся. Муки нет, крупы нет. Лапу сосать будем.

– А рыба?

– Повезло с рыбкой… Солярка кончается – вот что плохо. Эта печка солярой топится. Хорошая вещь. Как кончится, придется на дрова переходить. Я тут с месяц промыслом дровяным занимался – плавник собирал, пилил, сюда таскал. Но все равно придется валить отсюда, искать другое зимовье. Надо до следующего лета перекантоваться. А там махну на Материк! Пойдешь с мной?

– Заманчиво, – Богданов улыбнулся. – Только мне в другую сторону.

– Куда?

– На Объект.

– Ну, ты спятил! Я бы туда ни за какие бабки не вернулся. Что ты там забыл?

– Человека. Надо спешить!

– Тебе-то что? Да если империя Блюма рухнет – птицы запоют! Не твое дело спасать обреченных. Твое дело жить и выжить, чтобы потом рассказать обо всем, что тут было. А ты под топор голову подставляешь?! Зря я тебя из тундры принес. – Робинзон в раздражении встал и нервно заходил по скрипучему полу. – Уходи. Только когда там тебя захомутают, обо мне – ни слова! Не дай Бог, пришлют сюда команду…

– Пойдешь со мной? – произнес майор и вопросительно посмотрел на Робинзона.

– Нет, ни за что и никогда! – в ужасе закричал Робинзон. – Лучше пусть меня здесь заломает мишка!

– Да я особо тебя и не зову, – усмехнулся майор.

– Не зовешь, а все этим и кончится! Придется лезть волку в пасть! Я вас, героев, знаю! Вечно на рожон лезете. Нет, даже не заикайся, с меня хватит! Я свое хлебнул, натерпелся! – брызгал слюной Робинзон. – Под самую завязку! Было у меня тут приключение! – Робинзон сел за стол. – Живу я себе спокойно, наслаждаюсь природой, а тут гости. Четверо косых на огонек заглянули. Молчаливые ребята с автоматами. Кто, откуда – не говорят, а я спрашивать побаиваюсь. Дружбы у нас с ними никак не получается. Сидят за столом, рыбку кушают, чаек попивают да все переглядываются. Поели, говорят, спасибо, теперь переночуем и дальше пойдем. Я их, как мог, на ночлег устроил, своими шмотками поделился и – к себе на лежак. Борюсь со сном, жду, когда гости заснут. А гости ждут, когда я засну. Так и лежали, друг друга слушали. Потом вижу, один из них поднимается с ножиком в руке и ко мне. У меня, естественно, тоже кое-что под тряпками имеется. Однако что я могу против четверых, да еще с пушками?! Навалился он на меня, лыбится… Нет, не хочу умирать! Взбрыкнул я, сбросил с себя косого, вскочил на нары и давай стыдить их. Так говорил, что косые рты пооткрывали. Я же, говорю, вас, падлы, пригрел, накормил, а вы, значит, за это доброе мое отношение пришить меня вздумали? И так далее в том же роде, слезу из них выжимаю. Один из узкоглазых вдруг говорит своим: верно, братва, зачем торопиться? Возьмем его с собой, на всякий случай. На какой такой случай, спрашиваю? А ежели, отвечает, олешка не завалим или уток не набьем, ты, добрый человек, нам сгодишься. Не пропадать же такому добру! Понял я, что они меня в качестве коровы с собой брать надумали. Лежу связанный по рукам и ногам, плачу. Они меня сначала на пол у двери положили, а потом и вовсе в предбанник вынесли, чтобы спать не мешал. Под утро забылся, и снится мне такой прекрасный сон, будто солнце в зените, тепло, море ласковое, Черное. И все мне улыбаются, и я вроде знаменитый и всеми любимый. А где-то в уголке сознания живет заноза смертельная: зря радуешься, потому что по твою душу уже пришли. И вот, значит, стою я поджарким южным солнцем весь в лучах славы и любви, стою и плачу навзрыд, потому что знаю, что сон это, иллюзия, сладкий обман. А кто-то уже ворочается возле, теребит меня, со спины на живот переворачивает. Пусть, думаю, режет! Уж лучше сейчас, здесь, под знойным небом, зарежут, чем наяву. Чувствую сквозь сон, как путы на руках у меня вдруг ослабли. Чувствую и плачу. Но нет, не режет меня косой, плачем моим наслаждается. Открыл глаза и увидел морду своего пса. Он, родимый, неделю назад пропал куда-то, а теперь вот вернулся. И вовремя! Перегрыз он веревку у меня на руках, а ноги уж я сам распутал, А как распутал, так сиганул в тундру полураздетым. Полдня бежал! Через сутки собака меня домой отвела. А там разбросанные вещички и никаких запасов. Даже соль унесли гости. Понятно, солить в дороге собрались. Ну, раз собачка опять при мне, жить можно. Она меня в обиду не даст. Я уж ей праздник устроил, выкопал из ледника рыбку, от костей очистил и ей в награду. Поел пес и – опять в тундру. Я на всякий случай жилище свое покинул, на сопке кукую, пса дожидаюсь. К вечеру возвращается песик, меня за штаны хватает, тащит, зовет за собой. Пошел я за ним и километрах этак в двадцати отсюда, ближе к побережью, наткнулся на косого с дыркой в черепе. Поссорились они, что ли? В общем, взял я у этого парня кое-что из одежки. А пес меня дальше тащит, на сопку взобрался, меня ждет. Вскарабкался я на вершину и увидел: полярные волки моих гостей доедают. Тут же застреленные волки валяются… Отогнал я волков, пушки с подсумками собрал в охапку и ретировался… Потом мне с оленями повезло. Устроил себе и собаке пир. Теперь я с оружием и с собакой, так что мне никакие гости не страшны.

– А где оружие? – спросил Богданов.

– В нужном месте… Слушай, майор, я, пожалуй, отдам тебе ствол. Зачем мне два, верно?! Человек ты насквозь положительный. Точно, иди-ка ты, родной, к Блюму, борись за справедливость на здоровье. Только обо мне забудь! Лучше всю жизнь быть Робинзоном, чем один миг Марией Стюарт!

29

Бармин сидел напротив подполковника. Оба курили. Перед ними на письменном столе лежал слиток.

– Допустим, Бармин, я вам поверил и эти двое заставили вас участвовать в покушении на депутата. И все равно вас ждет суд. Он будет решать: виновны вы или нет. Но сначала будет следственный изолятор. Милиция требует вас к себе. Из СИЗО вас живым не отпустят. Согласны? Увы, я ничего не могу изменить в вашей судьбе: дело Мелеха и остальных, пострадавших от вашего офицера, взяли от меня.

– Но вы же не отдали меня тем милиционерам?!

– В понедельник сюда придет официальный запрос, и я буду вынужден подчиниться – отдать вас орлам из Управления внутренних дел.

– Что же делать?

Подполковник встал из-за стола и включил электрочайник.

– Кстати, то, что вы собирались прийти сюда со своим слитком, звучит не очень правдоподобно. Ну да ладно… В милиции пока не знают, что вы здесь. Отдать вас им – значит прикончить. – Подполковник задумчиво посмотрел на Бармина. – А не отдавать… Что же нам делать?

– Отпустите с миром, – заговорил Бармин. – Про Объект я вам все рассказал и на карте отметил. Это легко проверить! Кстати, этот слиток мне не нужен, и я оставляю его вам.

– А мы и так его уже забрали! – усмехнулся подполковник и взял в руки Эталон. – Вмятина от пули?.. Хм… Но правдивы ли эти нацарапанные здесь цифири? У меня есть сомнения по составу слитка. Неужели здесь столько осмия?

– Не знаю. Проверьте сами. В вашем ведомстве наверняка имеются всевозможные лаборатории. Можно отдать слиток в какой-нибудь институт!

– Если все, что здесь нацарапано, правда хотя бы наполовину, об этом не должен знать никто посторонний. Огласка может только навредить: информация наверняка просочится до этого вашего Блюма, и он тут же свою лавочку прикроет и смоется вместе с товаром. Насколько я понял, он и его люди считают вас мертвецом и, значит, – подполковник вытянул губы трубочкой, – продолжают свою не очень законную, а возможно, и преступную деятельность. Нет, тут надо все делать своими силами!

Подполковник снял телефонную трубку, набрал номер и попросил зайти какого-то Антона.

– Ты там один остался? – спросил подполковник, протягивая Антону – молодому парню в свитере – руку.

– Есть еще лаборантка.

– Отпусти ее. Вот, держи! – Он протянул парню Эталон. – Нужно проверить эти цифры. Сможешь?

– Не с такой точностью, как здесь написано, но до весовых процентов смогу.

– А нам точно и не надо, верно, Бармин? Только между нами, хорошо? Никто не должен об этом знать. Как сделаешь – сразу ко мне!

Антон вышел за дверь, а подполковник, поставив перед Барминым чашку кофе и тарелку с сушками, приготовился слушать продолжение его одиссеи…

Часа через полтора Антон вернул подполковнику слиток.

– Ну как, сошлось? – с надеждой спросил Бармин подполковника.

– В общих чертах… Кстати, вы представляете, сколько стоит ваш слиток? Нет? Так вот: цена одного грамма осмия на Западе доходит до пятидесяти тысяч долларов! Если бы Паша Шкуродер знал об этом, он бы вас загрыз. О пиковых, то есть о ваших друзьях кавказцах я уж не говорю! Они и за меньшую сумму голову вам отрезали б!

– Так вы отпустите меня? – Бармин с надеждой смотрел на задумчивое лицо подполковника. – Я сто раз рисковал жизнью, чтобы доставить этот слиток сюда. Неужели я не заслужил свободу?

– Что? – переспросил подполковник.

– Я выполнил свой гражданский долг: сдал этот чертов слиток государству и рассказал о делах, которые творятся на Объекте. Отпустите меня!

– А-а! – Подполковник, кажется, понял Бармина. – Нет. Это исключено.

– Почему? – возопил Бармин в отчаянии. – Я не убивал Мелеха! Я только раз тюкнул того золотозубого айзера вазой по башке, да и то потому, что он и его дружки собирались зарезать меня! В чем я виноват?

– «Ты виноват уж в том, что хочется мне кушать!» – с лукавой улыбочкой процитировал подполковник. – В общем, по-человечески я вас понимаю и, будь я на вашем месте, наверное, поступил бы так же, но обстоятельства… – Он развел руками. Силою обстоятельств вы угодили меж молотом и наковальней, и, значит, быть вам расплющенным!

– За что? – заорал Бармин.

– Не надо кричать! – Подполковник строго посмотрел на Бармина. – Не за что, а почему! Потому что вы сидите в дерьме по уши. Есть, правда, выход… Хорошо, что на этом месте я, а не более современный начальник. За этот слиток вас давно положено… Что вас удивляет? Нет человека – нет дела. Зато остается бесхозный слиток. За годы вашего пребывания за Полярным кругом здесь, в России, изменилось все. Маски сброшены. Цинизм – вот что теперь в цене. Завладеть этим слитком, а самого вас под шумок сжечь в печи крематория – это нормальный ход…

– Значит, вы сдаете меня… – сказал Бармин упавшим голосом.

– В милиции знают, что вы у меня. Если я отпущу вас, то что я им скажу? Что вы сбежали? – Подполковник развел руками и улыбнулся. – Но это смешно: отсюда нельзя сбежать. И потом, я на государственной службе. Меня за ваш побег не то что уволят, меня…

– Понятно. Выходит, все вы одинаковы: и менты бешеные, и депутаты, и бандиты, и даже рыцари щита и меча.

– Ого! – засмеялся подполковник. – Рыцари! Ладно, предлагаю вам сделку. Вы рисуете мне план Объекта, все, что там есть: шахты, комбинат, ТЭЦ, казармы охраны, общежития косых… В общем, все. Потом – дороги, подходы к Объекту и, главное, тот самый спуск, или как его там, Уклон? Мне нужен путь, которым вы сбежали оттуда. За это я не отдаю вас Шкуродеру!

– И что дальше? – напрягся Бармин.

– То, что вы сами пожелали. Беру вас с собой на Объект!

– Вот это да! – присвистнул Бармин. – Интересный поворот. Я все подробно изложу, нарисую план Объекта и подходов к нему. Но только зачем я там нужен? Скиньте туда батальон десантников с техникой – и дело с концом!

Подполковник усмехнулся:

– Батальон десантников! Да вы, Бармин, – кремлевский мечтатель! Мне нужен проводник. В общем, или вы соглашаетесь на эту работу, или уже сегодня я передаю вас в Управление внутренних дел.

– И слиток тоже? – съехидничал Бармин.

– Не ваша забота! – отрезал подполковник.

Бармин писал и чертил уже три часа. Подполковник подходил к столу, смотрел Бармину через плечо, задавал вопросы, уточнял детали.

– Я, конечно, могу довести вас до того лаза в шахте, но только потом вы уж как-нибудь сами. Не понимаю только, почему не подъехать к ним с парадного входа? Зачем под землю-то лезть?! Все, может, без стрельбы обойдется…

– Не обойдется, – подполковник внимательно смотрел на чертеж, – я справки наводил. Никто о вашем Объекте ничего не знает. Может, и нет его? – Он вопросительно взглянул на Бармина, который возмущенно запыхтел. – Ну ладно, ладно, не волнуйтесь так!.. Кстати, вам все же придется пройти с нами весь путь до конца!

– Я сказал: доведу до норы! Дальше – ни шагу. Я там зубы потерял, под пулями ходил, и опять в петлю лезть? – Бармин встал. – Увольте! У меня на тамошний климат аллергия.

– Понимаю. И все же придется. План планом, а на месте могут возникнуть всякие неожиданности… Вот вы говорили о вертолетах – это правда? У них действительно есть МИ-8? Что ж, этот Блюм – серьезный господин. Я тут узнал: верно, был такой начальник рудника…

– Он и сейчас есть! – воскликнул Бармин.

– Ну, посмотрим, посмотрим.

Бармин вторые сутки маялся в смежной с кабинетом подполковника комнате. Здесь была тишина, он много ел и спал на пружинистом кожаном диванчике. Сам подполковник, кажется, не спал и никуда из здания не отлучался. Он принимал факсы, изучал какие-то документы и сидел на телефоне: кого-то просил, на кого-то покрикивал. И без остановки курил и пил крепкий кофе.

Раз он зашел в комнату с фотоаппаратом на треноге и сфотографировал Бармина на фоне серой стены.

– А это зачем?

– На память! – усмехнулся подполковник.

Приближался понедельник, и Бармин с тоской думал о том, что его ждет завтра. С этими грустными думами он и уснул.

Его разбудили звуки шагов и голоса в кабинете подполковника. За окном было черное, без единой звезды небо. Только фонари уныло отражались в чернильных лужах.

К сожалению, он не мог разобрать ни слова. Что это? За ним пришли люди из УВД, или… Бармин поднялся с дивана и на цыпочках подошел к двери. Но даже приложив ухо к замочной скважине, он слышал лишь ровный гул голосов.

«Да провались все!» – подумал он, снова лег на диванчик и через минуту захрапел.

Он открыл глаза оттого, что подполковник теребил его за плечо.

– Вставайте, граф! Вас ждут великие дела! – усмехнулся гладко выбритый и благоухающий парфюмерией подполковник.

Бармин сунул ноги в ботинки.

– Мне бы в сортир заглянуть!

– Поздно! Господа милицейские приехали, вас лицезреть желают!

– С понятыми? – усмехнулся Бармин.

– Тут не до шуток. Требуют немедленной выдачи. Внизу автобус с омоновцами. Сейчас позвонили из мэрии: удивлялись, что вы все еще тут.

– Все же решили сдать меня? Вы же не последний человек в этом учреждении!

– Уже последний, – мрачно сказал подполковник. Им навстречу по коридору шли люди в штатском,

еще загодя сторонясь их и поспешно опуская лица. Кто-то скороговоркой здоровался с подполковником, сухо кивавшим в ответ, остальные старались поскорей миновать его. Коридор был длинный, бесконечно длинный. Из-за поворота вышел огромный мужчина.

– Привет, Борис Алексеевич! Я слышал, ты отпуск оформил? – вальяжно протягивая руку подполковнику, спросил он, поглядывая на хмурого Бармина. – Ну, это ты погорячился! Варяг уже прибыл из Москвы и тебя в кабинете дожидается! Всех, кого надо, пропустил сквозь строй.

– Не могу! – улыбнулся Борис Алексеевич. – Я уже в отпуске. Считай, что меня здесь нет!

– Смотри, Боря, с огнем играешь, – покачал головой мужчина. – А гастролера, значит, сдаешь… Не поздно ли? Заварил ты кашу! Милицейские с пятницы на ушах стоят. Мой телефон от стыда красный: выражений таких двадцать лет не слыхивал! – Мужчина закатил глаза и показал пальцем в потолок. – Давай, Борис Алексеевич, в темпе, пока милицейские варягу на тебя не настучали. Здесь с девяти утра их автобус…

Пока мужчина говорил с подполковником, Бармин делал вид, что сказанное к нему не относится. И все же он сгорал от волнения: куда ведет его подполковник? А может, и не дойдет дело до суда: воткнут ему в камере заточку под ребра и снимут вопрос с повестки…

Борис Алексеевич кивнул солидному мужчине и быстро пошел вперед. Бармин двинулся следом. На первом этаже их окликнули омоновцы и тут же направились к Бармину. Когда бойцы были в трех шагах от него, между ними и Барминым вырос подполковник.

– Момент, – сказал он, делая бойцам знак остановиться. – Еще одна формальность!

Он взял Бармина за рукав и открыл дверь Бюро пропусков. Не говоря сидевшему у окошечка служащему ни слова, он провел Бармина в дальний конец комнаты, открыл еще одну дверь и вышел в коридор. Бесшумно пройдя по ковровой дорожке, они оказались в вестибюле. Подойдя к стоящему у вертушки прапорщику, подполковник протянул лист бумаги с печатью – разовый пропуск.

– Ваши документы, – сказал прапорщик Бармину.

Подполковник вынул из нагрудного кармашка книжечку и протянул ее прапорщику. Тот внимательно сверил физиономию Бармина с фотографией в книжечке. Потом нажал кнопку.

У подъезда их поджидал синий «жигуленок». Подполковник отворил заднюю дверь, и Бармин юркнул в салон. В машине, кроме них, было еще двое мужчин. Все молчали. Бармин тихо радовался: Борис Алексеевич не сдал его.

«Жигуленок» подъехал к КП военной части.

Подполковник вышел из машины и, сказав пару слов караульному, прошел с ним в будку. Через минуту караульный поднял шлагбаум. «Жигуленок» поехал узкой бетонкой между высоких елей и внезапно выскочил на летное поле.

Офицер в летной куртке махал им рукой. Прибавив скорости и вильнув между зачехленными машинами, автомобиль затормозил у транспортного самолета с запущенным двигателем. Из открытой двери высунулся летчик и тут же скрылся.

Все вышли из «жигуленка» на летное поле. Не говоря ни слова, водитель открыл багажник, потом передал ключи зажигания офицеру в летной куртке. Тот сел за руль автомобиля, ожидая, когда подполковник закончит вытаскивать из багажника мешки.

Последний мешок Борис Алексеевич бросил Бармину и поднялся по ступенькам трапа в самолет. Бармин остался на летном поле. Он тупо смотрел на мешок с многочисленными ремнями и замками. Потом нерешительно поднялся в самолет, где приехавшие снимали с себя гражданскую одежду и распаковывали мешки.

– А ты что ждешь? – крикнул кто-то Бармину. – Одевайся!

Бармин поискал глазами Бориса Алексеевича: тот в нескольких шагах от него натягивал на себя брюки защитного цвета. А самолет уже двигался по взлетно-посадочной полосе…

Бармин возвращался в Заполярье. Но как! На нем был десантный костюм с бронежилетом, рядом лежал парашют.

– Придется прыгать! – спокойно сказал при взлете подполковник.

– Но я не умею! – воскликнул Бармин.

– А тут и уметь не надо: падайте вниз, и все. Я ведь тоже раньше не прыгал. Не бойтесь. Перед прыжком вас проконсультируют.

– А если я не смогу… упасть?

– Вам помогут! – улыбнулся Борис Алексеевич. Теперь Бармин внутренне готовился к прыжку.

И еще он крутил в руках длинноствольный револьвер. Эта пушка вместе с пятью обоймами оказалась в его мешке.

«Но ведь я сказал ему, что не полезу в пекло? Зачем он дал мне оружие?» – думал Бармин, поглядывая на спящего в кресле подполковника.

Все кругом спали или делали вид, что спят. А Бармину все никак не удавалось хотя бы вздремнуть. О счастье, он улетал от Шкуродера! Но при этом – о ужас! – приближался к Березе.

«Хрен редьки не слаще, – думал он. – Хотя с такими орлами можно чувствовать себя спокойно. Но неужели эти девять человек – все? И не будет никакого подкрепления?»

Помаявшись в своем кресле, он прошел в хвостовую часть самолета и, растянувшись там на скамье, уснул.

Его разбудил подполковник.

– Приготовьтесь, сейчас будем прыгать, – сказал он.

– Сейчас?

– Да! – Борис Алексеевич похлопал Бармина по плечу. – Все будет нормально. Прыгаете сразу за мной. За вами летит профессионал. Если что, ловите его за ногу! – засмеялся он.

– Постараюсь, – почесал лоб Бармин и улыбнулся Борису Алексеевичу беззубым ртом…

Когда подполковник ухнул вниз, Бармин все не решался на прыжок. Тот, кто стоял позади Бармина, крепко сжимал его плечо.

– Сам прыгнешь? А то ведь могу и помочь! – крикнул он и, не дав ответить, толкнул Бармина в пропасть.

Страшно, очень страшно было до тех пор, пока парашют не раскрылся, рванув Бармина вверх и приведя его в чувство. Ниже парили рваные купола. Рядом висел тот, кто столкнул Бармина. Он показывал ему большой палец.

Бармин приземлился на склон черной сопки и тут же покатился вниз, путаясь в стропах… К нему подошел высокий крепкий парень и помог отстегнуть парашют…

Они шли каменистым руслом, иногда по щиколотку в ледяной воде, не замедляя шага и не разговаривая. На груди висели короткоствольные автоматы, за спиной ранцы, на боках болтались подсумки. У каждого второго были бинокли или приборы ночного видения.

Вел группу подполковник. Иногда он вынимал компас и, положив его на планшет, ориентировался. На вершинах сопок лежал снег, а в распадках среди выцветшего мха краснели карликовые деревца.

Часа через полтора за поворотом открылся поселок – несколько строений ангарного типа, тарелки локаторов, мачты радиоантенны, армейские вагончики.

Спрятав карту, подполковник прибавил шагу…

30

Военный объект назывался «Ромашка». Почему «Ромашка», этого не мог объяснить даже здешний начальник – обрюзгший и заросший до бровей щетиной капитан ракетных войск с бесцветными глазами. В подчинении у капитана было семнадцать душ в чирьях по всему телу, а также мощная радиолокационная установка, которую эти души, едва переставлявшие ватные ноги, днем и ночью обслуживали.

Капитан был рад гостям, как всякий нормальный

Робинзон рад Пятнице. У приезжих наверняка была

с собой выпивка. О них капитану сообщил высокий

армейский чин с Материка и попросил встретить

охотников и организовать им вертолет в тундру.

Когда здешний начальник увидел команду подполковника, он смекнул, что охотиться ребята собрались как минимум на мамонтов: зверь поменьше едва ли стоил того калибра, который они имели при себе.

Баня была готова, и охотники прямо с дороги отправились париться. Капитану не терпелось узнать, на кого же собрались в тундру такие крепкие ребята: на волка, на оленя или на медведя? Он несколько раз начинал об этом разговор со старшим – надо сказать, начальник моментально «вычислил» подполковника, – но тот отмалчивался.

Их разместили в армейском вагончике. Бармин как опытный полярник моментально занял место на верхних нарах. Наверху, конечно, душновато, но зато гораздо теплей, чем внизу.

– Теперь ужинаем. Потом спать. Утром вертолет. Так, капитан? – спросил подполковник местного начальника.

– Ребята сказали, что прилетят, если… пойло будет!

– Будет пойло ребятам! – ответил подполковник.

– Тогда порядок. Правда, они далеко от побережья уклоняться не могут. Сами понимаете, горючка! А вы далеко собрались-то?

– Верст триста!

– Ого! – присвистнул капитан. – А что так далеко? Медведи и здесь водятся!

– А там они крупнее! – улыбнулся подполковник и стал доставать из мешка консервы.

Кто-то выложил зелень, хлеб, колбасу, лимоны. Следом на столе появились коньячные бутылки. Капитан умильно улыбался и глотал слюни. В вагончик рвались еще старший лейтенант с перевязанной щекой и щербатый прапорщик, словно это был последний вагон, который отправлялся с грешной земли в рай.

Начальник злобно наорал на них и не пустил дальше порога, напоследок даже ткнув прапорщика в скулу, после чего тот пообещал капитану пулю. Капитан ухмыльнулся: во-первых, прапорщик был грозен только с похмелья, а похмелья в ближайшие недели не предвиделось. Во-вторых, он знал, что такое лишние рты!

Закончив приготовления, все расселись вокруг стола. Подполковник сурово посмотрел на Бармина и вдруг весело ему подмигнул. Бармин взял стакан с коньяком.

Команда молча сдвинула кружки и стаканы.

– За успех нашего безнадежного дела! – Борис Алексеевич крупными глотками опорожнил свой стакан.

Через час все было выпито. Оставался спирт в канистре, но подполковник не подпустил к нему капитана. Половина канистры полагалась вертолетчикам, вторая половина была расписана на трое суток вперед. Борис Алексеевич не собирался тратить на «безнадежное дело» больше трех суток…

Рыжий капитан спал, сидя за столом. Положив голову со слипшимися волосами на руки, он счастливо улыбался во сне, обнажив желтые зубы. Ему удалось выпить больше бутылки благородного напитка, закусив это великолепие тремя дольками лимона.

Народ стал укладываться, а подполковник разложил на столе карту.

– Бармин, еще раз покажите мне, где этот самый Объект. Ага… А где вход под землю? Так. Сколько ж тут под землей идти? Примерно пять километров…

– Не пять, – возразил Бармин, – семь. От выхода туннеля на поверхность до самого Объекта около семи километров. Просто под землей соединяются сразу две шахты: Уклон Манского рудника и первая шахта Объекта.

– А ваш Блюм об этом знает?

– Не думаю. Если бы знал, я бы сейчас не был здесь с вами.

На площадке, укрытой от ветра металлическими ангарами и сопкой, военный вертолет раскручивал винт. Начиналась вьюга, и вертолетчики нервничали, покрикивая на команду подполковника, неторопливо грузящую в геликоптер свою поклажу. Если бы не десять литров чистейшего медицинского, они бы послали этих долбаных охотников куда подальше и убрались бы с «Ромашки» домой. Но спирт уговорил их.

– Может, переждете вьюгу? – предлагал капитан подполковнику, хитро улыбаясь. – Через пару суток погода наладится, и тогда рванете на свою охоту.

– Пара суток – большие деньги! – усмехнулся Борис Алексеевич. – А их у нас нет…

Бармин уже сидел у иллюминатора и тер глаза: все же темп, который задал подполковник, был стремителен, как последний сон перед пробуждением. И потом этот ветер… Что они смогут увидеть? Как найдут Уклон? Бармин мучительно вспоминал ландшафт в окрестностях шахты. Вспоминал и чувствовал, что вряд ли узнает вход в нее под белым саваном снега. И что тогда?! Тогда придется идти к Объекту, рискуя нарваться на патрульную машину или вертолет… Объект приближался, и потому все, о чем рассказывал Бармин, не казалось подполковнику таким уж невероятным. Более всего Бориса Алексеевича интересовало, где хранятся выплавляемые слитки.

– Наверняка где-то под рукой у Блюма, – говорил Бармин. – Если слитки действительно столько стоят, он их хранит у себя под подушкой.

– А если серьезно?

– Если серьезно, то, думаю, у него имеется что-то вроде сейфа, огромного, как в банках.

Подполковник задумался.

Вертолет бросало из стороны в сторону. Его оболочка дрожала: казалось, еще порыв, и он рассыпется в воздухе.

Внезапно на пороге пилотской кабины появился механик.

– Кажись, падаем! – крикнул он и идиотски улыбнулся.

Бармин почувствовал, как скамья под ним ухнула вниз. Подполковник больно сжал его запястье и вытаращил глаза.

Они действительно падали…

– Ого! – весело кричал рыжий капитан, прижимая к уху телефонную трубку. – Кто на проводе? Это «Ромашка». Какая «Ромашка»? Красивая! Соедините меня с Ильей Борисовичем. Да, срочно! Поторопись, приятель! – В трубке некоторое время был слышен скрип и шипение на фоне то удаляющихся, то приближающихся шагов.

– Это ты, Петруша? – услышал капитан голос Блюма. – Что случилось?

– Вы там одни? – спросил Петруша, приставив ладонь к трубке. – Вот и чудно. Есть интересная новость: к вам едут гости. Гос-ти! Не знаю. Говорят, что охотиться. Правда, пушки и амуниция у них – будь здоров!

– Из Москвы команда? – вкрадчиво вопрошал Илья Борисович сквозь легкое шипение наушника.

– Из Сибири… Нет, точно к вам! Я сам слышал, как называли ваше имя и еще говорили об Объекте. Сколько их? Десять. Причем один местный. Как невозможно? Я точно говорю: местный. Он им и на карте все показывал, рисовал какие-то пути… Да, самое главное: они хотят найти какой-то Уклон. Что за Уклон, я так и не понял. Это важно? Я так и думал. Как добираться будут? Вертолетом!

– Можно что-нибудь сделать? – после минутного сопения услышал капитан в телефонной трубке. – Мне бы не хотелось заниматься ими всерьез…

– Сложное дело! – загундосил капитан, давно ждавший от Блюма этого вопроса. – Очень сложное. Народ-то уж больно боевой… а мы тут отощали совсем: на перловке с консервами сидим. Эта каша скоро из ушей полезет! И выпить нечего, ни капли! Так что очень трудно… Что? А когда прилетит? Через неделю? Нет, – вздохнул капитан, – слишком долго. Да я понимаю, понимаю… Послезавтра? Это другой разговор! Так, значит, шесть ящиков водяры и три туши? Ах, Илья Борисович, да эти ребята стоят втрое дороже, если не впятеро! Я же говорю: невозможно. И потом вертак… Десять ящиков? – Капитан с торжествующей ухмылкой переложил трубку в другую руку. – Нормалек! Выходит, по ящику на рыло! Да нет, это я арифметикой занимаюсь. Что? Сделаем, сделаем… Только, надеюсь, без обмана?

Бармин открыл глаза. Над ним нависло сосредоточенное лицо подполковника: Борис Алексеевич бил его по щекам меховой рукавицей. Они лежали на полу завалившегося на бок вертолета. За дверью, в кабине пилотов, что-то с треском искрило: в воздухе пахло резиной и обгоревшей оплеткой.

Кажется, начинался пожар.

Рядом с Барминым и подполковником шевелились их товарищи, постепенно отходя от шока.

– Надо убираться отсюда, – прошептал Бармин. – Горим!

– Все целы? – спросил Борис Алексеевич.

– Летчики и механик убрались. Царство небесное… Из наших, похоже, – Захар. У Лехи голова пробита, он без сознания, но дышит ровно. У остальных, думаю, ушибы.

– Надеюсь, не переломы, – подполковник встал и, переступая через товарищей, стал пробираться к кабине пилотов. Ему долго не удавалось открыть дверь, и как только она распахнулась, в отсек полетели искры и повалил дым. – Носом гробанулись, – сказал Борис Алексеевич, глядя на смятые и окровавленные трупы летчиков. – Живые – на выход! Берем самое необходимое и оружие!

Бармин выбрался из горящей машины. Волоча по снегу ранец с оружием и вещами, он отползал от вертолета. Порывы ветра швыряли в лицо колкую, как песок, снежную крупу.

Пламя поднималось все выше: чувствовалось, еще секунда – и рванет топливо в баках. Из вертолета в подтаявший от жара снег вываливались люди.

Последними из пламени выскочили подполковник и высокий парень – тот самый, который помог Бармину прыгнуть с самолета. В руках у парня, помимо ранца и оружия, была канистра со спиртом.

– Может, отбой, Алексеич? – крикнул парень, бегущий от вертолета рядом с подполковником.

Подполковник не ответил и вдруг сильно толкнул парня в спину. Оба полетели в снег. В этот момент вертолет взорвался. Огненные куски машины просвистели над головами вжавшихся в землю людей.

– Что значит отбой, Серж? – перевернувшись на спину, спросил парня подполковник. – По-твоему, надо идти к «Ромашке»? Прикинь, сколько летели. Нет у нас пути назад. По моим подсчетам, нам километров сто осталось, а то и меньше…

– Что делать с Лехой? Он не ходит! И у других серьезные травмы. Куда их денем? – спросил Серж.

– Берем с собой. На Объекте медицина имеется. Давай сюда канистру!

Склон сопки закрывал их от ветра.

Подполковник налил каждому по сто грамм спирта. Тем, у кого были повреждены ноги, по сто пятьдесят.

Борис Алексеевич, похоже, ни при каких обстоятельствах не терял присутствия духа.

Минут пятнадцать они двигались вдоль извилистого ручья. Впереди шагал подполковник с компасом. Через каждые полчаса он сверял курс и, озирая окрестный ландшафт, пытался угадать, где они находятся. За ним шли Серж, Бармин и крепкий седовласый мужчина.

Эти трое отделались легкими ушибами при падении вертолета. Каждый из них попеременно набрасывал на грудь лямку и тянул за собой лежащего на куске рваного металла Леху, который не приходил в себя. Бармин тянул меньше: все же он был гораздо слабей Сержа и седовласого.

Остальные члены команды молча хромали сзади, помогая друг другу преодолевать подъемы и страхуя на спусках. Бывалые люди, они не ныли и не просили помощи. Они шли вперед, не снижая темпа, шли как заведенные. Они работали.

– И как нас не расплющило, Силыч! – нарушил молчание Серж, принимая лямку от седовласого. – С такой высоты рухнули!

– Авторотация спасла, – сказал Бармин, с радостью прерывая тягостное для себя молчание. Седовласый обернулся. – Когда мы стали падать, – объяснял Бармин, – летчик поставил лопасти пропеллера под углом к восходящему потоку воздуха, который и раскрутил винт. Еще бы сто метров, и мы приземлились бы как на парашюте!

– Похоже на то, – прогудел Силыч. – Перед самой землей я вроде почувствовал опору под ногами. – А ты, парень, летчик? – спросил он Бармина.

– Водила. Правда, полжизни живу за Полярным кругом.

– Понятно… Ты Мелеха завалил? – вдруг спросил Силыч, не оборачиваясь.

– Васильев. Я был за рулем, – тихо ответил Бармин.

– Все равно молодчик! – сказал Силыч.

Стемнело, метель усилилась, а команда подполковника словно и не замечала усталости.

– Надо искать ночлег! – крикнул Бармин Борису Алексеевичу, боясь, что тот не услышит его.

– Я что-то не вижу поблизости трехзвездочной гостиницы! – ответил подполковник.

– Стойте. Собьемся с курса – тогда всем крышка!

– Не собьемся, молодой человек. Компас – не человек, он ошибок не делает. Нам нельзя останавливаться, иначе замерзнем! – жестко сказал подполковник.

В русле реки, по которому они шли, дул такой силы ветер, словно они находились в аэродинамической трубе. Разгоняясь меж сопок, он набирал убийственную силу, каждым своим порывом пытаясь опрокинуть людей навзничь.

Закрыв лицо от ветра, подполковник остановился. Сквозь мглу, разрываемую на части зарядами пурги, с трудом различались фигурки бредущих людей. Серж подтащил к подполковнику раненого, представлявшего собой белый кокон.

– Что прикажете теперь? Разбивать палатки? – Борис Алексеевич повернулся к Бармину.

– Видите этот ледник? – Бармин указал рукой на склон сопки.

– Ну и что?

– Между его языком и землей есть зазор. Это ведь только сегодня метет, а неделю назад здесь все таяло. Наверняка язык подтаял снизу. Давайте туда! У кого есть ножи – ройте!

Все посмотрели на подполковника. Борис Алексеевич вытащил нож и направился к склону.

Минут через сорок команда подполковника была укрыта от непогоды ледяным козырьком. Правда, здесь можно было только лежать или сидеть согнувшись. Но все равно люди отдыхали от изматывающего ветра.

Бармин вытащил таблетки сухого топлива и, разведя маленький костер, поднес к нему кружку со снегом.

– Спирт – хорошо, а чифирь – лучше! – сказал он, растягивая в улыбке беззубый рот.

– А еще лучше чифирь со спиртом! – сказал подполковник, ставя перед собой канистру.

После чая со спиртом Борис Алексеевич растопил руками немного снега, смочил им лицо, вытащил из кармана безопасную бритву и начал бриться…

Бармину долго не удавалось заснуть: то застывали ноги, то мерзли плечи. Люди подполковника спали, уткнувшись носами в ранцы. Только раненый протяжно стонал и бредил.

Бармину казалось, что он не спит…

Они все же решили разбиться на две группы. Бармин, подполковник и Силыч отправились вперед. Остальных возглавил Серж.

Первым шел Борис Алексеевич, за ним Силыч, за широкую спину которого прятался Бармин…

Они миновали скалистый уступ, и Бармин остановился. Ему показалось, что он видит что-то вроде покатой ступеньки.

– Я щас! – крикнул он.

Через несколько минут Бармин позвал товарищей, возбужденно размахивая руками.

Это была землянка. Сложенная из сухого, обкатанного на мелководье плавника, она имела с чайное блюдце окошко и косую дверь, приваленную пышным сугробом.

– Ничего не видно! – Бармин прилип к окошку лицом. – Надо открыть дверь!

– Мы опаздываем! – сказал Борис Алексеевич. – В другой раз!

– Нет уж! – заупрямился Бармин. – Мало ли что ждет нас впереди! Это вам не Материк! Тут любая крыша на вес золота!

– Алексеич, пусть он откроет! – сказал Силыч, кладя ладонь на плечо подполковника.

Они раскопали дверь. Она оказалась заколоченной. Минут десять вынимали гвозди и ломали доски. Потом Силыч с трудом распахнул ее, держась за железную петлю для замка, и все трое замерли на пороге. На полу землянки лежали мертвецы, уложенные аккуратным штабелем. Мертвецы были в пальто и шубах. У заиндевелой печи в горе тряпья валялись раскрытые чемоданы и выпотрошенные рюкзаки.

Бармин выскочил из землянки первым. Следом вышли подполковник с Силычем.

– Эти люди куда-то ехали, – сказал задумчиво Борис Алексеевич.

– Они с Объекта! – заволновался Бармин. – Судя по вещам, собрались на Материк!

– Кто же их? – Силыч вопросительно посмотрел на Бармина.

– Не знаю. Кто-то из своих… Чужих на тыщу верст не наблюдается.

– Но зачем? Что у них искали? Деньги? – Теперь подполковник вопросительно смотрел на Бармина. – Такое впечатление, что их сначала отпустили, а потом передумали отпускать…

Они шли без остановки уже двенадцать часов.

Вновь сгустилась мгла, и если бы не снег, отражавший тот незначительный свет, который цедило серое небо, им бы пришлось идти на ощупь. Сопки высились справа и слева. По их снежным вершинам гулял ветер, срывая с обледенелых шапок снег, закручивая и швыряя его вниз по склону. Несколько раз подполковник раскрывал перед Барминым планшет и показывал на карте то место, где они, по его мнению, находились. Уклон был где-то рядом… Однако нужно было искать место для ночлега.

– В темноте не найдем, – сказал Бармин Борису Алексеевичу. – Нет смысла идти дальше.

Подполковник спрятал карту и упрямо пошел вперед. Силыч догнал его и остановил, показывая куда-то влево. Все трое увидели огонек в распадке, метрах в трехстах от них.

– Сбегаешь? – Подполковник вопросительно посмотрел на Бармина. Тот утвердительно кивнул. – Только не нарывайся, если что.

Бармин тут же решительно захрустел снегом. Через минуту его схватили за плечо.

– Стой, парень! Я пойду, а ты иди назад! – сказал запыхавшийся Силыч.

– Почему?

– Иди-иди, некогда объясняться. Прешь, понимаешь, как танк! А если там… В общем, марш назад!

… Снег накрыл их сантиметровым слоем, а Силыч все не возвращался. Подполковник нервничал, играя желваками, а Бармин усиленно дышал на пальцы рук. Разгоряченные тела их остыли, и мороз пробирался под рукава и воротники.

– Теперь наша очередь, Бармин, – наконец сказал подполковник.

– Подождем немного. Думаю, вот-вот придет!

– Он должен был вернуться полчаса назад. Что-то случилось. А это значит, что мы у цели! – Подполковник глядел на Бармина холодными глазами.

Они решили взобраться на ближайшую сопку и оглядеться. Однако на вершине было сплошное молоко от кружащегося и бьющего в глаза снега. Подполковник показал Бармину рукой куда-то вниз и лег на спину.

Бармин последовал его примеру. Они стали сползать в распадок. Снег плотно облепил их, так что они были незаметны на склоне. Между порывами ветра им удавалось посмотреть вниз, и тогда они видели светящуюся точку и рядом что-то вроде человеческого силуэта.

Борис Алексеевич чуть притормозил и подождал Бармина.

– Приготовь оружие. Может случиться драчка. Надеюсь, жилет на тебе?

– Под курткой, – прошептал Бармин. – А почему драчка?

– Там лежит Силыч. Сам он упасть не мог. Значит, ему помогли. Только не лезь вперед. И еще: смотри по сторонам. Они где-то здесь притаились. Фонарь на снегу – приманка. О-па! Вот один!

Подполковник указал рукой на подножие сопки, где тлел маленький красный огонек. Кто-то курил, лежа на земле. Подполковник стал забирать вправо, чтобы оказаться над курящим. Их с Барминым все еще не заметили.

Когда до засевшего в снегу оставалось не больше десяти метров, Борис Алексеевич встал и, держа перед собой оружие, нацеленное на огонек сигареты, побежал. Куривший заметил подполковника, когда тот уже летел на него сверху, вытянув вперед руки с десантным автоматом.

Удар приклада пришелся сидевшему в засаде в ухо. Он охнул и уткнулся в снег. Бармин съехал к подножию и тут понял, что находится рядом с выходом Уклона на поверхность. Он хотел сообщить об этом подполковнику, но тут все поплыло у него перед глазами, и земля, встав перед ним отвесно, ударила его обледенелым сланцем в лоб.

31

– Никуда я с тобой не поеду, – сказала Вероника Николаевна, зябко передернув плечами.

Она сидела в кресле, кутаясь в пуховый платок. Илья Борисович прогуливался перед ней, заложив руки за спину.

– Значит, ты не хочешь увидеть настоящее море? Ты представить себе не можешь, какое это блаженство – сидеть в горячем песке, а потом бросаться в волну! Ну, хочешь, я куплю тебе остров, где ты будешь королевой. Ты будешь срывать с пальмы бананы, а черные мальчишки, как обезьянки, будут доставать для тебя кокосы. Ты не веришь мне?!

– Как обезьянки… – Вероника Николаевна усмехнулась. – Не надо, Илья. Я все равно никуда не поеду отсюда!

– Но почему?!

– Потому что не хочу оставлять обезьянок, которые доставали для тебя кокосы! Не делай удивленные глаза, не надо! Я знаю, ты решил избавиться от них! Ты хочешь начать новую жизнь – жизнь политика с чистыми руками и безукоризненной биографией! Геолог-первооткрыватель, честно наживший в тундре… миллиарды. С этой сказочкой ты объявишься в столице этакой скромной серой лошадкой. Потом выиграешь основной забег. Непременно выиграешь! Ты умеешь охмурять массы… А потом… потом устроишь на одной шестой части суши Объект, где счет обезьянкам пойдет на миллионы, десятки миллионов!

– Что же в этом плохого, дорогая?!

– Люди с Объекта могут тебе помешать. Они знают, откуда взялось твое богатство и, главное, какой ценой. Сколько за эти слитки полегло обезьянок? Что ты задумал: уморить всех голодом или заморозить? Правда, тебе удобней сжечь их… Что ж, я сгорю одна из первых!

– У тебя жар! – сверкнул глазами Илья Борисович. – Какой там голод! Закрома от консервов ломятся. Топлива в цистернах на пять лет вперед. Все, что я здесь делаю, – для них, для людей!

– Ты не на трибуне. Не кричи! Какие там люди?! Они для тебя материал. Человеческий материал. Разве это не твои слова? Сначала ты убил моего отца. Убил, убил! Мама рассказала мне об этом перед смертью. И все из-за этого открытия, из-за руды этой проклятой. Кстати, и жил ты с мамой после этого только для того, чтобы тайна смерти отца не стала всеобщим достоянием. Жил, жил… да и отравил!

– Замолчи! – Голос Ильи Борисовича задрожал. – Гадкая девчонка! – Блюм опустился в кресло, держась за сердце.

– Отравил, – продолжала Вероника Николаевна. – Ведь она грозилась все рассказать. Она была виновата перед отцом и очень этим мучилась. Кажется, тогда же приехал на Манское и этот твой фармацевт с уголовными наклонностями. Он подсказал тебе, как незаметно убрать человека.

– Вероника, – твердым голосом начал Илья Борисович, – тебе надо уменьшить дозу и почаще бывать на воздухе. Дурь так и прет из тебя!

– А потом ты принялся за меня, – не обращая внимания на слова Блюма, продолжала она. – Нет-нет, ты не боялся, что я могу что-то рассказать о тебе. Просто ты вдруг заметил меня и… захотел иметь девочку. Я помню, с каким удовольствием ты растлевал меня.

– По-моему, ты была не против! – усмехнулся Блюм. – Или я ошибаюсь?

– Я тогда ничего не понимала, да и ты никого не подпускал ко мне. Сознайся, ты ведь хотел убить Донского тогда, двадцать лет назад? Работяги избили его тогда по твоему приказу. Хорошо еще, что там не было твоего Березы. Этот пес не отпустил бы Глеба.

– Нехорошо так о покойнике, Вероничка! – Блюм с издевкой смотрел на нее.

– Я возненавидела тебя. Мне не повезло: ты успел вынуть меня из петли. Второй раз на это было трудно решиться… Но ведь были таблетки! Можно было принять целый пузырек и уже никогда не проснуться. Вот тогда тебе опять понадобился Аптекарь. Он посадил меня на иглу. Ты прав, когда кричишь, что я несчастная наркоманка и потому никому не нужна…

– Даже ему, слышишь, твоему Донскому! – взвился побледневший Илья Борисович.

– Даже ему, Донскому… – Вероника Николаевна горько усмехнулась. – Я уже давно – человеческий материал… и никуда отсюда не уеду. Отныне я не выйду из этих четырех стен. Не надо мне никакого моря!

32

Уже неделю на Объект падал мокрый снег. Мохнатые хлопья бесшумно ложились на гнилые крыши домов и ангаров, придавая угрюмым строениям сказочный вид. Дважды в сутки жилые кварталы объезжали автобусы, собирая сменных рабочих ТЭЦ и комбината, чтобы везти на работу. Дважды в сутки они проезжали мимо лежащего на обочине трупа, покрывавшегося за ночь толстым снежным одеялом, обдавая его серым месивом из-под колес. Лежащий на обочине был никому не интересен.

Патрульные УАЗы утюжили грязные улочки Промзоны, загоняя в норы бомжей и вдруг объявившихся здесь лаек. Как только косые исчезли из Промзоны, собачки покинули подземные убежища.

Однако не бомжи и не собаки интересовали патрульных. Они получили приказ отловить и вернуть в казарму своего товарища: беглый вбил себе в голову, что он – полярный волк. Сверкая безумными глазами, он в сумерках бродил по Промзоне в поисках одинокого прохожего…

Шахты Промзоны замерли, перестав выдавать на-гора руду. Комбинат встал: плавильные печи не отплевывались раскаленным металлом. Объятые густым паром, они вполнакала тлели в опустевших цехах. Всюду царило запустение. Бригады литейщиков под началом сменных мастеров поддерживали на комбинате режим, позволявший печам не замерзнуть в ожидании сырья.

Рудное тело под Объектом было выбрано целиком, а новое только разведывалось: буровые установки за пределами Промзоны ни на минуту не прекращали бурение. Блюм сообщал металлургам, что как может воздействует на геологов, и те честно не жалеют себя. Но плод должен созреть: сначала необходимо определить границы рудного тела и подсчитать в нем запасы руды.

А пока целый город простаивал, медленно, но неуклонно сползая в бездну пьянства и безделья. Можно было сколько угодно кричать на людей и строго наказывать их, но ничего в принципе не менялось: дисциплина падала, как высота на приборах подбитого бомбардировщика. Город погружался во мрак безвременья и смуты…

После отъезда косых строительные работы прекратились, башенные краны безжизненно свешивали стропы, раскачиваемые ветром. Смолкла отрывистая речь азиатов, куда-то пропали КПП на дорогах, и не слышно стало матерщины охранников, ведущих рабов в столовую или баню…

Среди стынущего железа и вопиющего к небу бетона жили в своих полумертвых квартирах прорабы, бригадиры, мастера, нормировщики… и, конечно, бомжи – черные от угольной пыли и неуловимые, как насекомые. Когда-то списанные администрацией в расход, но ускользнувшие от патрулей, они зацепились за жизнь гнилыми зубами и чудом удержались на самом ее краю…

Оставшиеся без работы специалисты днями валялись на раскладушках, а ближе к ночи собирались в забегаловках и рюмочных Буферной зоны, где просиживали до утра, вдрызг пропивая заработанное и ведя бесконечные разговоры о том, какая теперь сказочная жизнь на Материке. Эти ночные разговоры, как правило, заканчивались поножовщиной или мордобоем. Приезжали сонные патрульные и, колотя налево и направо резиновыми дубинками, раскидывали «кучу малу», забирая наиболее отличившихся в дежурку. Там их ставили под ледяной душ, штрафовали и отпускали на просушку домой.

Многие специалисты привыкли к Объекту и вовсе не собирались уезжать отсюда, справедливо полагая, что на Материке им придется искать себе место под солнцем. А здесь каждый из них хоть немножко, но ощущал себя если не рабовладельцем, то надсмотрщиком с широкими палочными полномочиями…

Однако были и такие, кто не желал оставаться на Объекте ни минуты, поскольку контракт закончился. Их никто не держал: им выплачивали аванс и группами увозили на побережье, где швартовались суда с мазутом для ТЭЦ или ледокол с продуктами.

Улететь на Материк было теперь проблематично. Самолеты в Москву летали всего два раза в месяц, да и то с частыми отменами и задержками. Поэтому те, кто всерьез собирался убраться отсюда, предпочитали морской путь.

Пока одна половина населения Объекта наливалась спиртным, заполняя безвременье, другая убивала время у телевизоров, просматривая огромную коллекцию боевиков и порнушек…

Трудовые будни Объекта отошли в прошлое, и в моду вошли женщины, которых на Объекте было не больше сотни. Их добивались, за ними охотились…

Верхушка администрации проводила время на голубых дорожках бассейна, в саунах и спортзалах. Физкультурники часами просиживали в «райском саду» Блюма – под фикусами и пальмами в кадках, пересказывая свои любовные приключения и запивая это вранье кислым вином. Жизнь в «Жемчужине» не изменилась, оставаясь все той же размеренной и вялотекущей, как шизофрения.

Серьезные проблемы после отъезда косых возникли со Службой безопасности Объекта. Она пошла вразнос, как лишенный нагрузки, сорвавшийся с оси механизм. Ведь основной криминальный элемент, державший их в боевой форме, покинул Промзону…

Охранники беспробудно пили, даже на дежурстве не продирая мутных кроличьих глаз, дрались смертным боем, засыпая в собственной крови и блевотине. Никто не слушал командиров, обещая им в случае чего пулю в спину. Начались кровавые разборки.

Сработала мина замедленного действия, заложенная в основание системы: уголовники и скрывающиеся от наказания преступники, некогда принимаемые на службу, теперь давали ход своим наклонностям, стреляя по любому поводу.

Немотивированные убийства стали обычными. Какой-нибудь обезумевший от выпитого охранник ни с того ни с сего стрелял в соседей по столу. Убийцу сажали в карцер на хлеб и воду, бесконечными полярными ночами вымораживая дурь в его мозгах. Однако через неделю убийца возвращался в казарму, чтобы играть в карты, злобно материться и тянуться рукой к ножу. Неделя в карцере – все, чем наказывал преступника неисправимый гуманист Блюм…

Джинн беззакония вырвался из бутылки, и волевому Илье Борисовичу было не под силу загнать его обратно в узкое горло дисциплины.

На Объекте объявились автобусы-вахтовки. Каждое утро, груженные ящиками и катушками, они ползли с включенными фарами по черным от грязи улицам.

Это была специальная бригада, состоявшая из пятнадцати человек, набранных из числа мастеров и специалистов горного дела, временно оставшихся без работы. Неохотно отвечая на расспросы любопытных, эти люди называли себя «консерваторами», объясняя, что занимаются консервацией объектов до начала следующего производственного цикла, который, как известно, откладывается в связи с затянувшимся бурением.

Консерваторы имели, доступ в любое помещение, в любой потайной угол Объекта. Их всегда сопровождали охранники, следившие за тем, чтобы никто из зевак не проник во время их работы в помещение. Первые дни они работали под землей – в каналах и туннелях Объекта где-то в районе жилых кварталов. Потом занялись наземными строениями. Двери законсервированных зданий не только закрывались на ключ, но и намертво заколачивались и опечатывались. Блюм предупреждал всех, что Объект с его шахтами, перерабатывающим комбинатом, ТЭЦ и десятком подсобных производств – сложнейший механизм, каждый узел которого жизненно важен. Поэтому проникновение в законсервированное здание должно рассматриваться как попытка террористического акта.

Руководил бригадой Немой, временно оставивший обязанности заместителя начальника ТЭЦ по режиму. После встречи с бешеной лайкой голова циклопа легла щекой на судорожно приподнятое плечо. Не имея возможности поднять голову, стянутую снизу многочисленными швами, Немой смотрел на окружающих исподлобья.

Жизнь ему тогда спас Аптекарь, вколов истекающему кровью Немому какую-то химию и чудом удержав в нем нитевидный пульс. Через час циклоп зашевелился, засвистел рваным горлом… Кажется, он не собирался умирать. Следивший за зрачками циклопа Аптекарь только похохатывал:

– Ай да зверюга! Уникум! Вот бы заспиртовать такого!..

Сегодня был законсервирован последний объект по списку, и членов бригады ждал праздничный ужин. Они находились в радостном возбуждении.

Немой нацарапал на бумажке несколько слов и показал ее работникам. Консерваторы собрали инструмент и направились к автобусам.

Один из них по пути отстал. По-утиному переваливаясь, он подошел к стене сарая и расстегнул ширинку.

– Ты что, Андреич? Дома сольешь! – сказал ему охранник.

– До дома не дотерплю! Иди, Теля, я быстро! – сказал Андрей Андреевич и повернулся к нему спиной.

Охранник зевнул и пошел к вахтовкам… а Андрей Андреевич, несмотря на свою грузную комплекцию, резво кинулся за угол сарая, на ходу застегивая пуговицы. Быстро перебирая ногами, он покатился загаженным проходом между бараком и ангаром, впечатывая подошвы в кучи дерьма.

Он бежал из последних сил, боясь услышать за спиной окрик охранника, лязг затвора и… Там, впереди, было его спасение, лаз, ведущий под землю…

Подойдя к автобусам, Теля порыскал глазами и, не обнаружив толстяка, крикнул: «Эй, где ты там?» Члены бригады уже расселись по вахтовкам. Немой вышел из автобуса и заковылял к охраннику. Теля, чеша затылок, сообщил, что Андрей Андреевич исчез. Немой отпихнул Телю локтем и бросился было назад, но остановился, глядя на серые сараи и ангары с заколоченными дверями, уже сливающиеся в сумерках в один бесформенный слепок. Искать Андрея Андреевича сейчас было бесполезно. Немой скривил губы и толкнул Телю к автобусу.

Автобусы направились к казарме.

– Где этот долбаный Андрей Андреевич? – вполголоса спросил Телю его товарищ, исподлобья поглядывавший на оживленных консерваторов.

– Пропал… Наверное, сбег!

– Сбег! – передразнил Телю охранник. – Теперь Немой тебя на кол посадит!

Теля повернул к ухмыляющемуся товарищу свое круглое лицо и равнодушно пожал плечами,

У здания лабораторного корпуса вахтовки свернули на окраину и скоро запрыгали по кочкам.

– Куда эго он свернул? – спросил кто-то Телю.

– А пес его знает… – сонно ответил он. – Наверно, где-то раскопали. Объезд.

– Жрать охота! Хорошо, что сегодня борщ на ужин! Бросаешь туда сало, натертое с чесночком, мажешь хлеб горчицей… Друг, у тебя есть что пожевать?

– Щас посмотрю. – Теля положил автомат на пол и стал рыться в карманах, извлекая оттуда грязный носовой платок, горсть семечек, наручные часы без стекла… – Кусок колбасы должен остаться! Мне тоже куснуть захотелось.

– Это потому, что я про борщ сказал! Я вкусно рассказываю! Эх, люблю борщ с салом!

Тут автобусы резко затормозили. Пассажиры повалились на ящики с оборудованием и прильнули к окнам, вглядываясь в темноту.

Как-то странно улыбаясь, товарищ взглянул на Телю и дернул его за рукав:

– Кончай рыться, придурок!

В этот момент совсем близко заработали автоматы. Консерваторы тревожно переглянулись, а охранники передернули затворы и встали; в руке у Тели был кусок колбасы. Товарищ ткнул Телю локтем в бок и открыл огонь по консерваторам. Теля выронил колбасу и присоединился к товарищу, с удивлением глядя на бьющееся в руках оружие. Автомат напомнил ему большую рыбину, взятую поперек спины.

Через несколько секунд стрельба прекратилась.

– Ты что, гад, надумал в самый ответственный момент с колбасой вошкаться? – спросил охранник Телю.

Теля уже подобрал с пола драгоценный кусок и сдувал с него соринки.

– Жрать захотелось. Как этот дядя про борщ сказал, так у меня слюна потекла, – ответил он.

– С чего ты вздумал фраеров колбасой кормить? – спросил охранник, смахивая с комбинезона капли крови.

– Хотел угостить.

– Угощать фраера, когда ему на тот свет пора? ! – загоготал охранник. – На пустой желудок на том свете легче!

– А последнее желание? Последнее желание – закон! – серьезно ответил Теля.

Все пассажиры были мертвы.

Когда товарищ Тели ушел докладывать Немому о результатах, Теля сел на скамейку и принялся меланхолично перемалывать колбасу челюстями, равнодушно глядя на покойников.

Пассажиров побросали в вырытую еще вчера яму и присыпали сланцем. Автобусы поехали домой.

– Ну-ка, угости меня твоей колбасой! – Зябко потирая ладони, товарищ весело подмигнул Теле.

– Не могу, – пробубнил Теля.

– А последнее желание? – Охранник хлопнул его по плечу и радостно захохотал: – Желаю!

– Но ты же сам сказал, что на пустой желудок легче?

– Так то помирать, дура! – захохотал охранник. Вахтовки остановились у одноэтажного строения,

стоящего немного на отшибе. Здесь жили только те, кто был причастен к консервации Объекта.

Водители и охранники направились в душ, а Немой сел на скамейку у входа и принялся массировать затекшую шею.

Теля задержался в столовой, жадно бегая глазами по накрытому к ужину столу. В двадцатилитровой кастрюле остывал борщ. Высилась стопка алюминиевых тарелок, гора ложек и вилок. Хлеб, нарезанный толстыми треугольниками, лежал на подносе вместе с розовыми ломтями сала и головками чеснока. На столе поблёскивали бутылки водки.

Проглотив слюну, Теля сел за стол и, положив автомат на колени, схватил кусок сала потолще, положил его на осьмушку хлеба, оторвал от головки чеснока зубок и надкусил его. Потом с жадностью впился зубами в бутерброд, закрыв от наслаждения глаза. Глухо урча, он жевал вязкий пряный ком, кругло оттопыривая румяные щеки. Слюна тоненькой струйкой текла ему на подбородок, но Теля, кажется, не замечал этого.

Проглотив недожеванное месиво, он сбросил крышку с кастрюли и уставился на дымящийся борщ. Запустил в кастрюлю руку и, обжигаясь, принялся ловить мясо, как рыбку в аквариуме. Нащупав кусок с косточкой, Теля улыбнулся. Кость попалась знатная, с мозгом! Чуть слышно постанывая и шлепая мокрым ртом, Теля наслаждался: жевал, жевал, жевал…

Внезапно он замер и посмотрел на часы. Проглотив недожеванное мясо, вытер жирные руки о куртку и громко икнул. Тяжело поднявшись из-за стола, Теля взял бутылку водки, сорвал с нее «бескозырку» и осторожно глотнул. Потом еще… Компота не было, так что приходилось запивать «горькой»…

Глаза его замаслились. Облегченно вздохнув, он вытащил из кармана куртки рожок с патронами.

Не переставая икать, Теля с автоматом вошел в предбанник душевой, где охранники и водители уже одевались. Из душевой валил густой пар, и охранники были как в тумане. Тупо переводя взгляд с одной взъерошенной головы на другую, Теля топтался на месте.

– Как думаешь, водяру консерваторов нам отдадут или зажмут? – спрашивал один охранник другого, надевая майку на потное тело.

– Какая разница? Все равно нажремся! Только бы борщ не остыл. Ненавижу теплый! – отвечал второй. – Эй, Теля! Ты уже отведал борща?! Скажи нам, как он?

– Небось гаденыш с руками в кастрюлю залез! – злобно процедил кто-то из водителей.

– Теле можно! – захохотал кто-то. – Пусть лазит на здоровье, лишь бы в кастрюлю не сморкался!

Теля качал головой и испуганно улыбался.

В предбаннике было восемь человек – пять охранников и три водителя. Теля наконец сосчитал их. Громко икнув, он вскинул автомат и открыл огонь, краем глаза глядя на прыгающую в руках рыбину… Охранники и водители бросились на пол, пытаясь спрятаться от пуль. Теля пошел вперед, по-бухгалтерски точно выполняя порученное ему дело.

Все восемь не двигаясь лежали на полу, но Теля на всякий случай поставил новый рожок и повторил «упражнение». Закончив стрельбу, он бросился в столовую, схватил открытую бутылку волки и жадно глотнул.

Ему впервые понравилась водка!

Он еще немного порылся в борще, вяло цепляя пальцами куски мяса. Наконец, с интересом прислушиваясь к своему набитому желудку, зевнул и направился к выходу, где его поджидал Немой.

… Немой принял доклад Тели и тут же отправился в душевую проверять. Когда он вернулся, Теля вновь сидел за столом и чавкал. Теле было жарко от сала, чеснока и водки.

– Можно я заберу эту водку себе? – спросил он циклопа, вытирая ладонью пот над губой и на лбу. – Сегодня вечером я встречаюсь с женщиной. Мне хотелось бы ее угостить.

Немой кивнул головой и сел напротив, буравя пустоглазого охранника кровавым оком. Ему нравился этот паренек. Несколько минут Немой умильно смотрел на пыхтящего и чавкающего Телю. Наконец тот наелся и отвалился от стола. Немой подошел к нему, положил ладонь на его влажный затылок и указал на дверь в душевую, напоминая, что там нужно прибрать.

Доверчиво улыбнувшись циклопу, охранник направился в душевую. Немой пошел следом. Подойдя к Теле сзади, он вытащил пистолет.

Теля повернул к циклопу раскрасневшееся лицо, увидел пистолет и растерянно улыбнулся. Немой вздохнул и выстрелил…

Через двадцать минут все девять были сложены штабелем и накрыты сырым брезентом. Оставалось только заколотить двери казармы и опечатать их.

Тяжело дыша, циклоп сел за стол. Теперь можно было и поужинать.

Неторопливо налив полный стакан водки, он поднес его ко рту, но потом поставил на место. Рядом стояла кастрюля с борщом. Наполнив тарелку, он снова взял в руку стакан и уже собрался залпом выпить его, как вдруг замер. Его тонкие губы задрожали: в тарелке среди капусты и свеклы болтался здоровенный таракан, усы которого в желтоватой оболочке жира вылезали на край тарелки. Циклоп бросил ложку и мучительно заикал.

Немого стошнило. Проклятый таракан лишил его аппетита.

33

Бармин очнулся на мерзлой земле, со связанными руками. Кто-то пихал его сапогами под ребра.

Вместо черного неба, проткнутого скупыми звездами, над ним навис сырой каменный свод. Метрах в двадцати виднелась серая полоска неба над горбами сопок. Это был туннель Уклона. Хорошо еще, что они находились все это время в туннеле, где не было ледяного ветра и можно было как-то удержать тепло.

Рядом лежал подполковник с испачканным в крови лицом и, кажется, не дышал.

У Бармина слипались глаза. Он замерзал, время от времени впадая в забытье. Кто-то тряс его, был по щекам, наконец, звал. Бармин решил не откликаться. Какой смысл? Сейчас ему хотелось, чтобы эти люди дали ему спокойно заснуть. Заснуть и навсегда уплыть к звездам.

В нескольких метрах от них горел костерок, сотворенный в трехлитровой консервной банке из солярки и обрывков тряпья. У костерка стояли двое и вполголоса разговаривали, держа в руках кружки.

– Да что с ними возиться! – слышал Бармин приглушенный голос. – По пуле на брата, и в снег их!

– Нельзя! Их десять должно быть?

– Было десять!

– Не важно. Сначала допросим этих, узнаем, где остальные, а потом уж…

Меховые рукавицы Бармина пропали: он не чувствовал пальцев рук.

– Тогда начнем? – спросил один из стоявших у огня.

– Дай им для начала в себя прийти. Или ты умеешь говорить с трупами?

Бармина и подполковника привели в чувство энергичными ударами ног. Затем им дали выпить водки Оба молчали, исподлобья глядя на людей в маскировочных халатах.

– Вы кто?

– Охотники, – ответил подполковник.

– Ясно… Где остальные? Вас десять должно быть.

– Остальные погибли, когда вертолет упал. Мы шли наугад, хотели выйти на какое-нибудь зимовье.

– Шли, шли и вышли как раз там, где вас ждали! – издевательски улыбнулся тот, кто вел допрос. – На кого охотиться-то собирались?

– На медведя.

– О! Это, ребята, запрещено законом. Пять лет тюрьмы! Слыхали? Ладно, чую, правды вы нам не скажете. Кстати, среди вас есть местный, с Объекта. Может, это ты? Или ты, беззубый?

– Нет, мы сибирские. Я же говорю – охотники! – Подполковник был абсолютно спокоен.

– А что ж ты, охотник, нашего человека завалил? Сам говоришь, к людям шел!

– Так он нашего товарища…

– Да, с ним мы перестарались. Живой он там, Петро?

– Мертвяк! – бодро ответил Петро, стоявший за спиной допрашивающего.

– Где упал вертолет?

– Почти сутки шли. Надо прикинуть…

– Ну, это не проблема. Прилетит вертак с начальством, поищет. Мы ведь знаем, откуда вы летели. Нам, мужички, все известно! Ладно, кончай базар! Раз уж вам так повезло, – допрашивающий оглянулся и подмигнул Петро, – и вы попали к нам в гости, то не будем терять времени, поохотимся. Вы ж хотели поохотиться?! Ну вот, и мы это любим! Только охота у нас особая. Как ты, Петро, на это смотришь?! Разомнем кости, а заодно помянем Березу. Вот великий-то выдумщик был!

Подполковник повернул к Бармину голову и вопросительно взглянул на него. Бармин кивнул: да, он рассказывал Борису Алексеевичу об «охотах» своего шефа. Но тогда подполковник не очень-то верил, а теперь… И все же Борис Алексеевич оставался спокоен: он словно был уверен в том, что и на этот раз выйдет сухим из воды.

«Дичь» должна была выбраться из низины, где находился Уклон, и подняться на вершину сопки. На это у Бармина и подполковника было двадцать минут. Через двадцать минут люди в маскировочных халатах начнут стрельбу…

Бармин понимал, что ни двадцать, ни сорок минут их не спасут, но подполковник удовлетворенно кивал головой и под конец спросил допрашивающего, что будет с ними, если они все же доберутся до вершины, счастливо избежав пули?

– Вряд ли! – усмехнулся тот. – Но если вам повезет, сдадим вас начальству.

– Но лучше б вам сразу отмучиться! – захохотал Петро, держащий под мышкой короткоствольный автомат подполковника.

Бармину показалось, что стрелки его часов перемещаются вдвое быстрее обычного. Прошла уже половина выделенного времени, а им все еще не удалось достичь подножия сопки.

Стрелки в маскхалатах наблюдали за их перемещениями и грели руки. У них были винтовки с оптикой, и они держали в перекрестьях нелепые фигуры бегущих.

Поднялся ветер, небо сделалось грязно-серым. Низкие тучи тяжелыми сырыми клочьями полетели над сопками, неся в себе ледяную влагу. Мелкие колючие снежинки густо зарились в воздухе.

– Бармин, живее! – кричал, скаля зубы, подполковник. – Держим курс вон на того парня! Думаю, он неважно стреляет!

Борис Алексеевич еще и шутил перед смертью.

– Но у него, кажется, автомат! – в отчаянии воскликнул Бармин и остановился.

Бежать дальше не имело смысла. Удаляясь от одних стрелков, они приближались к другим.

– Но-но, без истерик! – прикрикнул подполковник на Бармина, подталкивая его в спину. – Вперед!

– Зачем вам это надо? – Бармин не двигался с места.

– Для куража! И потом, мне не хочется быть зайцем в тире. Пусть стреляют по бегущему кабану! – ответил подполковник.

– Я предупреждал вас, – кричал ему вслед Бармин, – что живыми отсюда не выбраться. Мало вам было одного слитка? Теперь вы потеряли все!

– Ну, жизнь у меня пока еще имеется, Бармин, – говорил Борис Алексеевич, не сводя глаз со стрелка метрах в ста пятидесяти от них, – а в остальном вы правы! А вот если мы возьмем метров на пятьдесят левей, этот парень с автоматом окажется как раз на одной линии с нами и вон теми двумя стрелками. Понимаете? Эти ребята могут друг друга перестрелять!

Подполковник уже карабкался по склону, не сводя глаз с автоматчика, который начал потихоньку пятиться от него. Подполковник старался держаться на одной линии между ним и остальными стрелками.

До назначенного срока оставалось около трех минут, и парень с автоматом, глядя на приближающуюся «дичь», заметно нервничал. Он до боли сжимал в руках автомат и был готов в любой момент нажать на курок. Однако стрелять раньше времени парень не решался. Правила игры были жесткими для всех ее участников.

Послышался отдаленный рокот. Бармин порыскал глазами в небе и увидел над сопками черную точку. К ним приближался вертолет.

Бармин посмотрел на часы и тут же упал в снег: время истекло. Пуля прожужжала совсем рядом и звякнула о сланец, подняв снежный фонтанчик.

Тут же заработал автомат. Это парень на склоне пытался срезать подполковника, который кинулся за каменный выступ. Стрелявший мог пройти несколько шагов в сторону и без труда достать подполковника. Но он почему-то не делал этого: словно загипнотизированный, он бил в каменный выступ, словно надеялся раскрошить его в пыль. Он не стрелял, он отстреливался и, главное, не обращал внимания на Бармина. В то же время стрелки позади них не решались стрелять в подполковника, за плечами которого маячил их товарищ с автоматом,

Бармин лежал на снегу. Чувствуя, что «охотники» держат его на мушке, он перекатился по снегу в сторону. Раздались выстрелы: пули легли рядом.

И тут Бармин увидел на заснеженном склоне, где автоматными очередями испуганный парень поднимал брызги сланца, трещину, ведущую в распадок. До нее и пытался добраться подполковник, перебегая от уступа к уступу и ожидая, когда у парня кончатся патроны и он станет перезаряжать оружие.

Метель мешала стрелкам: снежная крупа била в глаза, сплошной пеленой вилась в перекрестье оптических прицелов. Еще одна пуля расплющилась о камень у головы Бармина, и он, чувствуя, как сразу кисло стало во рту, вскочил на ноги и побежал.

Что-то больно уязвило его под левую лопатку, и он упал носом в снег. Упал и приготовился умереть, однако сознание было ясным и боль стихала. Бармин вспомнил, что на нем бронежилет. Тут же перекатившись в сторону, он вскочил на ноги и побежал, пригнув голову, к трещине.

Снег повалил крупными хлопьями. Подхватываемый порывами ветра, он носился между сопками, крутил небольшие буруны. Стрелки на сопках не могли вести прицельный огонь и бросились в погоню, спотыкаясь и вставая на колено, чтобы выстрелить.

А парень с автоматом продолжал крошить каменную глыбу. Кажется, только ее он и видел перед собой. Бармин поднялся в полный рост и побежал. Еще чуть, и ему удалось бы добраться до трещины. А там можно затеряться в пурге…

Вертолет, завершив круг, лег на обратный курс. Вряд ли Бармин был виден летчикам. Непогода свирепствовала вовсю.

У Бармина появлялся шанс.

Он скатился в трещину и побежал вперед.

«Может, и на этот раз… » – мелькнуло в его мозгу.

Внезапно на пути у него вырос человек с автоматом и, широко расставив ноги, направил на него ствол.

Откуда он взялся?

Споткнувшись, Бармин полетел прямо под ноги стрелку…

В низине захлопали одиночные выстрелы. Это охотники пытались завалить подполковника. Ближе всех к скользящему по склону Борису Алексеевичу был тот самый парень с автоматом. Он не стрелял: кто-то из своих все же ранил его в руку.

Подполковник спешил повторить маневр Бармина. Непогода была ему на руку. И все же он не успевал добежать до спасительной трещины. Стрелки перерезали ему путь и остановились напротив трещины. Выстроившись в линию, четверо в маскхалатах уже поднимали свои стволы.

Подполковник знал, что у него нет шансов, и все же не останавливался: умереть он предпочел на бегу. Вжимая голову в плечи, он ждал рокового выстрела. И дождался.

Ударила короткая очередь, и… двое охотников повалились в снег, другие завертели головами, ища невидимого стрелка. Подполковник понял, что стреляют из распадка, как раз оттуда, где скрылся Бармин.

Робинзон шел впереди Богданова, бубня под нос какой-то занудный мотив. Всю дорогу они не разговаривали. Майору с величайшим трудом удалось-таки уговорить Робинзона отвести его на Объект.

Неожиданно до них донеслось эхо выстрелов.

– Дальше не пойду, – сказал Робинзон и развернулся. – Объект там. Валяйте без меня, майор. Лезть под пули – не мой профиль.

– Может, это всего лишь охота! – воскликнул Богданов.

– Вот именно, охота! – Робинзон сердито посмотрел на майора.

И тут Богданов увидел бегущих по тундре людей и вновь услышал стрельбу. Пули поднимали фонтанчики снега под ногами у бегущих.

Позади сердито пыхтел Робинзон, тихо ненавидя майора. Спасенный им опер толкал его под пули. Робинзон давно собирался плюнуть на этого упрямца и рвануть в родные пенаты, но что-то удерживало его. О, как Робинзон сейчас ненавидел Богданова. Проклятый опер вынимал из него душу!..

– Погоди, утопленник, – сказал он, удивленно глядя на бегущего к ним человека. – Кажись, свои!

Богданов выскочил навстречу бегущему. Робинзон, прятавшийся за крутым уступом, подошел к упавшему в снег человеку и неожиданно бодро крикнул:

– Привет, водила! Отдыхаешь?

– Не отдыхаю, а подыхаю. А я думал, Артист, ты уже в своей филармонии! – прозвучал удивленный и одновременно радостный ответ…

Все было кончено.

Четверо охотников лежали в снегу. Тяжело дыша, Борис Алексеевич смотрел на идущих к нему двух вооруженных людей, которых догонял что-то весело кричавший ему Бармин. Подполковник покачал головой и повернулся спиной к ветру. Раненный в руку парень – единственный оставшийся в живых охотник – отчаянно карабкался вверх по склону сопки. Подполковник помахал ему рукой.

34

– Илья Борисович! – промурлыкал молодой человек в приоткрытую дверь кабинета Блюма. – Тут к вам… это чудовище!

– Кто? – Блюм поверх очков недовольно посмотрел на молодого человека. – Какое еще чудовище?

– Одноглазый! Мычит что-то, бумажку сует: просит принять.

– А… Пусть войдет.

Молодой человек исчез, а Немой застыл на пороге и уставился на Блюма.

– Есть новости, голубчик? – Илья Борисович исподлобья глянул на циклопа и невольно поежился. – Надеюсь, обнадеживающие? Понятно… Были какие-нибудь осложнения? Ну?

Немой отрицательно мотнул головой.

– Хорошо. Теперь ступайте на ТЭЦ. Там, кажется, у вас остались дела? – Блюм указал Немому рукой на дверь и отвернулся. Ему хотелось, чтобы циклоп поскорее вышел из кабинета…

Илья Борисович занялся Немым с подачи Аптекаря.

Тот расписывал ему незаурядные качества циклопа: звериную силу, выносливость и жестокость. Превосходный человеческий материал, из которого при желании можно было сотворить что угодно. А Илья Борисович так ценил человеческий материал!

Преодолевая брезгливость при виде этого высохшего до костей человека, напоминавшего гигантскую саранчу, Блюм стал заходить в палату, где Немой восстанавливался после рокового нападения собаки.

Блюма интересовал внутренний мир этого насекомого. Уже после второй встречи Илья Борисович сделал вывод, что одноглазый ему подходит. Только теперь нужно было с ним поработать: выявить под хитиновым панцирем живые струны и нужные заставить звучать.

И Блюм взялся за дело. Он говорил Немому, настоящим именем которого даже не интересовался, что не согласен с теми, кто считает одноглазого ошибкой природы, человеческой особью, лишенной души и талантов, что напрасно они злословят и смеются над его уродством! Ведь сами-то они всего лишь жалкие пигмеи и в этой жизни не заслуживают ничего, кроме… чего? Правильно, наказания! Почему? Потому что не умеют выполнять команды и не любят дисциплины! И еще потому, что смеются и обнимают женщин, которые должны принадлежать только ему, Немому, сильному и дисциплинированному, волевому и безжалостному исполину!

Слушая Илью Борисовича, Немой сверкал единственным глазом и выл от возбуждения. А Блюм, посмеиваясь, бил в одну точку, пока из обыкновенного надсмотрщика с садистскими наклонностями и сексуальным вывертом не вылупился сверхчеловек с навязчивой идеей в подкорке и топором под курткой.

После окончания сеансов Блюма Аптекарь вколол циклопу пару шприцев с химией и выпустил его на свободу – дозревать. Возвращать это насекомое на ТЭЦ было опасно, и для него подыскали другую работенку…

Когда дверь за Немым закрылась, Илья Борисович взял телефонную трубку и набрал номер.

– Ну, как ты там, химик? – глухо спросил он. – Понятно… Вероника Николаевна у тебя? Конечно, рядом с этим Донским? Так и не отлучается? Да-а… Вот что, Аптекарь, нужно этого парня привести в норму. Ну, чтобы он хоть пару слов мог связать. Сделаешь? Зачем это надо?.. Вероника отсюда никуда не поедет. Да, я говорил с ней, она с места не сдвинется. Так вот, я подумал: а что если вытащить Донского с Объекта? И пусть он сам позовет Веронику! Нам с тобой она не доверяет и никогда не оставит этого парня наедине с нами. Уверен, она побежит за ним… Вот именно, на живца! Ну, договорились? Нашей Вероничке теперь не отвертеться. Куда Донской, туда и она. Ну, пусть потешится, пусть поиграется! Это даже неплохо: можно управлять ею через этого парня!.. К утру будет в норме? Через сутки? Хорошо! Да, и накачай его чем-нибудь, чтоб выглядел пободрей!

Вероника Николаевна вошла в палату. Донской тут же открыл глаза. Увидев ее, он слабо улыбнулся, хотел что-то сказать, но Вероника Николаевна сделала тревожное лицо. Тут же в палату влетел Аптекарь в белом халате.

– Ну как, сестренка, клиент? В кондиции? – игриво спросил он. – Не огорчайся, твой герой к вечеру заговорит. А сейчас вколем ему пару кубиков оптимизма!

Аптекарь поднял шприц и, издевательски глядя на женщину, пустил вверх тоненькую струйку.

– Что это?

– Чистейший оптимизм плюс витамины, сестренка! Не бойся: к вечеру у него будут румяные щечки, совсем как у младенчика!

– Врешь! – Вероника Николаевна встала между кроватью Донского и Аптекарем. – Ты уже сделал из него идиота. Теперь хочешь убить?

– Не надо так смотреть на меня! – усмехнулся Аптекарь. – Я ведь могу испугаться и сломать иглу. Я, дорогуша, здесь ни при чем! Это все ваш Илья Борисович. Сначала он пожелал, чтобы я вытащил паренька с того света, потом чтоб паренек стал добрым, как дитя, а теперь вот желает, чтобы Донской сам притопал к нему, на своих ногах! Я, как вы понимаете, только исполняю приказы! Дайте мне наконец пройти к больному!

Женщина посторонилась. Аптекарь подошел к Донскому, закатал рукав пижамы и, тряхнув его расслабленную руку, сделал укол.

– Скажите, Аптекарь, где таких, как вы, делают? – прошептала Вероника Николаевна.

– Ого! Вот мы уже и выражаемся на казарменном диалекте?!

– Как вы мне отвратительны, мерзкий, подлый человек! – воскликнула Вероника Николаевна.

– Да-да, мерзкий, подлый… Вы еще забыли: грязный! Кстати, вам шприц с дозой оставить? Как я понимаю, этот сладкий укольчик вы не доверите сделать мерзкому и подлому человеку? – Аптекарь тоненько засмеялся.

– Да садитесь вы наконец, чудак-человек! – Илья Борисович приветливо улыбался Донскому.

Он в одних плавках расположился в шезлонге рядом с бассейном. Здесь же были Аптекарь и Вероника Николаевна.

– Вы хоть помните, как вас зовут?

Глеб осторожно присел на край скамьи и уставился на голубую воду. Аптекарь нарочито громко кашлянул. Донской глянул на Илью Борисовича и, виновато улыбнувшись, отрицательно покачал головой.

За его спиной стояла бледная Вероника Николаевна. С самого первого дня, как только Донского привезли на Объект, она не отходила от его постели, выполняя обязанности сиделки и медсестры.

Сегодня Донской впервые поднялся с постели. Его привели Вероника и Аптекарь.

Донской был худ и едва держался на ногах. Он почти разучился ходить и едва мог донести ложку до рта. Лицо его теперь освещала простоватая улыбка.

– Так-таки ничего и не помните? – переспросил Илья Борисович, весело подмигивая Аптекарю, стоящему за спиной Донского со скрещенными на груди руками.

– Этот бассейн я, кажется, уже где-то видел. А вот свое имя…

– Вас зовут Глеб Донской, – сказал Блюм. – Вы прибыли к нам с Аравийского полуострова, если меня правильно информировали… А ведь мы с вами, мой дорогой, когда-то встречались. Да-да! Лет двадцать тому. Правда, тогда вы были молодым и кудрявым!

– А кто я теперь?

– Террорист… Чему вы удивляетесь? Это мы должны удивляться. Хотите, я прочту вам телеграммы из Москвы? Вас пытались задержать и… даже убить, но, к счастью, только ранили. Как вы себя чувствуете?

– Хорошо, – сказал Донской, беспомощно улыбаясь. – Я все время сплю. Где я?

– У друзей, не бойтесь. Мы никому не собираемся выдавать вас. Вот она не позволит! – Блюм указал на Веронику Николаевну. – Вы не помните эту женщину? Вероничка, покажись нашему гостю.

– Она сегодня одевала меня, – сказал Донской и застенчиво посмотрел на Веронику Николаевну. – Вы говорите, меня ранили? – обратился он к Илье Борисовичу.

– О, это уже в прошлом! Доктор говорит, все зажило. Правда, у вас частичная потеря памяти, – Блюм посмотрел на Аптекаря, – но память к вам вернется. Конечно, не сразу… Точно, доктор?

– Как в аптеке! – воскликнул Аптекарь.

– Подождите! – Донской умоляюще смотрел на Блюма. – Вы, кажется, сказали, что я террорист?

– Да. Судя по этим телеграммам с Материка, вы, мой друг, подложили в самолет бомбу. Вот, читайте!

Медленно шевеля губами и страдальчески хмуря брови, Донской перечитал текст телеграмм и, удивленно пожав плечами, протянул их Илье Борисовичу.

– Что, не понятно? – спросил Блюм.

– Тут много всего написано. Я не очень понял… – Донской опустил глаза.

Аптекарь победоносно поглядывал из-за спины Глеба на Блюма. Илья Борисович незаметно для Вероники Николаевны и Донского показал ему большой палец.

– Что ж тут непонятного? Вас ищут, чтобы наказать!

– Как наказать? – Глаза Донского наполнились ужасом.

– Посадить в тюрьму! Или даже…

– Посадить в тюрьму, посадить в тюрьму… – заволновался Донской и вдруг припал головой к коленям, прижимая руки к затылку. Женщина бросилась к нему.

– Вероника Николаевна, – ледяным тоном начал Аптекарь, – лучше принесите ему воды.

Вероника Николаевна быстро направилась к выходу, а Блюм сказал вполголоса:

– Отличная работа, химик! То, что надо!

– Стараемся, Илья Борисович, выполняем заявки трудящихся!

– Он еще может… прийти в норму?

– Все зависит от того, надо ли нам это.

– Не надо. Отныне он нужен только таким, – твердо сказал Илья Борисович.

– Сделаем! Пару кубиков вкатаю ему, и процесс станет необратимым. Кстати, могу предъявить некоторые предварительные результаты. Вот смотрите!

Он осторожно положил свою ладонь Донскому на затылок, потрепал волосы и, когда тот поднял голову, замахнулся. Донской вздрогнул, опять прижал руки к голове и стал сползать со скамьи на пол.

– Не бойтесь, мой дорогой, – как можно ласковее произнес Илья Борисович. – Доктор не сделает вам ничего плохого. Он пошутил!

Опасливо косясь на Аптекаря, Донской отнял руки от головы. Вероника появилась в дверях со стаканом воды. Она нервничала.

– Вы меня посадите в тюрьму? – Донской напряженно смотрел на Блюма.

– Напротив – спасу вас! Кстати, вам надо почаще бывать на свежем воздухе. Уж очень вы бледны. А кто вас бреет? Хотя не стоило даже спрашивать. Наша Вероника – мастерица на все руки! В общем, скоро начнете выходить на природу.

– Спасибо! – с чувством произнес Донской, прижимая к груди руки и все еще недоверчиво поглядывая на Аптекаря.

– Не мне спасибо, ей. Этого прежде всего хочет Вероника Николаевна, – усмехнулся Блюм.

Аптекарь подхватил Донского под локоть и повел к выходу.

– Это ты сделал из него идиота, – сказала Вероника Николаевна.

– Ошибаешься, моя девочка! – Илья Борисович попытался взять ее за руку. – Парень ушибся. Ударился головой о рельсы, когда его подстрелили.

– Нет, это вы с Аптекарем… Что вы еще задумали? Зачем нужны эти прогулки?

– Свежий воздух, девочка, это самое сильное лекарство против всех хворей. Кстати, доктор и тебя приглашает с собой.

– Я отсюда никуда не выйду, – отрезала Вероника Николаевна. – Твой Аптекарь – садист. И ты сам это знаешь. Он делает все, чтобы от Донского осталась одна оболочка. Но я все равно буду любить его! – прошептала она.

– Даже если у него однажды потечет слюна изо рта? – усмехнулся Блюм. – Девочка моя, ты любишь мечту, иллюзию, а совсем не этого несчастного. Раскрой глаза! Ведь это же идиот, без воли и памяти! Нет, ты любишь совсем не его. Ты любишь двадцатилетнего мальчишку, который остался в прошлом!

– Ну и пусть…

– Эх, Вероника, Вероника! – Илья Борисович взял ее за руку. – Хочешь вернуть время? Увы, даже я не могу купить тебе прошлое! Прошлое не продается, моя королева!

35

Андрей Андреевич искал оборванцев, которых приметил еще утром.

В последнее время местные бомжи заметно осмелели: среди бела дня появлялись у куч мусора, выглядывали из-за гнилых ящиков и весело скалили зубы редким прохожим. Бедному толстяку не терпелось поскорей увидеть их одутловатые физиономии и услышать глуховатые надтреснутые голоса. Ему нужны были эти люди, чтобы дикий, пробирающий до костей страх наконец оставил его.

Он не знал, сколько времени прошло с того момента, как он скрылся под землей от предполагаемой погони. Теряя присутствие духа, Андрей Андреевич бродил по темным лабиринтам и говорил сам с собой вслух: жаловался на судьбу, корил себя за излишнюю доверчивость. Тоненько хныча и то и дело ударяя себя кулаком в лоб, Андрей Андреевич готовил себя к страшной смерти…

И тут судьба смилостивилась над ним: Андрей Андреевич поскользнулся на какой-то гадости и грохнулся на спину. Его толстое тело, словно карандаш, покатилось по наклонной. Пол под ним оборвался: Андрей Андреевич ухнул вниз. С визгом врезавшись спиной в кучу вонючей ветоши, он пришел в себя и услышал сиплую человеческую речь и короткий с кашлем и матюгами смех.

Это были бомжи, каждого из которых Андрей Андреевич готов был расцеловать, даже если б его после этого стошнило.

– Друзья! Дорогие мои! Как я рад! Как счастлив! – кричал толстяк, бросаясь к двум одутловатым господам, сидящим на пружинном матрасе возле костерка.

Один из них на всякий случай выхватил из огня черный от копоти чайник и угрожающе поднял его. Но Андрею Андреевичу было все равно: он готов был даже немножечко обвариться по такому случаю.

Поочередно прижимая к себе нестерпимо пахнущих «детей подземелья», толстяк всхлипывал от переполнявших его чувств. «Дети» покорно давали себя обнимать, дышали в сторону и удивленно пожимали плечами.

Внезапно Андрей Андреевич замер. Он увидел, что оба попахивающих господина одеты в синие с серебряными полосками комбинезоны, которые носили консерваторы.

– Откуда? Где вы взяли эти… костюмы? – в страхе спросил он.

«Дети подземелья» переглянулись. Они заметили, что и этот чокнутый в таком же комбинезоне.

– Откуда, откуда… Оттуда же, откуда и ты! – ответил один из них и обратился к товарищу: – Странно! Мы вроде всех раздели!

– Значит, не всех! – сказал его товарищ. – Может, не всех в одной яме закопали?

– Как закопали?! – закричал толстяк, отступая от «детей подземелья» на несколько шагов.

– А так. Будто не знаешь… У тебя-то откуда костюмчик?

– Выдали, – растерянно сказал Андрей Андреевич. – Неделю назад. Их… убили? Убили! Я так и знал, что нас всех убьют! – возопил он.

– Ты сам-то вроде живой. Чего тебе беспокоиться?

Андрей Андреевич побледнел, лицо его стало надменным, толстые губы затряслись, маленькие глазки вспыхнули.

– Вы не знаете, кто я! – начал он срывающимся голосом. – Я пришел спасти вас… и всех остальных! – Голос Андрея Андреевича дрожал, как плохо натянутая гитарная струна.

– Тогда валяй, спасай! – сипло загоготали одутловатые.

– Нет, вы не представляете, что вас ждет!

– А что тебя-то ждет! Иди-ка сюда! – Один из одутловатых поманил Андрея Андреевича и, наклонившись, громко испортил воздух.

Бедный толстяк вздрогнул и отшатнулся. Едва не плача, он смотрел на гогочущие физиономии: нет, они были недостойны спасения. Они были слишком отвратительны!

Гордо подняв голову, Андрей Андреевич глядел затуманенным от обиды взором на «детей подземелья»: ему вдруг захотелось, чтобы они умерли. И не просто умерли, а мучительно и страшно сдохли. Рискуя жизнью, он пришел спасать их, а они издеваются над ним! Пожалуй, он бы сейчас испытал определенный восторг при виде их изуродованных трупов. Но, может быть, помимо этих двух карикатурных негодяев, здесь находились другие люди, настоящие?!

– А где ваши товарищи? Где остальные? – спросил Андрей Андреевич, холодно посмотрев на субъектов.

– Щас приползут. А кто тебе нужен?

– Старший!

– Старших тут нет… Может, Тимоха? Он у нас самый шустрый! – Одутловатый смачно высморкался под ноги Андрею Андреевичу.

Пока несчастный толстяк искал «детей подземелья», по тем же мрачным лабиринтам рыскал циклоп. Он глухо рычал. Этот поганый Андрей Андреевич обманул его, ускользнув с бойни и тем самым поставив под угрозу весь замысел

То, что ему могут помешать, сводило Немого с ума. Он был уверен, что толстяк где-то здесь, под землей: он чувствовал его присутствие, готовый вцепиться стальными пальцами в горло Андрея Андреевича… Тогда, у вахтовки, он не послал охранников на поиски беглеца потому, что знал: деваться ему некуда. Он не сомневался, что тут же найдет этого Андрея Андреевича. Найдет и свернет ему шею.

Еще чуть-чуть, и то, о чем он мечтал в своей душной каморе, должно было свершиться. Теперь он мог сделать это – отомстить всем обидчикам, отплатить сразу за все. Жаль только, что он не мог отомстить всей планете! Как они смеялись! Как ходили в обнимку и любили женщин! Они шушукались у него за спиной и потихоньку посмеивались над ним, но в общем и целом он был им глубоко безразличен. Это невыносимее всего. Зная об этом, он мог выпить литр водки и не запьянеть. Это душило его, жгло мозг красными углями злобы. Эти пигмеи и не заметили б, если б его однажды не стало… За это они и должны ответить! За это они должны умереть: все сразу, все до единого, кроме, пожалуй, Блюма…

Несколько часов назад циклоп прижал к стене одного человечка – грязного обитателя подземелья и злостного нарушителя дисциплины, который был тайным агентом, информировавшим администрацию о настроениях подпольных обитателей. Наверху понимали: эту рвань пропащую нужно держать под контролем, мало ли что им взбредет в голову?

Кроме того, оборванцев использовали в качестве фильтра: когда к «детям подземелья» попадала «рыба», ищущая спасения, информатор тут же сдавал ее, получая в награду выпивку и продукты.

Немой прищучил агента на тесной улочке Буферной зоны. Тот был крепко выпивши и держал под мышкой пакет с едой. Увидев циклопа, информатор выронил пакет и испуганно припал к стене. Немой протянул ему записку, в которой приказывал «сдать» толстяка, как только тот объявится под землей. Циклоп протянул агенту тяжелый сверток с бутылками, на котором было написано: «Выпьешь после дела», и похлопал его по плечу сухой рукой.

Шумная компания обитателей крысиных нор веселилась. Здесь, под землей, как и на поверхности – в рюмочных и пивных Объекта, – праздник, как стихийное бедствие, не затихал которую неделю. Унося одну за другой человеческие жизни, он грозил скоро оставить под землей лишь синие человеческие мешки, раздутые, как праздничные шары. Вечерами через щели и провалы под землю спускались грязные и ловкие, как крысы, люди, чтобы перекантоваться здесь до утра и вновь отправиться на поиски пропитания и выпивки…

Двое оборванцев кричали по-петушиному, хватая друг друга за грудки и расплескивая мутное пойло. Они вскакивали и тут же падали на соседей, пуская беззубыми ртами пузыри слюны. Кто-то натужно сипел и норовил завладеть чужой кружкой. Два старичка жевали хлебные корки и обгладывали колбасные шкурки; они кивали головами, словно со всем на земле согласные. В углу прямо на земле сидел худой парень и, уткнувшись лбом в колени, извергал из цыплячьей груди чахоточный кашель.

Андрей Андреевич не притронулся к угощению, которое кто-то поставил перед ним. Еще недавно он получал прекрасное питание и мог себе позволить выпить рюмочку-другую в свободное от работы время…

Вчера, ложась в чистую постель, он думал о том, как потратит на Материке деньги, заработанные за столько лет безупречной службы. Потом размечтался о собственном автомобиле. Конечно, не о новом. Он хотел купить каменный дом в Ставропольском крае, поэтому на новую машину едва ли можно было рассчитывать… Постепенно мысли толстяка переключились на его новую работу, которой он занимался уже целую неделю.

С чего все началось? С беды, которая на Андрея Андреевича с неба свалилась – вместе с тем, последним, самолетом со специалистами. В самолете, как и ожидалось, прибыли двое. Горный инженер Кутик и… террорист Донской, Как он проник на самолет?! Разве Андрей Андреевич обязан отвечать за чьи-то промахи? ! Блюм обвинил его в преступной халатности. Оказывается, Андрей Андреевич обязан был привезти террориста на Объект, тогда бы не случилось всех этих неприятностей с охотой. Но Андрей Андреевич не мог самостоятельно принять такое решение. Да и кто, кроме Блюма, смог бы? В общем, этот Донской и стал причиной отставки Андрея Андреевича, бессменно исполнявшего на Объекте обязанности начальника отдела кадров.

Блюм вызвал Андрея Андреевича к себе, наорал на него, по-кроличьи дрожащего, и уволил. Он не позволил Андрею Андреевичу напомнить об их многолетней совместной деятельности на благо советской золоторудной промышленности. Он так рявкнул на толстяка, что тот выкатился за дверь и расплакался только в собственной квартирке за семью засовами.

Но что же ему было теперь делать? Служба безопасности в любой момент могла отловить его где-нибудь на улице и отправить в Промзону!

И Андрей Андреевич решил имитировать трудовую деятельность. Каждое утро он выходил на улицу с кожаной папкой под мышкой и, слившись с толпой служащих, торопливо шагал к зданию, где размещался его кабинетик. Он приветливо здоровался со знакомыми, говорил о погоде, шутил и, заливисто хохоча, слушал бородатые анекдоты. Однако у подъезда он начинал бить себя по карманам, ища пропуск, якобы забытый дома, и, виновато улыбнувшись собеседнику, уже знавшему, что чудак Андрей Андреевич уволен, мчался домой.

Дома, скорбно вздыхая, он ходил по комнате из угла в угол, бросаясь к окну на звуки подъезжающего автомобиля: не за ним ли? В этой пытке страхом он пребывал до вечера: ничего не ел и не пил, ну разве что мог зажевать от волнения кирпич серого хлеба с парочкой кружков красной колбасы.

Как только рабочий день служащих кончался, Андрей Андреевич все с той же папкой вновь выкатывался на улицу и спешил в рюмочную или пивную. Получалось, что он, как и все, идет со службы.

Прежде он никогда не позволял себе такого. Но теперь, когда тучи над ним сгустились, скопленные экономным Андреем Андреевичем денежки ох как пригодились.

Подсаживался к шумной компании, где почти все были Андрею Андреевичу знакомы, он, избегая неприятных вопросов, заказывал на всех и жадно набрасывался на еду и выпивку. Андрей Андреевич стремился задобрить этих в общем-то безразличных ему людей, полагая, что, когда к нему подойдут пятнистые и потребуют документы, компания вступится за него.

Андрей Андреевич строил оборону и не жалел на это средств. Как только пятнистые, клацая оружием, входили в заведение, Андрей Андреевич тут же делал наищедрейший заказ. Собутыльники восхищались им, хлопали по плечу, а он с карамельной улыбкой предлагал и вошедшим охранникам выпить по стаканчику.

Охранники редко отказывались от дармового, и это вдохновляло толстяка. Он просил компанию раздвинуться и пустить пятнистых к ним за столик. Если охранники садились, Андрей Андреевич все свое внимание переключал на них, прислуживая им как официант и навязчиво набиваясь в друзья. Остальные тут же переставали интересовать его и даже вызывали раздражение, когда самолично хватались за бутылки, заказанные Андреем Андреевичем и теперь предназначенные только охранникам.

В такие минуты Андрей Андреевич парил на крыльях вдохновения: специально для пятнистых он рассказывал отвратительные истории и скользкие анекдоты, выжимая из них идиотский смех. Когда охранники смеялись, толстяк плакал от умиления.

И все же это была лишь прекрасная иллюзия единения сытых волков и любвеобильной овцы. И Андрей Андреевич, и узколобые понимали, что, если только наверху будет отдан приказ взять толстяка, никакая дружба не поможет: Андрея Андреевича отведут под белы рученьки в Промзону и поставят к вагонетке. Толстяк знал это и все же старался обмануть себя: а вдруг эти парни не выполнят приказ?! Ведь он угощал их выпивкой!

Возможно, в скором времени Андрей Андреевич и отказался бы от такой расточительной тактики обороны, если бы вдруг не почувствовал вкус жизни! Прежде он не мог позволить себе даже баночку пива – это казалось слишком дорого. Но теперь деньги потеряли для него прежний вес и объем: они стали невесомыми, как ветер. Их стало легко тратить! Ими можно было сорить! Андрей Андреевич заливался вином и пивом, ел жареное мясо и давился маслинами.

Андрей Андреевич изо всех сил спешил жить. Ведь уже завтра его могло не стать.

И тут его схватили. Сзади, за шиворот! Схватили и потащили в неизвестное. Андрей Андреевич был уже достаточно пьян, чтобы не умереть от ужаса. Он лишь по-тараканьи поджал под себя ноги и закрыл глаза. В дежурке, где на него никто из пятнистых не обращал внимания, он хлопал глазами и на всякий случай сладенько улыбался.

– Ой, извините! – пищал он, как мышка, проходящему мимо сотруднику службы безопасности, больно наступившему ему кованой подошвой сапога на ступню.

Андрея Андреевича продержали около трех часов. Наконец охранник дал ему пластик резинки и приказал не вынимать жвачку изо рта до тех пор, пока он не выйдет из кабинета Ильи Борисовича.

Ах, вот в чем дело! Его вызывал Блюм. Андрей Андреевич и радовался и трусил…

– Эх, Андрюша-Андрюша! – начал Блюм. – Все пьянствуешь, морально разлагаешься! Скверно! Не думал, что ты, брат, способен на такое. А мы ведь были друзьями!

Видя душевное расположение Ильи Борисовича, Андрей Андреевич бухнулся на колени и хотел было оправдываться, но его губы запрыгали и слезы хлынули из глаз. Рыдания душили его: как только он открывал рот, оттуда вырывались детские всхлипывания. Толстяк покаянно вертел головой, тер кулаками глаза и плакал, плакал…

Илья Борисович едва его успокоил и после получасовой душеспасительной беседы, где Блюм вспоминал былое, а толстяк клялся ему в вечной любви, Илья Борисович предложил Андрею Андреевичу ответственное дело.

Толстяк выхватил из папки блокнот и авторучку и приготовился записывать, преданно глядя на хозяина.

Блюм говорил, что без Андрея Андреевича – известного здесь, в Заполярье, организатора производства, – без его знаний и опыта им на Объекте никак не обойтись…

Толстяк был на седьмом небе от счастья! Смертельная опасность миновала, теперь больше не нужно покупать дружбу пятнистых и напиваться вдрызг, прожигая скопленное за десятилетия.

Андрей Андреевич был польщен, но все же осторожно высказал сомнение: не путает ли его Илья Борисович с кем-то другим? Ведь он вовсе не инженер! Но Блюм ничего не путал. Он сказал, что во всех стратегически важных пунктах Объекта необходимо установить специальную аппаратуру: блоки питания с датчиками, которые контролировали бы температуру, влажность, а также наличие дыма и огня в помещениях. Кроме того, датчики должны были передавать на центральный пункт сигнал о проникновении в помещения посторонних.

Что ж, это было разумно. На Объекте развелось такое количество абсолютно неконтролируемых личностей, что…

Андрей Андреевич согласился. Когда довольный Илья Борисович на прощание протянул ему руку, толстяк едва не поцеловал ее. Для всех прочих они занимались «консервацией» помещений. Так предложил сам Блюм…

Системы, которые они устанавливали в зданиях Объекта, имели какое-то странное устройство. Именно об этом размышлял предыдущей ночью Андрей Андреевич. Несколько раз на протяжении этой недели он пытался разобраться в них. Но даже снять панель с датчиков ему не позволили охранники. В нерабочее время датчики хранились в специальном помещении под замком.

Но прошлой ночью их оставили в автобусе. Охранникам было лень тащиться с ними в дальний конец дома. Андрей Андреевич, здорово осмелевший после встречи с Ильей Борисовичем, не выдержал.

Зная, что охранники будут всю ночь пьянствовать в столовой, он встал, оделся, положил в карман радиомонтажный набор и вышел во двор.

Толстяк никогда не был ни взломщиком, ни угонщиком, и все же ему удалось проникнуть в автобус. Включив фонарик, он не спеша принялся раскручивать один из датчиков…

Андрей Андреевич был взволнован: ему хотелось непременно обнаружить в датчиках роковую неисправность и предупредить дорогого друга, бесценного Илью Борисовича… В последнее время Андрей Андреевич часто представлял себя спасителем Блюма и каждую ночь в своих сумбурных сновидениях то выносил его из огня, то вытаскивал за волосы из омута…

То, что он увидел внутри первого ящика, насторожило его. Но содержимое второго – потрясло.

Направив луч фонарика внутрь ящика, он вздрогнул. С его лица сползла глупая улыбка, и тут же его мозг прошила догадка. Дикая, страшная! Нет-нет, в это нельзя было поверить! Нельзя, и все же… Все, чему он прежде не мог дать объяснения и о чем старался не думать, вдруг стало понятным и логичным. Руки его задрожали.

Толстяк вспотел, как мышь, пока закручивал все винты и гайки.

Внезапно из казармы на улицу вывалились пьяные охранники и принялись опорожнять мочевые пузыри. Облегчившись, они заорали в ночную тишину, потом направились к автобусу, где умирал от страха толстяк. Однако охранники были уже настолько пьяны, что не обратили никакого внимания на приоткрытую дверь вахтовки…

Остаток ночи Андрей Андреевич бредил, мечась по кровати, как ребенок, заболевший ангиной…

Андрей Андреевич смотрел на дикие пьяные лица обитателей подземелья и задавал себе вопрос: зачем он пришел сюда? Неужели эти люди достойны жизни?!

Нет! Они глупы, подлы и ничтожны.

«Разве это люди? – думал он, морщась как от зубной боли. – Ведь им ничего не стоит выкопать из земли трупы, раздеть их и тут же напялить на себя пропитанную кровью одежду. Нет-нет, они должны умереть. Пусть лучше их не будет!»

Толстяк уже подумывал, как бы незаметно уйти отсюда и поискать уединения где-нибудь поглубже. Но тут к нему подошел беззубый оборванец.

– Я – Тимоха! Ты меня искал? Ну, что надо?

– Уже ничего, – плаксиво сказал Андрей Андреевич. – Этим людям ничего не надо. Я зря пришел.

– Никак ты, кореш, на них обиделся? На здешний народ грех обижаться! Живут без солнца, на одной водяре. Ну давай, рассказывай, не томи…

– Стоит ли! Вашим товарищам это безразлично.

– Что это? – насторожился Тимоха.

– То, что все мы на краю гибели!

– Погоди, кореш! – оборвал Тимоха. – Ты часом не Андрей Андреевич?

– Он самый, – гордо ответил толстяк, думая, что слава о его хлебосольстве дошла и до тухлого подземелья. – Откуда вы знаете?

– Да уж знаю. Донесли. Так вот, слушай: тебя одноглазый ищет. Немой. Понял? Вот-вот! Учти, кто-нибудь непременно сдаст тебя. Тут народ не церемонится с чужаками. Я бы на твоем месте сматывался отсюда. Если Немой тебя достанет…

– Я знаю, – прошептал толстяк. Его бедное сердце затрепетало, как бабочка в сачке. – Это страшный человек. Неужели он придет и сюда?

– Вставай, – прошипел Тимоха. – Думаю, он где-то здесь! Тебе надо спрятаться.

– Но где?! – округлил глаза Андрей Андреевич и затравленно поглядел на Тимоху.

– Да тише ты! – Тимоха придвинулся к нему поближе, словно закрывая его от чьих-то глаз…

Они пошли извилистым подземным коридором, освещаемым тусклым светом фонарей. Тимоха показывал дорогу и подбадривал причитающего толстяка, Андрей Андреевич срывающимся голосом рассказывал Тимохе о том ужасе, который испытал, когда вскрыл ящик…

Они выскочили где-то на окраине Промзоны. Была глубокая ночь. Тимоха остановился перевести дух.

– Куда мы теперь? В тундру? – с надеждой спросил его Андрей Андреевич.

– Есть надежное место, – ответил Тимоха, вглядываясь в смутные силуэты строений.

– Если вы говорите о комбинате, то я туда не пойду. Это верная смерть!

– Не хнычь, кореш! Идем в заброшенную шахту. Там вы со своей бригадой не были?

– Но там холодно!

– Там тебе будет жарко. Можешь мне поверить: клевое местечко!..

– Только не оставляйте меня! Нам с вами надо все обдумать! – просил Тимоху толстяк, пока они спускались по подгнившим ступеням.

Тимоха сосредоточенно молчал: в его руках был фонарик Андрея Андреевича. Наконец они спустились.

– Туда! – сказал Тимоха и пошел по широкой штольне, освещая покрытые слоем инея своды.

– Но ведь здесь можно замерзнуть! – недоумевал толстяк, зябко подергивая плечами и пряча руки в карманах комбинезона.

– Там есть домик. Проходчики срубили его из крепежного леса. Хорошая избушка!

– Избушка? В шахте избушка? Зачем? – удивился инженер.

– Чтобы не околеть! – усмехнулся Тимоха. – Там, кстати, и печка имеется, и дров навалом. Когда-то там проходчики играли в домино и грелись, а теперь это мое логово!

– Избушка мне подойдет! – воскликнул заметно повеселевший толстяк.

Они шли уже минут пятнадцать.

– Скоро? – спросил толстяк.

– Еще шагов двести, потом – за угол и упремся. Тимоха вдруг замедлил шаг и остановился, схватившись за живот.

– Кажись, рыбой траванулся! – сказал он, морщась. – Тухляка заглотил. Кишки крутит! Слышь, кореш, у тебя с собой есть выпить?

– Откуда! – развел руками Андрей Андреевич. Тимоха согнулся пополам и упал на битую породу.

Скрючившись, стал кататься под ногами толстяка. Вдруг забулькал и, судорожно подтянув ноги к животу, затих.

– Это гастрит, – сказал Андрей Андреевич. – Меня тоже иногда крутит! Ну что, отпустило?

Он присел на корточки. Свет фонаря стал тусклым; Андрей Андреевич боялся, что батарейки вот-вот сядут. Он вынул фонарик из руки Тимохи и направил жиденькую струйку света ему в лицо: вылезшие из орбит оловянные глаза, упавшая на грудь голова, по-акульи оскаленная пасть. Кажется, Тимоха смеялся над ним.

Андрея Андреевича передернуло, и он прошептал:

– Умер…

Борясь с приступами тошноты, от оттащил Тимоху к стене штольни, чтобы на обратном пути чего доброго не наткнуться на труп, и бросился прочь.

«Логовом» Тимохи оказался небольшой бревенчатый домик с дверью и, кажется, с окошком.

Сердце Андрея Андреевича трепыхалось под горлом, как птица в руках улыбающегося повара. Он не мог понять, от радости это или от нарастающей тревоги. После бессонной ночи и всего, что ему пришлось пережить, у него отказывал разум. Мысли, как осколки разорвавшегося снаряда, разлетались в разные стороны, и ни одну из них он не мог удержать. Смерть Тимохи добавила горячечного возбуждения. Андрей Андреевич был на грани сумасшествия…

И все же он не смог не отметить тоненькой струйки дыма из черной металлической трубы, коленом выныривающей из-под крыши.

– Сейчас лягу и засну, – говорил он себе дрожащим голосом. – Надо поспать, иначе свихнусь!

Он рывком открыл незапертую дверь и направил слабый луч внутрь помещения. В лицо густо пахнуло теплом. Он разглядел небольшую печь, стол с кастрюлями и сковородой, нары с матрасом, стулья.

– Спать, спать, спать! – говорил он себе, ища на двери защелку.

До крови ободрав ладонь о массивный крюк и не почувствовав при этом боли, он набросил его на скобу и выключил фонарик.

Малиновые полоски обозначали дверцу печи. Ему было достаточно и этих тоненьких полосок, чтобы найти нары. Не раздеваясь, Андрей Андреевич повалился на матрас. Его знобило: зубы выбивали чечетку.

Толстяк застонал: ему вдруг стало невыносимо страшно. Вместо того чтобы почувствовать покой и облегчение, он ощутил в сердце такой прилив ужаса, что захотелось кричать.

Андрей Андреевич резко приподнялся на локте, повернул голову и посмотрел в дальний угол. Там в густой темноте едва вырисовывался человеческий силуэт: плечи, голова. Напрягая зрение, толстяк смотрел на него, готовый в любой момент закричать. Силуэт расплывался и плыл в сторону…

И все же там определенно кто-то сидел. Сидел, не шевелясь. И тут Андрей Андреевич не выдержал и закричал – пронзительно, с надрывом. Он пытался отогнать видение, спугнуть призрак. И еще – выкричать из себя страх, загасить в мозгу голубое пламя.

– Я сошел с ума, – сказал он, устав от крика. – Надо заснуть. Спать, спать…

Он закрыл глаза, и звездное небо бешено закрутилось перед ним. Ему показалось, что он скользит по наклонной куда-то в бездну вниз головой. Его мутило, хотелось открыть глаза, чтобы прекратить это скольжение, но он боялся вновь увидеть призрака.

Тепло коснулось его лица, и тут же смрад вошел в его ноздри. Андрей Андреевич открыл глаза: небо остановилось, звезды погасли. Все, кроме одной, тускло мерцавшей над ним кроваво-красным светом. Толстяк перестал дышать: он вдруг понял, что это… глаз.

Кто-то смотрел на него.

Андрей Андреевич резко поднял голову, но в грудь ему уперлось что-то жесткое. Он хотел закричать, но онемел от ужаса, и крик так и остался в груди…

Толстяк забыл все: собственное имя, возраст, биографию. От макушки до пяток он был теперь один сплошной страх, страх, выдавивший из него человека.

Если бы он мог теперь закричать! Тогда, возможно, вспомнил бы, что за ним охотится одноглазый.

Вспомнил бы и тут же умер…

Тимоха выполнил приказ Немого. Привел к нему толстяка.

Как только Тимоха вывел из норы испуганного Андрея Андреевича, туда через другую лазейку проник Немой.

Праздник оборванцев уже достиг апогея: одни корчились на полу, тщетно пытаясь вытравить содержимое желудков, другие с искаженными болью лицами хватались друг за друга и искали, что бы еще влить в себя, чтобы загасить выжигающий нутро пожар.

Немой молча подошел к столу, вытащил из карманов четыре распечатанные бутылки водки и не спеша удалился. Он знал, что «дети подземелья» непременно выпьют приготовленное им зелье и навеки замолчат. Андрей Андреевич находился среди них довольно длительное время: мало ли что он им наболтал…

То, что Тимоха не вошел в избушку, было и хорошо и плохо. Хорошо, если он уже отправился вдогонку за своими товарищами во тьму, и плохо, если вообще не пил из предложенных Немым бутылок. Тогда его придется искать. Но это потом, а пока ему предстояла любимая игра.

Циклоп мог делать со своей жертвой все, что угодно. Он давно привык к темноте и одним глазом видел лучше, чем Андрей Андреевич двумя. Сейчас Немой наслаждался ужасом толстяка, ему хотелось длить этот момент бесконечно. Он блаженно улыбался, сжимая и разжимая железными пальцами горло Андрея Андреевича. И тут что-то тяжелое ударило его в переносицу…

Рыча по-звериному, Андрей Андреевич вскочил с нар, сжимая в руке сковороду. Циклоп лежал у него в ногах и уже поднимал голову.

Наотмашь грохнув циклопа сковородой по макушке, он бросился к двери. Руки его запрыгали по занозистым доскам, ища крюк.

Наконец он нащупал его. Откинув крюк, толстяк выкатился во мрак туннеля и со всего разбегу врезался в стену. Колокол гулко зазвучал в голове…

Андрей Андреевич лежал на холодных камнях, пытаясь понять, где он находится. Звон постепенно стихал. Он встал на четвереньки, и его вырвало.

Дверь домика со скрипом открылась, циклоп тяжело шагнул на крыльцо. Нащупав рядом с собой сковороду, толстяк вскочил и побежал вдоль стены. Позади ухали сапоги Немого.

Андрей Андреевич бежал, натыкаясь на выступы стены.

Немой не приближался, но и не удалялся от него. Его железные сапоги мерно гремели сзади.

Глаза Андрея Андреевича привыкли к темноте, и это помогло ему не пропустить штрек, идущий под прямым углом в сторону. Толстяк юркнул в него и затаился. Сапоги циклопа простучали совсем рядом. Стук вдруг оборвался: Немой остановился. Андрей Андреевич зажал себе рот ладонями, чтобы не закричать, и побежал без оглядки.

Он надеялся оторваться от преследователя, но циклоп догонял его. Он пыхтел Андрею Андреевичу в затылок, и гот не дышал, боясь убийственного смрада Немого, Толстяку казалось, что его вот-вот схватят за шиворот.

Взвизгнув, Андрей Андреевич метнулся в один из проходов и почти сразу натолкнулся на холодную стену. Он попал в мышеловку. Это была одна из многочисленных рассечек, отходящих в разные стороны от трека. Дрожащей рукой Андрей Андреевич вытащил фонарик и осветил покрытые густым инеем своды. В рассечке никого не было.

Несколько минут он, тяжело дыша, приходил в себя. Наконец решился выйти из рассечки. Задержав дыхание, Андрей Андреевич подкрался к выходу и прислушался: все было тихо. Внезапно ему пришло в голову, что вся эта погоня – лишь плод воспаленного воображения.

– Только бы не свихнуться, – вымученно прошептал он и вышел в туннель.

И тут же его крепко схватили за шиворот.

Раздалось сердитое сопение. Андрей Андреевич обмяк, зажмурился и приготовился умереть.

«Только не дышать носом! – в ужасе подумал он. – Этот смрад убьет меня!»

Держа Андрея Андреевича за шиворот, Немой волок его, уже не сопротивляющегося, по темным лабиринтам. Лицо циклопа было испачкано кровью. Он был взбешен: толстяк ударил его и, кажется, сломал нос…

Немой остановился и разжал пальцы. Андрей Андреевич шмякнулся о камни и тоненько застонал. Толстяк лежал на спине, закрыв руками лицо и прижав колени к животу в ожидании расправы.

Циклоп склонился над ним. В его руке что-то холодно мерцало.

Андрей Андреевич заходил ходуном; его обмякшее тело внезапно напряглось, судорожно выгнулось… и толстяк захохотал – заливисто и громко.

– А это еще что за монстр! – раздался рядом чей-то громовой насмешливый голос.

Циклоп отпрянул от жертвы. Туннель вдруг ярко осветился. В нескольких шагах от Немого стояли вооруженные люди с фонариками.

– Никак Немой! Смотри, Эдик, наш старый знакомый овцу режет! – сказал один из них и пошел на циклопа, сжимая в руке пистолет.

– Привет, зверюга! – крикнул Эдик и лязгнул затвором.

Немой попятился. Нет, он не боялся смерти. Напротив, с яростной похотью он сейчас же принял бы ее как награду, как единственно возможный исход из ненавистного мира в давно поджидающую его тьму. Он готов был умереть, но только потом, через миг после того, как сделает ЭТО! А неизвестно откуда взявшиеся люди мешали завершить задуманное, лишали его последней радости…

Немой исчез во мраке, и Бармин опустил руку, так и не выстрелив.

– Зря, водила. Как бы твой гуманизм нам боком не вышел! – сказал Артист.

36

Сумасшедше сверкая глазами, Андрей Андреевич пытался говорить. Он то хохотал, то его душили слезы, и тогда толстяк плакал навзрыд. Вздрагивая, как от электрошока, он в панике хватал обступивших его людей за руки и таращил на них глаза. «Мы все погибнем!» – иногда выкрикивал он. Ему казалось, что Немой где-то поблизости: выглядывает из-за угла своим красным углем.

Люди трясли его за плечи, били по щекам и задавали, задавали, задавали вопросы. Андрей Андреевич ничего не мог им ответить: он путал слова, перескакивая с одной мысли на другую, хохотал, плакал, кричал.

Переходя на невнятицу и задыхаясь от волнения, он пытался сформулировать ужас, который вынул из него человека.

Внимательнее всех слушал сумасшедшего майор Богданов.

Толстяк подтверждал худшие его опасения: Объекту и его жителям грозила катастрофа. Правда, Богданову пока было не ясно какая: бред несчастного не поддавался переводу.

Бармин, поглядывая на невменяемого, рассказывал подполковнику о Немом, об их последней встрече с ним. Подполковник вежливо кивал головой – принимал к сведению. Однако мыслями он был на Объекте. Нетерпение его росло: вожделенный металл находился где-то рядом, и, значит, операция вступала в свою заключительную стадию. Жаль только, что он растерял своих людей. Правда, оставалась надежда, что Серж нагонит их: у входа в туннель Уклона подполковник оставил хорошо видимый издалека сигнал и записку… И все же он был не один. Теперь у него были помощники: хмурый милицейский майор, кажется, крепкий парень, охотник, который оказался артистом, и Бармин.

Итак, пока их было четверо, и они были хорошо вооружены. Еще там, у входа в Уклон, подполковник отдал Богданову бронежилет и оружие Силыча, закоченевшее тело которого они присыпали сланцем и завалили тяжелыми кусками породы – от волков.

Артист от бронежилета отказался – он не собирался лезть в драку. Насвистывая себе под нос, он готов был помахать всем ручкой и смыться.

Он бы, пожалуй, и смылся, если б не водила. Старый знакомый интересовал его. На нем была амуниция спецназовца, в руке он сжимал шикарную длинноствольную пушку. Это волновало романтического артиста. И еще: этот Бармин уже побывал на Материке! Побывал… и вернулся. Неужели там так плохо? Хуже, чем в тундре?!

Артист несколько раз подходил к Бармину, но тот на расспросы не отвечал: обсуждал план дальнейших действий с детиной, смахивающим на Джеймса Бонда, и угрюмым утопленником Богдановым.

Еще полчаса назад Эдик хотел отстать от этой опасной команды. Но теперь спускаться вниз было страшней, чем подниматься на поверхность. Он сильно сомневался, что в одиночку отыщет лаз в стене. И потом – пускаться в обратный путь по вьюжной тундре без сухого топлива, чая, сахара и собаки?! Что и говорить, идти одному до зимовья, да еще ночевать где-то в чистом поле, зарывшись в снег, было безумием.

«Я все же артист, а не Амундсен!» – резонно думал он.

Когда Борман был с ним, о дороге можно было не беспокоиться. Но теперь Бормана не было. Собака исчезла.

Когда они с «утопленником» отправились к Объекту, пес некоторое время бежал с ними, иногда забегая далеко в сторону и возвращаясь. Эдик не сомневался в преданности Бормана и не обращал на него внимания, но тот однажды не вернулся. Всю дорогу Эдик ждал, что собака вот-вот их догонит. Но и у низины, где они столкнулись с охотниками, собака не объявилась. Даже на выстрелы!

С зажженными фонариками в руках они топтались в дощатом сарае, том самом, где Немой поставил Бармина и Эдика на край пропасти.

Все, кроме артиста и Андрея Андреевича, только что вынутого из пасти одноглазого людоеда, молча припали к щелям в стене и что-то сосредоточенно рассматривали. На стенах сарая плавали красные полоски света. В воздухе пахло гарью.

Эдик зевнул и направил фонарик на трясущегося Андрея Андреевича, который жалобной скороговоркой что-то бормотал себе под нос. Он всеми фибрами души презирал этого типа.

Видите ли, эта морда спятила от страха! От одного вида упыря! Скажите, какие мы нежные! Они с водилой тоже были нежные, даже сахарные, когда этот вурдалак целился им в пах и булькал от злости, как украинский борщ! Еще какие нежные! Да только не спятили, поскольку человеческое достоинство имеют!

«Лучше б он его съел!» – думал Эдик, с презрением глядя на толстяка.

– Объект на месте! – произнес подполковник, отрываясь от щели. – Правда, горит синим пламенем! Как бы нам, господа, не достались одни головешки!

– Лучше б он сгорел! – процедил Бармин.

– Ну, тогда пропал мой отпуск! – усмехнулся Борис Алексеевич.

37

Несколько зданий Промышленной и Буферной зон были охвачены пламенем.

С пожаром никто не боролся. На Объекте имелись пожарные машины, однако пожарников не наблюдалось. Как только местное радио подняло население по тревоге, какие-то добровольцы, горя после двух стаканов нешуточным энтузиазмом, бросились к пожарным машинам… Теперь они сидели у агрегатов и для начала пытались определить, откуда в пожарной машине берется вода…

Бойцы Службы безопасности, покачиваясь после ночной пьянки, лениво отгоняли зевак от пылающих зданий. Мертвецов было немного. До тех, кто горел внутри строений, утробно воя и зовя на помощь, никому не было дела.

В окнах соседних домов торчали обыватели, безучастно взирая на языки пламени. Не слишком пьяные справедливо полагали, что пожар может перекинуться и на них. Тогда многим придется куковать до следующего лета в общежитии. А если учесть, что сюда вот-вот должны нагрянуть обещанные Блюмом косые, для которых эти общежития предназначены, становилось совсем не смешно. Жить с косыми под одной крышей значило каждый день ждать для себя неприятностей…

Однако помимо пожара у администрации появилась другая забота. В Промзоне гудели стихийные митинги. Небольшие группы людей что-то возбужденно обсуждали. Причем не все митингующие были пьяны, и это настораживало. В тундре созревала революционная ситуация. На корабле Блюма всерьез запахло бунтом.

А началось с того, что на пустыре обнаружили трупы. Мертвецы были раздеты. Собравшийся народ признал в них… бригаду «консерваторов».

Но администрация Объекта не сообщала ни о каких происшествиях, и это было странно. Странно хотя бы потому, что косых на Объекте давно не было, а ни от кого другого подобного здесь не ожидали.

Кто-то предложил вызвать Службу безопасности, но большинство собравшихся на пустыре решило провести следствие без участия охранников.

Часть добровольцев отправилась к дому, где проживали консерваторы и те, кто их охранял. Охранники-то наверняка знали ответ на вопрос, что случилось с бригадой. Но двери дома оказались опечатанными. Опять возникли сомнения; кто-то рвался позвонить в Службу безопасности, но его держали за руки. Люди хотели знать правду. Они всерьез начали опасаться за собственную жизнь.

На свой страх и риск добровольцы вскрыли дверь. В доме они обнаружили котел с замерзшим борщом и девять трупов под брезентом.

Стараясь не смотреть друг другу в глаза, правдоискатели стали расходиться. Одни пошли домой, где, заперевшись, в мрачном молчании откупорили бутылку…

Но нашлись и такие, кто решил узнать все. Не сговариваясь, эти люди направились к законсервированным строениям, сорвали с дверей печати и стали возиться с замками.

Взрывы огромной силы прозвучали почти одновременно в разных районах Объекта. Те, кто пытался проникнуть в запретные здания, превратились в пыль. Пострадали также несколько случайных прохожих и пара забулдыг, отдыхавших на холодке.

Но главное, о чем пока не знали на Объекте, что рвануло и на ТЭЦ.

Как туда проник посторонний, было непонятно. Взрыв не вызвал большого пожара и катастрофических разрушений. Погибло лишь трое рабочих, двое из которых заживо сварились.

Итак, больших разрушений на ТЭЦ не было. Это не была дыра с кулак от удара картечи, скорее едва заметное отверстие, но сделанное… в сердце. В сердце ТЭЦ.

Никто, кроме сменных рабочих ТЭЦ и служащих, в панике носившихся вокруг аварийного здания, пока не знал, что теперь жителям Объекта грозит долгая полярная ночь в холодильнике семидесятых широт.

ТЭЦ должна была неминуемо встать.

Пока комиссия из состава администрации выясняла причины и последствия аварии, свидетели взрыва разбегались по своим норам. Им было и страшно, и весело: ведь у них вдруг появилась надежда на то, что в скором времени все они смогут вернуться на Материк.

Весть об аварии на ТЭЦ быстро распространилась среди обывателей.

Люди, толпившиеся на улицах, понимали, что, если они не переберутся на Материк, бесконечно длинную зиму придется топить печи. На Объекте было достаточно угля. Так утверждала администрация. А как было на самом деле – никто не знал.

Кто-то подбросил идею закупать в магазинчиках жидкотопливные печи и срочно запасаться соляркой. Владельцы магазинов вмиг сбыли этот залежалый товар, шалея от финансового успеха.

Но тут поползли слухи, что солярки может на всех не хватить. Обыватели ринулись к цистернам на окраину Промзоны. Рядом с цистернами собрались огромные толпы, требовавшие от администрации по двухсотлитровой бочке на нос.

Блюм выступил по радио и успокоил: солярку будут выдавать всем бесплатно.

Толпа повеселела. Блюма называли настоящим хозяином, который заботится о людях… Скоро в подвале почти каждого жилого дома стояло несколько двухсотлитровых бочек с горючим. При этом люди напрочь забыли о пылающих совсем рядом пожарах, словно их дом не мог сгореть ни за что и никогда!

Подразделение личной охраны Блюма, не имевшее никакого отношения к Службе безопасности Объекта и по численности лишь немного уступавшее ей, являлось второй силовой структурой Объекта. Илья Борисович любил дублировать особо важные службы. Иметь в своем подчинении два подразделения, отвечающих за безопасность, но не зависимых друг от друга, было частью его тактики. Он незаметно сталкивал их лбами, потихоньку растил в них подозрительность и взаимную ненависть. И попеременно приближал к себе то начальника Службы безопасности Объекта, то начальника личной охраны. Пил с ними до утра, объясняясь в любви. Причем эту свою любовь он вымеривал до грамма и чередовал между обоими силовиками с точностью часового механизма.

Бывало, начальник Службы безопасности Объекта приходил жаловаться Блюму на начальника личной охраны. Потрясая оружием, он кричал, что главный охранник лезет свиным рылом не в свое дело. Начальник личной охраны вскакивал с места и, не решаясь вцепиться оппоненту в красную физиономию, материл его за то, что его подчиненные утратили контроль над ситуацией на Объекте, и теперь ему со своими ребятами приходится наводить везде порядок вместо того, чтобы прикрывать тело дорогого хозяина…

Илья Борисович усердно изображал миротворца, а после ухода тихо ненавидящих друг друга начальников довольно потирал ладони. Его система работала! И совсем не важно, что и те и другие предельно скверно выполняли свои обязанности, беспробудно пьянствуя и дебоширя, а иногда и постреливая… Главным было то, что таким образом был исключен возможный сговор двух банд головорезов.

Для большего защитного эффекта Ильей Борисовичем в последние недели на Объекте была развязана грандиозная пьянка. Водка хлынула рекой! А что может быть лучшим пастухом для дубиноголовой овцы с автоматом под мышкой, чем сладкий дурман, перемежающийся с похмельными муками? В таком состоянии охранники не желали думать ни о чем другом, кроме очередного стакана.

В каждой из силовых структур у Блюма сидели засекреченные информаторы, которые непосредственно на ухо хозяину докладывали о настроениях. И хозяин время от времени производил «ротацию»: изымал из сплоченных коллективов активистов, в нужный момент вскрывая назревающий нарыв измены. Заговор, еще даже не осознанный самими заговорщиками, но на десять шагов вперед просчитанный Блюмом, рассыпался сам собой.

А казалось, что может быть проще, чем однажды ворваться в комнату Блюма, придушить его подушкой или пристрелить и взять власть в свои руки?! Но ворваться, пожалуй, не получилось бы: Илья Борисович жил за бронированной дверью, и рядом с ним бодрствовали по крайней мере пятеро телохранителей…

После того как на Объекте начались пожары, Блюм закрылся в своих апартаментах и ввел специальный режим в Жемчужине. Казалось, последние события не столько огорчили Илью Борисовича, сколько насторожили его. Он вдруг прекратил отношения с начальником Службы безопасности Объекта.

Зато начальник личной охраны работал с двойной нагрузкой, ежечасно докладывая хозяину о положении дел на Объекте.

Начальник Службы безопасности нервничал. Он не мог ночью спать: неужели Блюм что-то знает о… Донесли! Нет, не может быть! Только самые верные посвящены в его замыслы!

Илья Борисович никуда не выходил из собственной резиденции, словно боялся, что с ним может что-то произойти. И несмотря на свое затворничество, руководил Объектом. По крайней мере, жители Объекта чувствовали его ежечасное присутствие в эти тревожные дни.

Вечером по радио опять выступал Блюм.

Он сообщил обывателям, что террористам из числа жителей Объекта удалось проникнуть в законсервированные до следующего производственного цикла помещения, среди которых была и ТЭЦ, и устроить взрывы. Но Служба безопасности уже вышла на след подозреваемых. А накануне террористы расстреляли бригаду консерваторов. Поэтому он вынужден ввести чрезвычайное положение до их поимки или полного уничтожения. Жителям рекомендовалось в темное время суток оставаться дома.

Подразделения Службы безопасности взяли под контроль Промышленную и Буферную зоны. Террористов искали методом тыка. Первый же, ответивший утвердительно на прямой вопрос: был ли он на пустыре и видел ли там раздетые трупы, при легком нажиме назвал тех, кто был с ним.

Людей хватали на квартирах. Испуганные, они напрочь отрицали свое участие в террористической группе. Но им выкручивали руки и надевали наручники…

Некоторым из тех, кто митинговал на пустыре, удалось бежать. Как только на улицах зазвучали сирены и охранники начали врываться в дома, эти осторожные ребята покинули свои жилища и ринулись под землю. Там они наткнулись на новую партию трупов: землисто-серые «дети подземелья» лежали в одной из глубоких нор среди блевотины и бутылок и уже начинали попахивать…

Итак, катастрофа на ТЭЦ стала реальностью. Теперь все понимали, что Объект до следующего лета, когда откроется навигация по Северному пути, прекращает добычу и всякое производство. Настроение людей изменилось: они не желали зимовать на Объекте и требовали, чтобы их немедленно везли в Поселок для отправки на Материк воздушным путем.

На улицах вновь появились автомобили с вооруженными людьми. Администрация пыталась предотвратить массовые волнения и разрабатывала план эвакуации жителей Объекта. Всеми действиями руководил лично Блюм. Он пообещал, что все желающие уедут на Материк.

Машина эвакуации заработала на всю катушку. Правда, пока лишь на словах. Блюм выступил по местному кабельному телевидению. Он улыбался и по-солдатски острил, призывал всех к спокойствию, просил не поддаваться панике, поскольку ситуация под его личным контролем. Он так же просил всех остаться и перезимовать вместе с ним. Тех, кто все же собирался покинуть Объект, он обещал в ближайшие две недели отправить на Материк.

Люди и верили, и не верили…

38

– За вертак отвечаешь головой! – сказал начальник Службы безопасности Объекта, грузный седой детина по прозвищу Папа с милицейским прошлым, в свое время отбывший в спецзоне червонец. Развалясь за письменным столом, он пил пиво, держа бутылку за горлышко. Лицо его напоминало апельсинную корку, только бордово-красную и бугристую. Перед ним стоял командир подразделения и не сводил глаз с бутылки. – Пропустишь его – пеняй на себя!

– Ты говоришь за вертак: за какой? За тот, что остался, или тот, что вчера утром улетел?

– За тот, что улетел, можешь не отвечать, – усмехнулся начальник Службы безопасности. – Нет его, гробанулся.

– Как?! – округлил глаза командир подразделения.

– Так – носом в сопки! Блюм вчера по этому поводу механиков материл. Тот из них, кто готовил вертак, сейчас в карцере… Блюм назначил комиссию и даже слетал тем же маршрутом на втором вертаке.

– Ну и?

– Летуны говорят, что видели обломки. Правда, садиться не стали: пурга.

– А куда тот, что гробанулся, летел?

– Говорят, километрах в четырехстах отсюда есть точка. Вояки стоят. Так Блюм для них посылку отправлял: ящики с водярой, пара оленьих туш да кое-какое барахлишко.

– Но как же он узнал, что вертолет гробанулся?

– Летчик связь лично с ним поддерживал… Да не гоношись! Все верно. Я своих посылал на вездеходе. Они подтверждают. Так что за оставшийся вертак я с тебя, если что…

– Понял. Но если Блюм надумает лететь и меня не спросит? Он комиссию назначил, значит… Что, я его за руки держать должен?

– Не знаю. Поговори с летунами, если что – пригрози. Главное, чтоб они теперь не взлетали! Если вертак уплывет, как мы отсюда будем ноги делать?! Смотри у меня, чтобы муха из Объекта не вылетела!

– А Витек Кротов? Этот дружинник из поселка? Как с ним быть? Повадился ездить сюда со своими зомби. Говорит, Блюм его вызывает.

– Да, Крот нам может все испортить. И эти его любители человечинки, эти охотники отмороженные! Хорошо бы в следующий раз его не пустить на Объект под каким-нибудь предлогом или… – Папа выразительно посмотрел на командира подразделения.

– Завалить!

– Вот-вот… И еще: контролируй наземный транспорт, идущий к морю, и не пускай людей из охраны Блюма в гараж.

– Но у них же есть и свой транспорт!

– Их УАЗы я не выпускаю дальше Буферной зоны. Они уже это знают и не лезут на рожон. Учти, Блюма нельзя оставлять без присмотра! Он хитрый волчара, наверняка что-то приготовил. Чувствует, запахло жареным! «Продукт» хочет вывезти с Объекта.

– Как же он его вывезет? Это же тонны! – Командир подразделения ел глазами бутылку в руках начальника.

Во рту у него была Сахара, а пива оставалось на два глотка. Папа заметил этот голодный взгляд и, что-то пробурчав себе под нос, кинул бутылку с остатками пива подчиненному. Тот моментально опорожнил ее и с сожалением поставил на стол, потом, увидев презрительную усмешку начальника, бросил в угол.

– Я о тех тоннах не говорю, потому что их давно нет. Почему? А как, ты думаешь, Блюм расплачивался за все то, что мы здесь с тобой имели?! Грузы сюда – платина туда. Вот как! Нет, я говорю о «продукте»… Знаешь, что такое осмий? Нет? А я знаю. Меня Томилин из Аналитического корпуса просветил, когда мы ему мозги промывали. Потом в энциклопедии статейку об этом элементе прочел. Ты, дура, читай энциклопедию, тогда меньше вопросов задавать будешь! – Начальник усмехнулся. – Уверен, хозяин навострил отсюда лыжи. Ох не зря эти консерваторы на Объекте химичили, а потом все вдруг в одной яме оказались!.. В общем, делай, как сказал, а мои люди здесь будут контролировать личную охрану Блюма. Надо бы их, конечно, всех одним махом, да не время еще…

– А может, Папа, поднимем веселого Роджера? – оскалился командир подразделения. – Капитана – на рею, а сами тю-тю отсюда с бабками?

– Можно и на рею… – задумчиво продудел Папа. – Только без «продукта» я теперь не согласен. Те бабки – мелочь. Осмий – вот бабки! Так что пока подождем. Информация нужна! Как только доберемся до «продукта», поднимем флаг с черепушкой. Чрезвычайное положение, кстати, нам на руку. Если что, все свалим на террористов! – Тут он подмигнул своему подчиненному. – Блюм со мной в последнее время совсем не общается. Может, пронюхал что наш Ильюша?

– Как можно?! – Командир подразделения удивленно посмотрел на Папу.

– Можно, – почти ласково начал Папа, буравя глазами командира подразделения, – особенно если в стае дятел завелся!

39

У КП на границе между Буферной и Промышленной зонами притормозили УАЗ и сопровождающий его тягач, на броне которого сидели трое бойцов.

Железные ворота КП были закрыты.

Водитель УАЗа посигналил. Однако из помещения охраны никто не вышел. Витя Кротов, сидевший рядом с водителем, выглянул из машины и махнул рукой бойцам на вездеходе. Те соскочили с тягача и лениво направились к длинному бетонному бараку без окон. Дверь оказалась открытой, и бойцы вошли в помещение.

Сидящие в машине ждали минут пять, но из помещения к ним так никто и не вышел. Странно, из помещения не доносилось ни звука.

Витек вышел из машины. Сидевший позади него боец нехотя спрыгнул на землю. Еще вчера Витек и его товарищи прибыли на Объект по приказу Ильи Борисовича для помощи подразделению личной охраны Блюма, а вот теперь неожиданно уезжали. Товарищи спрашивали Витька, с чего это они вдруг едут назад, не попьянствовав и не навестив друзей-подружек? Но Витек только улыбался в ответ.

– Что-то случилось, – сказал Витьку боец, глядя на закрытые ворота КП. – Что будем делать? Зайдем посмотрим?

– Не надо, я спешу! Едем через восточные ворота, – ответил Витек.

– А ребят здесь оставим? Ты что, Витя?! А если их там…

– Если, если! Ладно, иди. И ты тоже, – сказал Витек водителю УАЗа. – Если что серьезное, сразу назад. Времени в обрез!

Сняв оружие с предохранителей, бойцы направились к двери. К ним присоединился еще и водитель тягача.

Витек остался один. Он сел на место водителя и, развернувшись, отогнал УАЗ от ворот метров на тридцать.

Картина повторялась: ни через пять, ни через пятнадцать минут из помещения охраны никто не вышел. Витек включил передачу и съехал на обочину, чтобы развернуться и двигаться к восточным воротам. Но тут перед ним вырос человек с пистолетом в руке, целивший ему в лоб. Витек хотел нажать газ и упасть на сиденье, но боковым зрением увидел другого человека. В руках у него было нечто такое, что могло разнести УАЗ в куски.

– Ловко, – процедил Витек сквозь зубы и вышел из УАЗа. – А я своим говорю, поехали через восточные ворота, целее будем! – закричал он весело. – Мои ребята где там?

– В надежном месте, – ответил подполковник, вынимая пистолет из-за пояса Витька. – Заводи!

– Кто ж ты теперь, Витя?

Витек обернулся… и узнал Бармина.

– Так ты живой, водила? – удивленно прошептал он. – Ай да Иван-царевич! И в огне не горит, и в воде не тонет!

Глупо улыбаясь, Витек запустил двигатель. Подполковник сел рядом. На заднее сиденье плюхнулся молчаливый Богданов, положив рядом гранатомет, который он раздобыл в домике охраны.

Сами охранники и люди Витька были разоружены и заперты в камерах. Все это было произведено без единого выстрела.

Когда Борис Алексеевич с майором и Барминым ворвались в помещение охраны с оружием в руках, раздетые до маек охранники даже не отложили карты, намереваясь во что бы то ни стало закончить кон.

С людьми Витька пришлось повозиться. Они хотели применить оружие…

УАЗ и кативший за ним вездеход находились в Буферной зоне. Подполковнику нужен был транспорт, и вот они уже имели две единицы. За рычагами вездехода сидел Бармин. Позади него Эдик шипел на полоумного толстяка и отталкивал его от себя. Он чувствовал, что псих непременно их подставит.

– Где хранятся слитки? – спросил подполковник Витька.

– Какие слитки? – Витек удивленно поднял брови. – Я, ребята, не местный, я из Поселка.

– У вас десять секунд на ответ. Потом я начинаю искать более информированного проводника! – Подполковник вежливо улыбнулся Витьку и приставил к его виску пистолет.

– Ах, слитки! Продукт с комбината поступал в лабораторию, там проверяли его кондицию. Куда он шел из лаборатории, точно не знаю.

– А кто знает?

– Блюм.

– Но не Блюм же разгружал слитки!

– В лабораторном корпусе своя охрана. Это их дело!

– Значит, едем туда! – усмехнулся Борис Алексеевич.

Навстречу им попадались патрульные машины, но охранники замечали в УАЗе Витька и спокойно следовали мимо.

Чем ближе приближались они к центру Объекта, тем тесней становилось на улицах. Все чаще путь им преграждали шлагбаумы. Однако как только Витек выглядывал из машины, постовые немедленно открывали путь. Подполковник не сводил с него глаз, и Кротов чувствовал, что этот улыбающийся мужик действительно выстрелит, если заподозрит в его действиях игру.

На подъезде к Жемчужине их все же остановили.

Кротов открыл дверь и высунулся навстречу патрульному, ощущая упершееся в позвоночник дуло.

– Ты че, Кротов, решил вернуться? – спросил патрульный.

– Да кое-что забыли…

– Вы через КП сейчас проезжали? Секунду помешкав, Витек ответил:

– Через западные… А что?

– Да у нас с ними нет связи. Даже по рации не отвечают!

– Так они там все лыка не вяжут! – Витек старался говорить спокойно. – Пришлось самим возиться с воротами!

– А-а! – кивнул патрульный. – Мы уже послали туда машины.

Сказав это, он вытянул шею и уставился на Бориса Алексеевича. Потом вопросительно посмотрел на Кротова.

– Это тоже мои люди. Из Поселка! Прихватил их на КП! – отрывисто сказал Витек, почувствовав, как, напрягся у него за спиной пассажир.

– Витя, скажи, когда самолет на Материк? – спросил постовой. – Я слышал, ваши «летчики» что-то давно не летали. Почему?

– А зачем тебе? – усмехнулся Витек.

– Зачем, зачем… ТЭЦ накрылась. Пора сматывать удочки…

– Почему, говоришь, не летают? Потому что взлетной полосы нет!

– Куда ж она подевалась? – испуганно спросил постовой.

– Взлетела на воздух, – хмуро ответил Витек. – Сам знаешь, террористы!

– И у вас?

Понимая, что дальнейшие расспросы патрульного могут поставить его в тупик, Кротов крикнул:

– Все! Мы спешим!

Служба безопасности получила сообщение с КП западных ворот о том, что постовые и люди из Поселка обнаружены там в камерах. Те, кто захватил Витька, по-видимому, имели самые серьезные намерения.

Папа так и не смог связаться с Ильей Борисовичем. Люди хозяина неизменно отвечали, что Блюм занят. Папа не столько хотел доложить о проникновении террористов в Буферную зону, сколько слегка прощупать хозяина.

Пока он не решил, что ему делать: уничтожить террористов или повременить? Накрыть их вместе с Витъком было весьма заманчиво. Этот Витя Кротов со своими зомби был уж слишком шустрым парнем, при случае готовым занять его место. Но с другой стороны, террористы двигались сейчас в нужном ему, начальнику Службы безопасности, направлении…

Витек крутил по улицам Буферной зоны, всякий, раз проезжая в квартале от Лабораторного корпуса. Он был уверен, что патрульный сообщит о их встрече начальству, и выжидал.

Когда они наконец подкатили к проходной корпуса, позади них уже маячили патрульные машины, а из-за углов соседних домов выглядывали бойцы. Люди из Службы безопасности концентрировались в районе Лабораторного корпуса, держа в поле зрения УАЗ и тягач.

Тягач сорвал ворота с петель, и подполковник сразу приметил вооруженных людей на обширном дворе Лабораторного корпуса.

Борис Алексеевич понял, что его план молниеносного вторжения сорвался. Но не ожидал, что Объект так укреплен! Проскочить в Лабораторный корпус без боя было невозможно. Да и путь назад был отрезан.

Первым на штурм двинулся тягач Бармина. На малой скорости он пополз к дверям Лабораторного корпуса. Из него вывалились Бармин с Артистом. Заметив бойцов, прятавшихся за бетонными блоками, они юркнули под защиту брони. За Эдиком на четвереньках поспешал толстяк.

Чувствуя, что вот-вот по ним откроют стрельбу, Кротов направил УАЗ за вездеходом. Богданов выскочил из автомобиля и, упав на землю, выстрелил во входную дверь корпуса из гранатомета. Дверь вместе с металлической коробкой вышибло из бетонного основания.

В этот же момент тягач Бармина вспыхнул. Огромный черно-красный шар, клубясь, поднялся над землей.

Первым сквозь пламя и черный дым в провал проскочил подполковник, держащий за локоть закрывающего голову Витька. Тот не сопротивлялся, понимая, что сейчас и те и другие могут застрелить его. Стреляя в прячущихся за блоками бойцов, Богданов проскочил следом. Пули крошили бетон, и пятнистые не отваживались высунуться.

За перестрелкой наблюдал начальник Службы безопасности, отдавший приказ взять террористов живыми.

Сама судьба послала ему этих отчаянных ребят! Наверняка они явились сюда за «продуктом». И теперь именно они должны достать ему слитки…

В сплошном черном дыме террористы вломились в Лабораторный корпус.

А вслед им уже летели пули. Первые группы бойцов просочились в открытые ворота и стали разбегаться веером по двору.

На хомутах никого из охранников не было. Услышав выстрелы и взрывы, они тут же покинули свои посты. Им было ясно, что люди Папы решились на вооруженный переворот, и теперь только идиот остался бы на посту. Зная отношение начальника Службы безопасности к подразделению личной охраны, они были уверены, что Папа не пощадит их.

Толкая впереди себя Витька, подполковник и майор бежали по коридору. Им нужна была аналитическая лаборатория. Там определялся состав каждого слитка, и, значит, оттуда слитки поступали на хранение.

Бармин и Артист с толстяком так до сих пор и не догнали их. Борис Алексеевич подумал, что этой троицы уже наверняка нет в живых. Да и была ли в них теперь нужда? Операция подполковника захлебывалась, едва начавшись. Можно было вывешивать белый флаг…

И все же прежде, чем поднять руки вверх, он хотел найти слитки. А потом… Потом Борису Алексеевичу было интересно: неужели его в самом деле убьют? Жизнь без адреналина в крови была ему отвратительна, как овсянка, а неминуемую собственную смерть он считал небылицей.

Следовавший за ним Богданов не имел четкого плана действий и потому держался в кильватере шального подполковника. Он и так уже трижды пережил себя. А посему, если бы теперь его и настигла пуля, в этом была бы своя логика.

Борис Алексеевич был нужен Богданову: в одиночку майор вряд ли смог бы пробраться на Объект. А этот авантюрист со спецназовской выучкой и решимостью одержимого был для него идеальным тараном, сокрушающим ворота неприступной крепости.

На первом этаже тем временем уже вовсю хозяйничали пятнистые. Они проверяли каждое помещение. У них был приказ своего начальника перерыть все, и если найдутся какие-нибудь железные двери – непременно вскрыть их, даже если для этого понадобится взрыв. Более удобного случая отыскать «продукт» могло и не представиться.

40

Донской открыл глаза. Над ним стоял его лечащий врач в толстом пуховике, шапке с ушами и в меховых перчатках. За плечами у него был рюкзак.

– Три минуты на сборы! – крикнул Аптекарь и осклабился.

Донской сел на кровати и взглянул на приготовленную для него одежду.

– Это мне? Куда меня?

– На прогулку. Велено дышать свежим воздухом.

Донской кое-как оделся и без посторонней помощи вышел из палаты в коридор. Пол гудел у него под ногами: неуверенно переставляя ноги, он все же шел сам. Аптекарь повесил на двери палаты табличку «Прошу не беспокоить!» и закрыл ее на ключ.

Аптекарь шагал впереди. У одной из дверей он остановился, позвенел связкой ключей и щелкнул замком. Это была гостиная с прямоугольным столом посередине и множеством стульев. В дальнем конце комнаты имелся камин. Аптекарь подошел к нему, пошарив рукой внутри, щелкнул рычагом.

– Лезь внутрь, я спущу тебя вниз.

– А почему не через дверь? – Глеб вопросительно посмотрел на Аптекаря.

– Этот путь – самый короткий. На улицах сейчас неспокойно… Стреляют! Лезь, не бойся, не испачкаешься, здесь никогда не топили.

Донской покорно забрался в камин и, сидя на корточках в железном поддоне, плавно съехал вниз – совсем как грязная посуда из банкетного зала в кухню.

Внизу Донского ждали двое молодых людей, плотно упакованных в зимнюю одежду. У каждого была спортивная сумка с вещами. Они двинулись по узкому коридору, освещаемому тусклыми светильниками, потом по каким-то лестницам и оказались в бетонном домике, напоминающем трансформаторную будку. В мутные окошки просматривалась улочка Объекта, упирающаяся в высокий забор с колючей проволокой сверху. Забор отделял Буферную зону от Промышленной.

Аптекарь подбежал к забору, вытащил из рюкзака саперную лопату и принялся отбрасывать сланцевые пластины от бетонного основания.

– Что стоите, птенчики? – Аптекарь грозно посмотрел на молодых людей. – Живо разгребайте!

– Чем? – недоуменно спросил один из «мальчиков».

– Руками, губошлеп!

Под забором образовался лаз. Первым в него ловко протиснулся Аптекарь, за ним с трудом Донской. Молодые люди юркнули последними.

– Не отставать! – крикнул Аптекарь.

Миновав ряд безлюдных бараков и ангаров, они в сгустившихся сумерках пересекли пустырь и оказались на окраине Промзоны. Метрах в двухстах от них охранник на вышке лениво скользил лучом прожектора по бесконечной ограде, отделяющей волю от Объекта.

Аптекарь направился к вышке и свистнул.

– Что? – высунулся удивленный охранник.

– Дело есть. Спустишься или мне к тебе подняться?

– Спускаться не положено.

– Тогда я лезу к тебе! – крикнул Аптекарь.

Охранник недовольно глядел на Аптекаря, как мартышка взбиравшегося по вертикальной лестнице. Он не мог понять, что от него вдруг понадобилось этому айболиту? Дружба Хозяина и Аптекаря была известна всем, и это служило последнему пропуском даже сюда, на вышку.

– Фу-у! – выдохнул Аптекарь, ступая на площадку. – Высоко живешь! Слушай, парень, я погулять собрался. Давай ключ от калитки!

– Виноват, идите через КП. А нам не положено открывать! – Охранник смотрел на улыбчивого доктора, держась руками за приклад пулемета.

– А мне плевать, что не положено! До КП долго топать. Давай ключи! – рявкнул Аптекарь.

– Хорошо, только я прежде сообщу о вас дежурному.

– Валяй! – сказал Аптекарь и вытащил из кармана сигарету.

Охранник немного успокоился. Кажется, тревожное предчувствие его обмануло. Он подошел к телефону и потянулся к трубке.

– Виноват, а вы ведь не курите? – сказал охранник и осторожно улыбнулся.

– С вами закуришь! – усмехнулся Аптекарь.

Охранник снял трубку и тут же вздрогнул, почувствовав укол: игла вошла ему чуть ниже уха. Больно не было… Охранник счастливо улыбнулся, глядя в небо стекленеющими глазами, и Аптекарь, держа парня под мышки, уложил его на скамью.

– Але! Але! – кричал дежурный в трубку.

– Виноват, – ответил Аптекарь. – Трубку локтем задел.

– Ты там полегче поворачивайся, ворошиловский стрелок! И смотри в оба! Пропустишь кого – шкуру спущу!

41

Дверь в лабораторию оказалась закрытой.

– Там никого нет! – испуганно произнес Витек.

– Тем хуже для вас, – задумчиво сказал подполковник. – Вы становитесь обузой.

– Но… – начал было Витек.

В этот момент в коридоре раздался топот множества ног. Богданов посмотрел на Бориса Алексеевича.

«Неужели у него ничего нет про запас?» – подумал майор и приготовился к стрельбе.

Подполковник не оглянулся на звук приближающихся шагов, он смотрел на бледнеющего Витька и вертел в руках пистолет.

Кротов повернулся к лабораторной двери и в отчаянии забарабанил в нее кулаками… Дверь лаборатории открылась.

На пороге стоял мужчина в белом халате и выжидающе смотрел на них.

Первым пришел в себя Богданов: он втолкнул подполковника и Кротова в лабораторию и хлопнул дверью.

Мужчина молча смотрел на них, положив руки в карманы.

– Кто вы?

– Где слитки? – спросил подполковник, пятясь от двери в соседнюю комнату.

– Какие слитки?

– Опять двадцать пять! – в сердцах воскликнул Борис Алексеевич и бросил мужчине тряпичный мешочек.

Мужчина поймал его и раскрыл.

– Это… Эталон! Откуда он у вас?

В дверь застучали громко и настойчиво

– Томилин, откройте! Проверка помещений!

Богданов словно очнулся и шагнул к мужчине.

– Значит, вы живы? – спросил он. – Я беседовал с вашей матерью. Она числит вас в покойниках.

– Знаю, – удивленно глядя на майора, произнес Томилин. – Выходит, вы из Питера?

– Нет, из Москвы. Майор Богданов из УВД. Прилетел сюда за вашим двоюродным братом Глебом. Но вы мне нужны не меньше.

– Вы мне тоже! – ответил Томилин.

Дверь уже выламывали. Еще чуть-чуть, и она должна была рухнуть. Подполковник направил на дверной проем дуло пистолета и выпустил обойму. Ответные выстрелы раздались уже тогда, когда они были в аппаратной, у стальной двери в стене.

– Это лифт для транспортировки слитков вниз. Куда именно, я не знаю. Этим занимались телохранители Блюма. Можно попробовать повторить этот путь, если, конечно, нам удастся открыть дверцу лифта, – сказал Томилин.

Подполковник подошел к дверце и заглянул в замочную скважину. Потом сказал Богданову:

– Майор, пугните еще раз этих ребят, а я пока вскрою крышку!

Богданов вернулся в лабораторию и занял позицию сбоку от двери. В коридоре пятнистые что-то явно замышляли. Майор не стал дожидаться действий противника, прекратив возню за дверью длинной автоматной очередью.

В аппаратной раздался взрыв… Дверца лифта висела на одной петле. За дверцей оказался металлический короб, в котором, скрючившись, мог уместиться человек.

– Одноместный, – сказал Борис Алексеевич. – Придется ехать на карачках!

– Вот управление, – сказал Томилин.

– Здесь две кнопки. Какая, красная или синяя? – Подполковник смотрел на Томилина. – Хотя глупый вопрос. Пульт на одном проводке болтается. Подполковник оторвал коробочку. Обнажились несколько проводов. – Надо их как-то соединить. Вероятно, два красных или два зеленых. Первым еду я. За мной вы, – он указал на Томилина, – потом вы, – подмигнул подполковник бледному Вите Кротову. – Майор последний.

Борис Алексеевич, сгруппировавшись, влез в довольно тесную ячейку.

Томилин соединил сначала два красных провода. Лифт остался неподвижным. Тогда он прижал друг к другу оголенные концы зеленых проводков. Лифт тут же поехал вниз.

Наконец Богданов остался в лаборатории один. Соединив два красных провода, он вернул лифт и стал уже приноравливаться к металлической ячейке… и тут только до него дошло, что если он влезет в лифт, как гуттаперчевая женщина в ящик фокусника, то не сможет соединить зеленые проводки. Сделать это мог только посторонний. Знал ли об этом подполковник, когда оставлял его здесь последним? Не мог не знать… Этот лихой гэбист охотился здесь за слитками, и Богданов со своими долгом и принципами был у него как бельмо в глазу. Но сам-то он почему об этом не подумал?!

Майор тоскливо посмотрел на два зеленых провода, потом на глубокую металлическую ячейку. Выхода не было… А ведь он уже нашел Томилина и, кажется, вот-вот должен был выйти на Блюма…

А за стеной затаились потные от волнения охранники. Они находились сейчас в нескольких метрах от майора. Каждый ждал от своего товарища решительных действий и не собирался лезть под пули первым. Но в коридоре шипел их командир: он приказывал идти вперед.

Охранники на цыпочках двинулись к аппаратной. Прежде чем предпринять решительный бросок, нужно было отдышаться. Охранники выставили впереди себя автоматы и кинулись к открытой двери. Их нервы были напряжены до предела…

Но в аппаратной никого не оказалось. Только битая химическая посуда, опрокинутые стулья… И тут в полумраке что-то шевельнулось, какое-то странное существо. Словно по зыбкой трясине, охранники пошли вперед, ощущая легкую дрожь в коленях и слабость в животе. Шевеление усилилось. Теперь они слышали еще и сопение. Нечто неведомое, состоящее из человеческих фрагментов, неуклюже шевелилось в квадратной нише в стене.

Один из бойцов коснулся ладонью выключателя. Вспыхнул яркий свет, и охранники увидели… человеческое лицо. Правда, оно было перевернуто, как на картинах Пикассо, и красно от напряжения. Существо смотрело на бойцов налитыми кровью глазами. Смотрело и, шумно дыша, тянуло, выгибало шею. В зубах у него был длинный, словно змеиный язык, медицинский захват с изогнутым концом. Захват покачивался возле оборванной проводки.

Глядя на это искаженное лицо с оскаленным ртом, бойцы подошли к нему вплотную.

Перед ними шевелился… скорченный человек, втиснутый в небольшую стенную нишу.

Один из бойцов вскинул автомат. И в этот момент человек с хрустом выгнул шею. Тут же вспыхнули искры, раздался треск. Охранник, как подкошенный, рухнул на пол. Рядом упал его товарищ. Раздался лязг железа, заработали колеса и шестерни.

Когда бойцы подняли головы, человека в ячейке уже не было.

42

Артист не дал Бармину проскочить вслед за подполковником и остальными в Лабораторный корпус. Он крепко держал его за ногу, и, пока Бармин пытался оторвать от себя руку Эдика, момент был упущен: дым рассеялся, и во двор начали просачиваться бойцы Службы безопасности. Однако не Эдик был виноват в том, что Бармин не успел. В него самого сзади накрепко вцепился шизик. Андрей Андреевич обеими руками обнимал Артиста за плечи, и когда Эдик, придавленный к земле дрожащим толстяком, понял, что Бармин сейчас убежит, оставив его в обнимку с этим чокнутым, он притормозил товарища.

– Я не виноват! – шипел Эдик Бармину. – Это все жирный! Не надо было этого гада спасать!

Дым рассеялся, и Бармин наблюдал за передвижениями бойцов во дворе Лабораторного корпуса. Они до сих пор не приметили лежащую на земле троицу. Но за бетонными блоками должны были находиться еще двое. И если бы они с Артистом сейчас побежали к двери, те могли в упор расстрелять их.

Хотя подполковник с Богдановым и Витьком уже скрылись в здании, стрельба на дворе продолжалась, правда, неизвестно по кому.

Откуда-то сбоку на переползавшего Бармина пахнуло сырым теплом: у основания стены обозначилась стальная решетка, сквозь которую пробивался пар.

Бармин схватился за решетку руками. Прутья были намертво заделаны в бетон. Бармин вытащил из сумки металлическое яйцо гранаты и втиснул его между решеткой и стеной, потом выдернул чеку и с низкого старта кинулся в сторону.

Взрывом решетку вырвало из бетона, и тут же в дыру устремился… Эдик.

Бармин открыл рот от удивления: Артист был стремителен, как заяц, и сообразителен, как змея, особенно когда это касалось спасения его жизни. За Эдиком, как нитка за иголкой, в дыру юркнул толстяк. Именно юркнул, словно и не был толст и неповоротлив. Последним ногами вперед полез Бармин.

– Как тебя встретишь, Бармин, так непременно загремишь под землю! – ворчал Артист, с ненавистью поглядывая на держащего его за рукав толстяка.

– Не жалуйся, чревовещатель! Лучше скажи спасибо! В который раз тебя, дурака, спасаю!

– А я тебя не просил меня спасать! – взвизгнул Эдик, вырывая свой рукав из цепких пальцев Андрея Андреевича, с любовью смотрящего на него. – Скажи лучше, зачем ты сюда вернулся, да еще полез в пекло?

– А ты зачем полез? Сидел бы себе в тундре, дышал свежим воздухом.

– Я бы и сидел, если б не этот майор! Пристал, как банный лист к заднице! Отведи его на Объект, и все тут!.. Если б я, вместо тебя, идиота, попал на Материк, давно бы отдыхал душой и телом!

– В областной филармонии?

– Нет, массовиком-затейником в каком-нибудь черноморском пансионате. Я теперь, как вырвусь отсюда, сразу туда – к ласковой волне! Только на Материке жизнь и осталась!

– Нет, Артист, там жизнь пострашнее здешней! Там меня, как волчару, гнали, с улюлюканьем и милицейскими сиренами. Там теперь такие орлы, что нам с тобой лучше из-под земли не высовываться! В Евангелии знаешь что об этом сказано? Власть тьмы!

Они продирались между трубами в довольно узком, но. хорошо освещенном лабиринте.

Пятнистые побоялись лезть за ними в дыру, поэтому беглецам можно было не рвать одежду в клочья, задыхаясь от быстрого бега.

Проход тем временем сузился и перешел в трубу. Дальше передвигаться можно было только на четвереньках. Направо уходил еще один канал, из которого выплывали клочья сизого, режущего глаза тумана и доносился подозрительный запах.

– Здесь труба, а там канал с дерьмом. Куда пойдем? – спросил Бармин Эдика.

– Только не в трубу! – воскликнул Эдик, страдальчески сморщившись.

– Понятно…

Андрей Андреевич больше не хохотал и не плакал. Не отпуская Эдика от себя ни на шаг, он сосредоточенно пыхтел. Когда Артист останавливался, толстяк натыкался на него сзади. Эдик свирепел и замахивался на придурка кулаком, но тот смотрел на Артиста такими невинными глазами, что рука чревовещателя сама собой опускалась. И все же однажды Эдик ударил толстяка. Кулаком в лоб.

– Вы кто? – спросил толстяк, и глаза его прояснились.

– Крысы! Еще раз тронешь меня – удавлю! – рявкнул Артист.

Бармин схватил Эдика за грудки и молча притянул к себе. В этот момент толстяк заговорил, быстро и сбивчиво. После этого удара к Андрею Андреевичу возвращалось сознание.

Где-то впереди раздались тяжелые шаги. Бармин поднял руку, а Эдик зажал ладонью рот толстяку.

Четверо крепких парней остановились перед массивной чугунной дверью. В руках у них были большие сумки. Первый вставил в замок ключ, повернул колесо и открыл дверь. Затем повозился с замком другой – стальной – двери. Открыв ее, включил свет. На металлическом полу стояли деревянные ящики. Парни что-то делали возле них. Наконец свет погас. Парни закрыли дверь и пошли по коридору назад.

– Похоже на склад! – сказал Бармин.

– Нет, на банковское хранилище! Там бабки лежат, зуб даю! – сказал Эдик.

Дальше идти, не зная направления, было бессмысленно. От канала вправо и влево отходило множество ходов с кабелями и трубами, в которых передвигаться можно было лишь согнувшись в три погибели.

Бармин и Эдик смотрели друг на друга. Кто-то должен был предложить план действий. Но плана не было.

– Надо скорей уходить отсюда! – вдруг заговорил толстяк. – Здесь очень опасно! Мы погибнем! Это уже скоро! – Он в отчаянии заломил свои пухлые руки.

– Ясно, что надо, – заметил Бармин. – Только куда? И что значит «это»?

– К бассейну! В Жемчужину! Там есть выход на поверхность!

– А ты откуда знаешь? – Эдик с интересом посмотрел на придурка, который, кажется, пришел в себя.

– Я здесь работал, по консервации! – сказал Андрей Андреевич и сорвался с места. – Скорей!

Они шли за Андреем Андреевичем по наклонному коробу куда-то вверх, утопая по щиколотку в бегущей навстречу воде.

– Теплая, – сказал Бармин.

– Как парное молоко, – подтвердил Эдик.

– Это из бассейна? – Бармин посмотрел на толстяка, тот утвердительно кивнул.

Толстяк вел их коротким полутемным каналом. Неожиданно они уткнулись в стену. Андрей Андреевич запрокинул голову. По стене наверх поднималась железная лестница, утыкавшаяся в люк. Бармин уперся плечами в чугунный круг и со скрипом сдвинул его. Ровный свет упал на лица людей. Они увидели побеленный потолок и электрическую лампочку, висящую на скрученном проводе.

– Как тебя зовут, лишенец? – спросил толстяка довольный таким исходом Эдик.

– Андрей Андреевич, начальник отдела кадров, правда, временно переведенный… – замялся толстяк.

– А за что тебя Немой хотел съесть? – усмехнулся Артист. Толстяк вздрогнул. – Ладно-ладно, проехали! Мы тебя, Андрей Андреевич, вырвали из лап смерти, так что с тебя стакан!

Они оказались в подсобном помещении бассейна, среди ведер и половых тряпок. Артист настаивал на том, чтобы оставаться здесь, сколько позволит ситуация. Для начала он предлагал всем поспать.

Слушая Эдика, Андрей Андреевич хватался за голову. «Промедление смерти подобно! – стонал он, закатывая глаза. – Здесь нельзя оставаться!» Переходя на шепот, он сообщил, что по приказу Блюма участвовал в «этом страшном деле». В каком именно, правда, не уточнил. Андрей Андреевич предполагал, что Блюм уже покинул Объект.

– Он решил всех нас погубить! Мы сидим на бочке с порохом! – всхлипывал толстяк.

Пытаясь поймать руку Бармина в свои ладони, он молил его поскорей бежать отсюда. Хорошо бы подальше в тундру! На вопрос Бармина, как им миновать посты пятнистых, Андрей Андреевич отвечал, что нужно немедленно сдаться охране. Лучше угодить в камеру где-нибудь на окраине Промзоны, чем оставаться в этом гиблом месте еще хоть пять минут. Когда толстяк встал перед Барминым на колени, тот спросил:

– Откуда ты знаешь, что Блюма нет на Объекте?

– Он не может оставаться в этом аду! Вы видели эти страшные пожары? Это только начало.

– Ладно.

Бармин нахмурился: Андрей Андреевич совсем не Бредил. Им нужно было поскорей убираться отсюда.

Десантным ножом Бармин вырезал замок из двери и крадучись вышел в пустой коридор. Отовсюду в здании звучал спокойный голос… хозяина Объекта.

Это было очередное сообщение Блюма о порядке предстоящей эвакуации населения. Илья Борисович называл какие-то фамилии, обстоятельно рассказывал, сколько террористов-поджигателей проникло на Объект и как ведутся их поиски подразделениями спецслужб. Он также сообщил, что ситуация на ТЭЦ не столь катастрофична, как это пытаются представить злые языки. Ничего подобного! В ближайшее время электро– и теплоснабжение на Объекте будет восстановлено…

Под конец выступления весело и по-сержантски четко он сообщил, что у него есть и хорошие новости для всех без исключения жителей, своих верных друзей-товарищей. Что именно?

– Сейчас двадцать пятьдесят! – говорил он бодрым голосом. – Ровно в двадцать два часа жду вас у приемников, дорогие мои. Итак, в двадцать два слушайте мое выступление, которое, надеюсь, снимет многие ваши вопросы. До встречи, друзья!

– Между прочим, твой Блюм вещает! – сказал Артист толстяку голосом, удивительно похожим на голос Ильи Борисовича, и хлопнул его по плечу. – Вот тебе и бочка с порохом! Тебе, Андрей Андреич, лечиться надо! Никуда этот Блюм отсюда не денется. Так что заткни фонтан!

Андрей Андреевич растерянно слушал знакомый голос хозяина.

– Интересно, что будет через час, – произнес Бармин.

– Может, объявят всеобщую амнистию?! – усмехнулся Эдик.

– Или… отправят на тот свет, – прошептал толстяк.

Итак, они находились в Жемчужине, где-то под боком у самого хозяина. И у Бармина появилась идея: вывести их отсюда мог теперь только… Блюм. Илья Борисович собственной персоной мог прикрыть их отход с Объекта. Оставалось найти апартаменты хозяина и захватить его самого.

Бармин не думал о слитках, за которыми прибыл сюда Борис Алексеевич. «Продукт» был для Бармина чем-то вроде вчерашней газеты, которую можно уже не читать…

Они крались широкими коридорами, на всякий случай прячась за утлы и выступы стен. Позади Бармина по-змеиному шипел Эдик. Артист был недоволен: среди ведер и половых тряпок было куда приятней. Там можно было сладко поспать. А теперь его трясло от предчувствия бурной развязки.

– Я тебе больше не товарищ! – пускал он пузыри за спиной Бармина.

В конце коридора показался стол, из-под которого торчали длинные ноги в пятнистых штанах и… домашних тапочках. Бармин повернулся к Артисту и приложил палец к губам.

Охранник спал, откинувшись на спинку стула и похрапывая. Он сладко чмокал губами и томно постанывал: ему снилось что-то неземное.

Бармин на цыпочках прошел мимо него в коридор и махнул Эдику рукой. Артист провел испуганного Андрея Андреевича мимо спящего охранника, зажав рот бедному толстяку своей потной ладонью.

43

– Где они сейчас? Так… Только не высовывайся, а то еще остановятся, а у нас нет времени. Ты их хорошо видишь? Гони их прямо на Жемчужину. Как? Как на железной дороге: нужные пути открывай, ненужные закрывай. Кстати, как там посты личной охраны? Уже? Ну, ты Рембо! – Начальник Службы безопасности беседовал по рации с одним из своих людей, командовавших операцией по ликвидации террористов. Его люди только что овладели диспетчерским пунктом личной охраны Блюма, и теперь ситуация была у них под контролем. В любой момент террористов можно было уничтожить. Но они пока были нужны Папе. Ведь они шли туда, где находился Блюм.

Начальник Службы безопасности уже не сомневался, что к ним прибыли ловцы удачи с Материка. Информация об Объекте просочилась на Материк, и искатели приключений прибыли сюда за слитками! Папа напряженно ждал, когда они ворвутся в «царские палаты» и выпотрошат хозяина. Им нельзя было мешать. Потом, когда «всплывет» припрятанный Блюмом осмий, можно прихлопнуть и террористов, и самого хозяина – конечно же, случайной пулей и в пылу схватки. Правда, остается еще подразделение личной охраны Блюма и зомби Кротова. Но этих ребят можно перестрелять, обвинив их в измене хозяину. А дальше… Дальше под шумок смыться отсюда с грузом! Вертак на приколе ждет его.

Пока Борис Алексеевич вел своих по каналу с многочисленными жилами кабеля, Кротов недоумевал, куда вдруг подевалась охрана. Подполковник ничему не удивлялся. Кое-где под потолком он отмечал камеры наружного наблюдения. Значит, их передвижение контролировали. Богданов и Томилин молча двигались следом.

Наконец они добрались до металлической решетки, за которой оказалась лестница, ведущая вверх. Решетку Борис Алексеевич взорвал. Осторожно ступая, они преодолели несколько лестничных пролетов, с удивлением прислушиваясь к автоматной трескотне, и с помощью ножа открыли дверь. Открыли и попали в этот коридор, смахивающий на гостиничный.

– Кто это говорит? – спросил Борис Алексеевич, показывая на репродуктор.

В коридоре пол был выстелен ковровой дорожкой. Дверей тут почти не было – голые стены, оклеенные простенькими обоями, да светильники под потолком. В обоих концах коридора были установлены телекамеры.

– Блюм, – ответил Томилин.

– Точно, он… – хлопая глазами, сказал Кротов. – Странно.

Богданов подошел к подполковнику и указал в конец коридора: там кто-то сидел на полу и, держась одной рукой за свой затылок, другой пытался дотянуться до телефона.

– Что там? – Борис Алексеевич посмотрел на Кротова.

– Квартира Блюма! – прошептал Витек.

– Добро! Проверим, на месте ли хозяин!

… Охранник, морщась от боли, поднял глаза и увидел перед собой неизвестно откуда взявшегося главного дружинника Поселка.

– Ты откуда здесь, Крот?

– Оттуда! Что с тобой?

– Сам не знаю. Очнулся на полу. Башка раскалывается. Кто-то грохнул, а кто – не помню. Ничего не помню! Если ты к Блюму, к нему нельзя. Не принимает. А это что за орлы? – Охранник недовольно посмотрел на улыбающегося Бориса Алексеевича и как всегда хмурого Богданова.

Подполковник подошел вплотную к охраннику и, выхватив у него из-за пояса пистолет, приставил его ко лбу побледневшего парня.

– Доложи о нас! – ласково сказал Борис Алексеевич.

Охранник, сведя глаза на переносице, встал и, ведомый подполковником на «коротком поводке», подошел к двери.

– Илья Борисович, – хрипловато начал он, потом прокашлялся и повторил: – Илья Борисович, к вам тут пришли!

Подполковник удовлетворенно кивнул, и охранник убрал голову от холодного дула.

За дверью послышалась возня: кто-то забегал, задевая мебель и опрокидывая стулья.

– Что надо? – визгливо откликнулся Блюм. – Никого не хочу видеть!

– Он там! – Подполковник подмигнул Богданову. – Кажется, поперло! Масть пошла! – Он обернулся к охраннику и сказал: – Милости прошу! Ну, что ты замер? Вышибай дверь!

Охранник растерянно посмотрел на Витька и его сопровождающих, потом на дубовую дверь и, набычившись, кинулся плечом вперед.

А всего в нескольких десятках метрах от них уже переминались с ноги на ногу люди Папы. Их было около трех десятков, самых преданных и боевых – ядро заговорщиков. Они контролировали почти все здание, перебив или связав личную охрану Блюма.

При этом сами заговорщики потеряли всего пятерых. Овладеть Жемчужиной оказалось на удивление просто. Охранники Блюма сами пропустили сюда людей Папы, считая, что те преследуют террористов, и желая лишь пронаблюдать окончание этой охоты.

Но пронаблюдать не удалось.

Люди Папы тут же открыли по охранникам стрельбу в упор. Переступая через мертвые тела, они вламывались во все двери и стреляли во всех, кто попадался на пути. Разбираться было некогда. Так убили нескольких сотрудников администрации, электрика, уборщицу и личного повара Блюма.

В караулке – казарме внутри здания – люди Папы устроили побоище и принялись рыскать по первому этажу, обрывая телефонные провода и громя видео– и оргтехнику.

Заговорщики поймали кураж, почувствовали вкус крови, и он им понравился. Страх улетучился. Развязанная ими бойня сместила все человеческие акценты: убить себе подобного стало легче, чем пощадить.

Стрельба привлекла сюда охранников со второго этажа. Не понимая, в чем дело, бойцы скатывались по лестнице – посмотреть… и тут же получали пулю в лоб.

Диспетчерский пункт, откуда люди Папы вели наблюдение за террористами, был захвачен в первую очередь. Здесь сидели инженер и дежурный. Инженер молча поднял руки и улыбнулся головорезам: ему было все равно, на кого работать. Дежурный хотел было последовать примеру инженера, но его пристрелили, им нужен был только инженер.

Начальник личной охраны не ожидал от Папы столь решительных действий, и потому на него напал столбняк. Да, Папа перехитрил его, ловко использовав террористов для «военного переворота».

Его телефон, конечно же, не работал. Да что там телефон! Ему даже не дали выйти из собственного кабинета. Заговорщики чем-то подперли дверь снаружи и поставили у двери своего бойца. Начальник личной охраны ждал Папу. Он не сомневался, что тот войдет сюда, чтобы праздновать свою победу. Что ж, начальник личной охраны был готов пойти на любые условия, даже стать рядовым охранником, лишь бы ему сохранили жизнь. Теперь он томился в четырех стенах с револьвером в руке и ждал Папу. И Папа действительно вошел к нему. Правда, ненадолго.

– Где Блюм прячет слитки? – спросил он бледного начальника охраны, принимая от него личное оружие и по-хозяйски разваливаясь в его кожаном кресле.

– Под землей, в районе радиостанции. Хранилище где-то там! – Начальник личной охраны робко улыбнулся.

– А ты, выходит, ничего не знаешь? – усмехнулся Папа, взял из пепельницы обгорелую спичку и, расщепив, стал ковырять ею в зубах.

– Меня он не посвящал… Хранилищем занимались его телохранители. Я ничего не знаю.

– Не посвящал, не знаю… Верю! Но тогда, выходит, жить тебе незачем! – философски изрек Папа и, выплюнув спичку на ковер, застрелил начальника личной охраны.

Теперь обратного пути у Папы не было.

Пожалуй, и с Блюмом церемониться теперь не имело смысла. Важно было открыть хранилище и… И все же Папа желал, чтобы именно террористы ворвались к Илье Борисовичу первыми. Важен был сам факт вторжения, зафиксированный на пленку камерой наблюдения! А потом можно было предъявлять обывателям труп хозяина, якобы убитого террористами. Папа не хотел брать власть как кровавый диктатор. Он предпочитал демократический путь: пусть обыватели сами принесут ему эту власть на подносе…

Банда Папы кавалерийским наскоком овладела наиболее важными объектами Жемчужины. Зато на третьем этаже, где разместился Илья Борисович, стояла мертвая тишина, обеспечиваемая отличной звукоизоляцией стен, потолка и пола. Блюм любил тишину и недолюбливал людей в камуфляжной форме. Ему не нравились их грубость, звериные повадки и громкий смех. Поэтому вход им сюда был воспрещен. На этом островке тишины Илья Борисович терпел лишь своих телохранителей. Вышколенные и незаметные, как японские жены, они были как немые: никто не слышал от них ни слова.

Жили телохранители в смежных с апартаментами Блюма комнатах и появлялись на людях тогда, когда Илья Борисович «выходил в народ». Блюм любил пообщаться с народом, но делал это всегда в окружении своих широкоплечих ребят, вечно жующих резинку и смотрящих на окружающих, как на мебель…

– Блокируйте апартаменты! Можно пострелять для устрашения. Блюма не трогать. Сначала мне нужны ключи от хранилища и номера счетов в банках! Все, иду к вам!

Папа выключил рацию, вышел из диспетчерской и не спеша направился к апартаментам. По тактическим соображениям ему не хотелось появляться там прежде, чем его ребята закончат обрабатывать Блюма. Пусть потом Блюм приползет к нему на брюхе, прося защиты…

Папа взглянул на часы. Была половина десятого.

Дверь в квартиру Блюма оказалась не запертой на замок, и охранник влетел в комнату, с размаху грохнувшись на пол.

– Кто посмел! – раздался визгливый голос из-за двери.

Вслед за охранником в комнату проскочил подполковник с пистолетом в руках.

Он искал глазами маленького круглого человечка с живыми глазами. Таким описывали ему Блюма. Но маленького и кругленького хозяина он так и не нашел – его взгляд уперся в дуло автомата. Автомат не выстрелил, и Борис Алексеевич искренне удивился. Подняв глаза, подполковник увидел… Бармина. Тот опустил АКМ и усмехнулся.

– Зачем же двери ломать! – услышал подполковник голос Блюма и обернулся: за письменным столом на полу сидел Эдик и говорил голосом хозяина.

– А где… Блюм? – спросил Борис Алексеевич.

– Я за него! – ответил чревовещатель и вылез из-за стола, пялясь на Томилина – новое лицо в их компании. Потом он обратился к сидящему на полу охраннику: – Ну что, бо-бо головушка?

Бармин тронул за плечо Томилина. Тот обернулся и вскинул брови.

– Гена?! Значит, тебе не удалось вырваться отсюда!

– Почти удалось! – Бармин вздохнул. – Был уже на Материке, да только этот слиток чуть меня не угробил. Такая охота за ним началась!

– Значит, Слава Яковчук напрасно погиб. Это рентгенщик, мы с ним эту комбинацию с похищением вместе разрабатывали. Взяли сразу два слитка! Рассчитывали, что хотя бы один попадет на Материк. Корейцы помогли. Без их помощи у нас бы не получилось…

Внезапно из смежной комнаты выскочил толстяк и, захлебываясь от волнения, запричитал:

– Сюда! Скорей! Я же говорил! – Андрей Андреевич чуть ли не рвал на себе волосы. – Мы погибли!

Все бросились за толстяком. На столах была развернута радиостудия. Тут же стоял компьютер Блюма. Он был включен. Именно отсюда Илья Борисович выступал перед населением Объекта. Толстяк подскочил к бобинному магнитофону, рядом с которым были установлены микрофоны, и нажал клавишу.

После непродолжительного шипения раздался тревожный голос Блюма: «Сейчас двадцать два десять. Мне трудно говорить… – Он закашлялся. – Дым проник уже сюда, в аппаратную Жемчужины, и ест глаза. На первом и втором этажах бушует пламя. Я и те, кто здесь со мной, отрезаны огнем. Из соседних помещений доносится треск горящих панелей. Обращаюсь к тем, кто еще слышит меня. Коллеги, товарищи, братья! Только что нас постигло страшное несчастье. Произошло то, чего все мы не могли ожидать. Наш любимый город на краю гибели. Горят здания, гибнут люди – наши товарищи. Только что мне сообщили, что пылают жилые кварталы, горят нефтехранилище и ТЭЦ, взрываются цеха комбината. Уничтожена радиостанция! Смертельная опасность нависла над всеми нами, еще живыми. Чей-то злой гений задумал погубить нас! Но я верю, что еще не все кончено. Держитесь, братья! Рано или поздно помощь придет к нам, и мы вырвемся из этого ада. Мы еще восстанем, как Феникс из пепла… »

Андрей Андреевич выключил магнитофон и посмотрел на собравшихся в комнате людей.

Все невольно глянули на часы. Было без двадцати десять.

– Ну и что? – спросил Бармин.

– Погодите, сейчас двадцать один сорок. Значит, через полчаса…

– Или раньше, – пробурчал Богданов.

Все молча перевели взгляд на Андрея Андреевича, который, припав к стене, держался за сердце.

– Я вас предупреждал, – прошептал он.

– А кто же должен был включить магнитофон? – спросил Артист.

– Компьютер, – ответил Томилин. – Он включал и выключал магнитофонную запись точно по часам. Любимая зверюга Блюма.

– Стойте! – закричал вдруг Кротов. – Выходит, что Блюм…

В этот момент за их спинами раздался оглушительный свист, и кто-то закричал:

– Всем на пол! Руки на голову! Лежать, падлы!

Ворвавшиеся в комнату люди Папы принялись, отчаянно работая кулаками и прикладами, разоружать террористов. Пятнистым никто не сопротивлялся. Один из них хотел ткнуть прикладом в лоб толстяка, но узнал его:

– Тебя же убили, Андрей Андреевич?

Охранник имел в виду трупы консерваторов, обнаруженные на пустыре.

В этот момент в комнату вразвалку вошел ухмыляющийся начальник Службы безопасности. Порыскав глазами вокруг, он вскинул брови и спросил:

– А где Блюм?

– Нету, – сказал кто-то из пятнистых.

– Как нет? – Папа побагровел. – Он ведь только что вещал! Ищите его! Мне нужны ключи от хранилища.

– Ребята были во всех помещениях. Сейчас пошли по второму кругу. Ни его, ни бабы его, ни телохранителей. Никого нет!

– Пусть ищут! Как только найдут, доложить мне!

– Ильи Борисовича здесь нет! А мы, мы сейчас взорвемся! Я сам минировал Жемчужину по его заданию, но я не знал… – заблеял вдруг Андрей Андреевич, умоляюще глядя на Папу. – Все свои сегодняшние обращения он записал на пленку! Вот послушайте последнее!

Толстяк вдруг оттолкнул плечом пятнистого и подбежал к магнитофону. Пятнистый хотел было схватить его за шиворот, но Папа жестом остановил бойца.

Андрей Андреевич дрожащими руками щелкнул клавишу обратной перемотки, потом включил запись.

Все находящиеся в комнате в гробовой тишине прослушали рыдания Блюма. Папа оказался сообразительней своих подчиненных.

– У нас есть еще минут двадцать – двадцать пять… Ты, – Папа ткнул пальцем в охранника в тапочках, который лежал на полу вместе с террористами, – проводишь нас к радиостанции. Там должна быть дверь на лестницу!

– Да, но у меня нет ключей! – захлопал глазами охранник, встав навытяжку перед Папой.

– Двое остаются здесь. Остальные за мной! – крикнул он своим бойцам и вышел из комнаты.

Бойцы выбежали следом, не понимая, что надумал Папа.

В комнате осталось двое пятнистых. Один спросил другого:

– Куда это Папа?

– Ясно куда, – усмехнулся второй. – За слитками!

– Слитков там нет, ребята! – подал голос Кротов. Он поднял голову, потом осторожно сел на пол, положив руки на колени.

Пятнистые не возражали против такой вольности главного дружинника Поселка.

– А где ж они, Витя? – спросил один из пятнистых.

– У Блюма. А Блюм давно в тундре. Я ехал к нему, когда меня эти парни заарканили… Слушайте, Объект заминирован.

– Для начала надо бы связаться с Папой, – неуверенно начал один из пятнистых и вытащил из кармана портативную рацию.

– Надо драпать отсюда, а не связываться с Папой, козлы! – прохрипел Витек, сузив глаза.

Пятнистые переглянулись. Один из них передернул затвор автомата и направил дуло на террористов. Прежде чем бежать отсюда, он хотел уничтожить всех лежащих на полу. Правда, Папа на этот счет не отдавал никакого приказа. Но какие могут быть приказы, когда вот-вот все рухнет в тартарары?! Тащить же этих парней за собой или оставлять их здесь, рискуя получить вдогонку пулю, было неразумно. И еще: среди них были Витя Кротов, Томилин из лаборатории и толстяк Андрей Андреевич, которых, по-видимому, взяли в заложники. Что касается Вити, то пятнистый прекрасно знал, что Папа искал удобный случай, чтобы прихлопнуть начальника дружины Поселка. На Томилина ему было наплевать… А вот Андрей Андреевич, прославившийся своим хлебосольством, был ему люб. И потом, именно он минировал Объект, и, значит…

Второй боец, не дожидаясь кровавой развязки, выскочил из комнаты: его сапоги в убыстряющемся темпе затопали по коридору.

– Андрей Андреич, выходи! – сказал пятнистый и посторонился.

– Дура, и ты беги! Ведь рванет же! – заорал пятнистому Кротов, видя, что тот направил на них дуло автомата.

– Не бойся, Витя, успею! – Пятнистый прицелился… и вдруг упал лицом вниз, придавленный сверху обнявшим его толстяком. Андрей Андреевич с разбега толкнул бойца руками в спину и придавил своими ста двадцатью килограммами.

Первым к толстяку, сжимающему трепыхающегося пятнистого, подоспел Кротов. Ударом ноги в голову он успокоил бойца. Тут же подошли Богданов и Борис Алексеевич. Они помогли подняться застенчиво улыбающемуся Андрею Андреевичу. Кротов вынул автомат из рук пятнистого и направился к выходу.

– Погодите, Кротов! – остановил его подполковник. – Вы, кажется, собирались ехать к Блюму?

Витек молча смотрел на подполковника. Он понял этого человека.

– Поехали! – сказал он коротко.

– Стойте! – зазвучал голос Богданова. – Сначала нужно вывести людей из домов. Сколько сейчас времени?

Подполковник посмотрел на майора, потом на часы.

– Без десяти десять! Действуйте, Богданов. А мы займемся Блюмом!

Богданов бросился к пульту. У него еще было время, чтобы предупредить жителей Объекта.

Борис Алексеевич собирался уже выйти из комнаты, но тут его взгляд остановился на руках начальника дружины Поселка.

– Кротов, оставьте им АКМ.

– А я как же? – удивился Кротов.

– Ну, мы-то с вами добудем себе, – усмехнулся подполковник.

Витек положил автомат на пол и вышел из комнаты. Подполковник вышел следом.

– Вы знаете, что представляют собой эти слитки? – Борис Алексеевич шел с Кротовым по коридору, контролируя передвижение минутной стрелки на ручных часах.

– Золотые кирпичики! – усмехнулся Кротов.

– Вот и хорошо. Вы мне подходите. Остальные были бы нам в тягость. Место, где сейчас находится Блюм, как я понимаю, вам известно?

– Ну?

– Надеюсь, слитки он взял с собой. В потасовки не ввязываемся. Время дорого! – Подполковник был деловит.

Кротов весело смотрел на него. Ему нравился этот нахрапистый, уверенный в себе мужик с железной волей победителя.

Они до конца поняли друг друга. Между ними было так много общего, что их вполне можно было считать братьями.

44

– Кстати, Блюм говорил, что я ему нужен на случай, если не прилетит вертолет. Как бы нам не опоздать! – сказал Витек, когда они выскочили на улицу, позаимствовав пару стволов у мертвых охранников.

Аптекарь бодро шагал впереди, то и дело оборачиваясь на блюмовских мальчиков и по-хозяйски покрикивая на них. Молодые люди помогали идти Донскому. Нельзя сказать, чтобы эта прогулка под пронизывающим ветром была так уж приятна. Молодые люди кутались в шарфы и, чертыхаясь, прятали лица. Человек, которого они вели под руки, слабо держался на ногах, и им приходилось напрягаться, особенно на подъемах. Аптекарь не говорил, куда и зачем они идут. Он лишь сообщил им, что это приказ Блюма.

Зная крутой нрав Аптекаря, мальчики помалкивали и выполняли его распоряжения. Когда Блюма не было рядом, они становились робки, как овечки.

Аптекарь вел их не по тракту, а каким-то странным маршрутом. Они удалялись от Объекта в сторону крутой гряды черных сопок, где не было ни рек, ни долин – сплошной голый камень. Молодые люди впервые за последние полгода вышли за пределы Объекта, и открывшийся перед ними лунный ландшафт не вызывал у них восторга. Они были в легком столбняке, как оранжерейные растения, которых вдруг вынесли на мороз. Черные сопки рождали в них чувство тревоги, а звенящий космос давил своей беспредельностью.

Когда впереди показался автомобиль, патрулировавший дальние подъезды к Объекту, Аптекарь приказал всем лечь, и они не поднимались с земли до тех пор, пока автомобиль не исчез в распадке.

Наконец они подошли к зимовью.

По крышу врытая в сланец избушка из прогнившего плавника цедила из черной трубы тонкую струйку дыма. Навстречу им вышел Илья Борисович Блюм, одетый в арктический костюм и унты, с волчьей шапкой на голове. Следом выскочили двое квадратных парней и остановились неподалеку от Блюма.

– Я до сих пор не могу связаться с Вероникой! – взволнованно начал он.

– Неужели нельзя было сразу взять ее с собой?! – усмехнулся Аптекарь. – Кто же бабу спрашивает? Сунул ее в мешок – и айда! К чему эти церемонии?!

– У тебя все просто! – огрызнулся Блюм. – Я ее уже сутки не видел. У себя не ночевала… Полдня пытаюсь дозвониться до нее.

– А если она где-то в канаве отлеживается?

– Ты что себе позволяешь?! – сверкнул глазами Блюм.

– А что я себе позволяю? Она меня достала! Вчера утром наехала на меня, когда я зашел к Донскому сделать инъекцию. Доза ей, видите ли, срочно понадобилась! Я, как вы и просили, отказал. Так она истерику закатила. Шприц у меня выхватила, чемоданчик опрокинула. Совсем взбесилась… Пришлось ей приготовить шприц. Не беспокойтесь, дозу я вдвое уменьшил!

– Но ему ты сделал укол?

– Сами смотрите!

Аптекарь подошел к Донскому и пощелкал пальцами у него перед носом. Донской, в пуховике и с нелепой меховой шапкой на голове, растерянно улыбнулся.

– М-да… – промычал Илья Борисович. – Что с человеком можно химией сделать!

– Кого заказывали, того и получили! – ухмыльнулся Аптекарь. – Теперь ловите на этого живца свою рыбку!

Блюм болезненно сморщился. Именно Донской должен был сыграть главную роль в пьесе Ильи Борисовича: выйти на связь с Вероникой и выманить ее в тундру.

Илья Борисович поддерживал связь с пятью своими телохранителями, которые теперь по всему Объекту искали Веронику Николаевну. Остальные пятеро находились тут, в избушке…

– Вот и Кротов еще не подъехал. Не понимаю, что там могло случиться? – нервничал Илья Борисович.

Ему был нужен транспорт, если не прилетит вертолет с «Ромашки». Блюму удалось убедить всех, что разбившийся в шестидесяти километрах от Объекта вертолет и был той самой машиной, которую он посылал с подарками на «Ромашку». Так что крушение военного вертолета с террористами оказалось очень кстати. Начальника с «Ромашки» следовало хорошенько отблагодарить, и Илья Борисович послал ему богатые подарки. Этот вертолет должен был прилететь в условленное время и взять Блюма с людьми и грузом на борт. Но если вертолет не прилетит, тогда сгодится транспорт Вити. Кротов был человек посторонний, с ним было легко договориться.

Телохранители Блюма поддерживали постоянную связь с коллегами на Объекте. Час икс неумолимо приближался, а они до сих пор не могли отыскать женщину…

Объект пылал, как новогодняя елка в квартире алкоголика под Старый новый год. Те, кто успел выскочить из зданий, прослушав весьма странное сообщение по радио какого-то майора, стали свидетелями фантастических взрывов. Огненные султаны поднимались над землей на десятки метров, вихрем взметая ветхие строения. Масло в огонь добавили бочки с соляркой, по дьявольской усмешке судьбы припасенные в подвалах почти каждого жилого дома. Стоящим сейчас на улицах в одних подштанниках и тапках на босу ногу людям вдруг вспомнилось, что именно Блюм обеспечил желающих соляркой.

Светопреставление начиналось. Огненный вихрь носился над Буферной зоной, пожирая все на своем пути. Большинство из тех, кто не слушал радио, сгорели заживо. Лишь немногие, задыхаясь от дыма, выскакивали на улицу и тут же валились в грязный снег.

Но самое страшное творилось сейчас в Промзоне. Там раздавались оглушительные взрывы, падали гигантские трубы, железобетонные корпуса цехов раскалывались надвое, как севшие днищем на рифы дредноуты. Огромные факелы вознеслись над нефтехранилищем. Вот-вот должны были взорваться остальные емкости, и тогда с возвышенности, на которой стояли цистерны, по промерзшей земле в город должна была хлынуть огненная река. Хлынуть и смести оставшихся в живых людей.

Богданов, Томилин, Бармин и Андрей Андреевич с Эдиком все еще находились в апартаментах Блюма. Артист то и дело порывался бежать отсюда сломя голову. К нему тут же пристраивался толстяк, питавший симпатию к этому истеричному, но все же родному воину-освободителю. Но всякий раз на пути у них вырастал Бармин, хватал возмущенного Артиста за шиворот и строго смотрел ему в глаза. Он понимал, что, как только Эдик окажется один на один с действительностью, он тут же наделает массу глупостей и погубит себя.

Чревовещатель успокаивался и, забившись в угол, шипел на майора и своего беззубого подельника. Толстяк преданно стоял рядом. Эдик старался не замечать его: срывать свое раздражение на Андрее Андреевиче теперь, после того как он спас их, было как-то неудобно.

В комнату вплывали струйки едкого дыма, который кусал глаза и першил в горле. Все было примерно так, как имитировал Илья Борисович в своем последнем выступлении.

Майор все правильно рассчитал. Поскольку последнее выступление Блюма должно было прозвучать в десять минут одиннадцатого, значит, та часть здания, где находилась аппаратная, не должна была к этому времени разрушиться.

Действительно, Жемчужина пока пострадала меньше остальных кварталов.

Люди Папы вскрыли дверь в хранилище и возились с решеткой, алчно поглядывая на сложенные у стены ящики. Папа торопил их, нервно поглядывая на часы. До десяти оставалось еще пять минут. Когда его бойцы наконец ворвались в хранилище, Папа, все это время стоявший как на иголках у входа, заметил проводки, идущие от одного ящика к кабелю в стене. Он тут же бросился прочь…

Взрывная волна подхватила и, легко оторвав от пола, гулко впечатала его в стену где-то под самым потолком. Остальных заговорщиков взрыв разорвал в клочья. Взрыв имел направленное действие, уничтожив радиостанцию, находившуюся над хранилищем, и прервав связь с внешним миром. Здание просело и, дав множество трещин, разрушилось до основания. Рвануло еще где-то в Жемчужине, и огонь методично – комнату за комнатой, коридор за коридором – пожирал то, что прежде считалось здесь девятым чудом света.

45

Блюм и Аптекарь смотрели на горизонт. Небо над сопками пылало. Красные всполохи поднимались к звездам. Это продолжалось уже минут сорок, но Блюм все еще надеялся, что его люди вот-вот выйдут на связь и сообщат, что нашли Веронику… На краях плато стояли четверо парней с факелами. Вертолетчик должен был сориентироваться по ним в темноте.

– Как Сан-Франциско на Рождество! – процедил Аптекарь.

– Ты был там, химик? – процедил Блюм.

– В кино видел. А что, махнем туда? Море, пальмы, просторные автомобили. Что вы здесь забыли, Илья Борисович? – Аптекарь нагловато улыбнулся. – Хотите стать депутатом парламента? Или, может, в президенты метите? С такими бабками можно рискнуть, а? – Аптекарь приглушенно засмеялся. – И конечно, опять понадобится химия! Чтобы охмурять народы, оболванивать электорат! Куда ж вам без Аптекаря?! Без Аптекаря вам никак невозможно! Особенно в президенты!

– Заткни пасть! – огрызнулся Илья Борисович. – Доиграешься, зверюга!

– Все! – захохотал Аптекарь. – Молчу, молчу!.. А что, может, и к лучшему, что ваша баба теперь не сидит у нас на хвосте?!

Аптекарь вопросительно посмотрел на Блюма, поигрывая глумливой улыбочкой.

– Я тебя урою, гнида! – взвыл Илья Борисович. В небе послышался рокот мотора. Вертолет, светя

прожекторами, завис над плато и начал снижаться. Телохранители Блюма бросились в землянку и стали выносить ящики.

Блюм грустно смотрел на плавно садившуюся машину. Вероника до сих пор не отозвалась… И все же Блюм не мог с этим смириться. Он все еще надеялся, что в самый последний момент она выйдет на связь и они полетят к ней, чтобы вырвать ее из ада…

– Донского здесь оставляем? – спросил Аптекарь Блюма. – Дурачок нам теперь вроде ни к чему.

Илья Борисович хотел согласиться с Аптекарем, но подумал: а что если, когда они уже будут в воздухе, Вероника выйдет на связь?

– Нет, полетит с нами. Избавиться от него всегда успеем.

Аптекарь пожал плечами. Хозяин был не в духе. «Ничего, – думал Аптекарь, – найдем ему козу, успокоится. Далась ему эта наркоманка!»

Вертолет, едва касаясь шасси заснеженного сланца, висел над землей. Дверь его открылась. На пороге показался кто-то из механиков.

– Давай сначала груз! – закричал он, отталкивая проворно подскочивших к вертолету «губошлепов».

Охранники стали подносить ящики – их было не более десятка – и рюкзаки с вещами. Механик вместе с телохранителем укладывали их в салоне. Блюм следил за погрузкой, с надеждой поглядывая на дверь зимовья… Ящики были уже в вертолете, а он еще на земле… Холодок пробежал у него по спине: а что если вертак сейчас взлетит?! Илья Борисович быстрым шагом направился к вертолету.

– Помоги! – крикнул он телохранителю, который с готовностью протянул руку.

Блюм обернулся и посмотрел на Донского, растерянно стоящего у двери. Тут же рядом вырос Аптекарь. Он что-то вдруг почувствовал. Аптекарь смотрел на Блюма злыми глазами, словно говорил: «Меня-то ты не обманешь!»

Илья Борисович, схватившись за протянутые руки, прыгнул в вертолет. Встав рядом с телохранителем и механиком, он уставился на Аптекаря. Тот нервничал.

– Подожди! – Илья Борисович тронул за плечо телохранителя, протянувшего было руку Аптекарю.

Блюму хотелось помучить химика, отомстить ему. А за спиной Аптекаря уже толкались остальные, спеша покинуть тундру.

Телохранитель посмотрел на хозяина. Блюм выдержал паузу и лениво произнес:

– Ладно, запускай народ. Охранник протянул руку и нагнулся…

В этот момент из-за спины Блюма вылетела нога в десантном ботинке и вытолкнула телохранителя из вертолета прямо на головы толпящихся у двери. И тут же чья-то рука крепко схватила Илью Борисовича за шиворот.

Аптекарь и губошлепы упали навзничь, сбитые с ног падающим телохранителем. Дверь вертолета закрылась, и он, качнув стальным брюхом, поплыл вверх. Оставшиеся на снегу молча смотрели на него.

– А мы как же?! – истерично закричал один из молодых людей и побежал по снежному полю.

Телохранители застыли: челюсти прекратили монотонные жевательные движения, и мысль пробудилась в мраморных мозгах. Хозяин, как библейский пророк, возносился живьем на небо. Они осиротели…

Когда в окнах вертолета проглянуло звездное небо, Илья Борисович обернулся и увидел… Витька и вежливо улыбающегося мужчину средних лет.

– Я не опоздал? – нагло улыбнулся Витек.

– Нет, никому нельзя доверять в этом мире, – вздохнул Илья Борисович.

– Вы не против, если ваши ребята пойдут пешком? – спросил мужчина.

– Вы кто? – спросил Блюм.

– Подполковник спецслужбы. Но здесь я – вольный стрелок. Осмий, конечно, в этих ящиках? Хотя можно было и не спрашивать… Итак, куда мы летим?

– Прежде хотелось бы договориться, – сверкнул глазами Илья Борисович.

– Я думаю, договоримся. Десять процентов вас устроят? – Подполковник довольно осклабился…

Подполковник и Кротов захватили вертолет, когда на Объекте прозвучали первые взрывы. Они вышли к вертолетной площадке и, проскочив мимо постовых, зачарованно глядящих на клубы пламени, побежали к машине.

Через десять минут после часа «икс» на вертолетную площадку выскочили вертолетчик и механик. Они успели покинуть квартиру, где сидели за бутылкой водки, до первого взрыва, и когда собственными глазами увидели, что радиосообщение какого-то Богданова вовсе не первоапрельская шутка, бросились к своей машине. У них был реальный шанс смыться отсюда под шумок.

Когда они запустили двигатель, к ним попросились двое. Летунам не хотелось брать еще кого-то, но у парней был железный аргумент – оружие. Пришлось их впустить. А по летному полю к ним уже бежали люди. Один из пассажиров выпустил очередь, бросив бегущих ничком на бетонные плиты. После этого вертолет благополучно взлетел.

Илья Борисович вместе с бесценным грузом растворился в небе, а на земле началась паника. Губошлепы закатили истерику. Они оказались совсем беззащитными среди холодной пустыни и этих полудиких людей. Особенно они боялись Аптекаря. Молодые люди в страхе ожидали от него чего-нибудь страшного. Они не сомневались, что химик непременно сорвет на них свою злобу. Он ненавидел этих чистеньких мальчиков, пригретых Ильей Борисовичем неизвестно за какие заслуги. Хотя определенные заслуги у губошлепов, конечно же, имелись…

Аптекарь носился по тундре, выкрикивая грязные ругательства. Нет, он не верил, что Блюм решил избавиться от него. Но почему он бросил его здесь, с этим сбродом?! Часть продукта по праву принадлежала ему, но миллионы, которые он уже считал своими, вдруг оказались битыми черепками.

И тут в небе вновь раздался рокот пропеллера. Все увидели луч прожектора. По краям плато все еще горели факелы, оставленные телохранителями. Вертолетчик увидел огни и не промахнулся.

– Он возвращается! – закричал кто-то из губошлепов и бросился к садящемуся вертолету.

– Ну, уел ты меня, уел! – оскалился Аптекарь, смотря в небо и радуясь, что все закончилось обыкновенной злой шуткой.

Телохранители молча смотрели на садящийся вертолет, не понимая, зачем хозяину понадобился этот маневр.

Дверь вертолета открылась, и из кабины высунулся летун.

– Сначала манатки! – закричал он.

– Какие манатки?! – взревел Аптекарь, подбежавший к открытой двери. – Кончай прикалываться! Все уже погрузили! Илья Борисович, а Илья Борисович? Выйди к народу!

– Откуда выйди-то? – Летун удивленно посмотрел на обступивших вертолет людей. – Где Блюм?

– Если ты его не выбросил, у тебя на ящиках! – разозлился Аптекарь. Шутка его патрона затягивалась и начинала походить на дурной сон.

– Какие ящики, Аптекарь? – рассердился летун. – Где Илья Борисович? Где груз?

Аптекарь впрыгнул в вертолет и бросился к кабине пилотов, но ни Блюма, ни ящиков в вертолете не было.

– Где ты его высадил? – заорал Аптекарь, вырывая из-за пояса пистолет и приставляя его к голове летчика.

– Кого его?! – Летчик круглыми глазами посмотрел на взбесившегося Аптекаря.

– Блюма! Блюма, гнида!

– Никакого Блюма мы не высаживали! Мы за ним сюда прилетели! Убери пушку, придурок!

И тут до Аптекаря дошло. Это был другой вертолет…

– Вы летали на «Ромашку»? – спросил Аптекарь, опуская руку с пистолетом.

– Ну!

– А как же тот… Ах вот что! На Объекте оставался еще один вертак!

– Так где Илья Борисович? – недоумевал летчик.

– Улетел с грузом на другом вертаке! Мы вас ждали!

– Куда летим? – спросил летчик Аптекаря.

– К морю. Там, на рейде, ледокол.

В вертолет уже просочились губошлепы. Прижавшись друг к другу, они сидели у кабины пилотов и крепко держались за скамейку. Молодым людям было совсем не важно, куда они сейчас полетят. За ними на борт поднялись телохранители.

Оглядев пассажиров, Аптекарь не нашел среди них Донского. Блюм хотел взять дурачка с собой, и Аптекарь подумал, что если случайно забудет его в тундре, то отомстит вероломному хозяину.

– Подожди пять минут! – обратился он к летчику. – Тут еще один должен лететь с нами.

Аптекарь выпрыгнул из вертолета и огляделся. Неподалеку от зимовья он заметил человека.

– Стой! – закричал Аптекарь и побежал к Донскому, вытаскивая из-за пояса пистолет. Злость снова проснулась в нем и теперь искала приложения. Дурачок был для этого идеальной фигурой. – Стоять!

Аптекарь схватил Донского за плечо и развернул к себе. Отсюда вертолет был не виден, лишь доносился рокот пропеллера. Донской улыбнулся.

– Беги туда! – Аптекарь махнул рукой с пистолетом в сторону распадка и подтолкнул дурачка. Донской не сдвинулся с места. – Это что-то новенькое! А ну! – Аптекарь замахнулся на Донского, но тот вдруг сунул ему кулаком в челюсть.

Аптекарь откачнулся, но не упал. А Донской тут же вцепился в пистолет. Они повалились на землю.

– Ты что, придурок?! – зашипел Аптекарь. Глаза дурачка холодно смотрели на него.

Не может быть! Донской еще вчера был законченным идиотом! Он сам пичкал его химией, после которой невозможно оставаться человеком; животным можно, а человеком уже нельзя, никогда! И тот последний укол, который он… Стоп! Эта баба держала в руках тогда оба шприца: один со снадобьем и второй с дозой. Один отдала ему, а второй тут же вогнала себе в вену…

«Так вот почему ее не найти! – пронеслось в голове Аптекаря. – Баба спятила! Вместо кайфа она вколола себе муть! Случайно? А если нет? Если ради этого Донского?! Выходит, она знала об этом уколе – слышала наш разговор с Блюмом!»

Сцепившись в клубок, они катались по снегу. Аптекарь бил, бил, бил Донского кулаком свободной руки в лицо, а тот из последних сил пытался вырвать у взбешенного химика пистолет.

Почувствовав, что соперник слабеет, Аптекарь изловчился и ткнул его головой в лицо. Удар пришелся в переносицу: охнув, Донской разжал руки, Аптекарь вскочил, хватаясь за рукоятку пистолета обеими ладонями и направляя прыгающее дуло в голову жертвы… Неожиданно он почувствовал, что кто-то дышит ему в спину. Прежде чем выстрелить, он повернул голову и увидел глаза зверя…

Пожар на Объекте вошел в силу. Он поглощал целые кварталы, гоня полураздетых, мечущихся в панике людей на окраины Промзоны. Падали перекрытия зданий. Поднимая снопы искр, обваливались крыши. Пылающие стены деревянных бараков в каком-нибудь узком переулке неожиданно валились на бегущих людей, погребая их под горящими бревнами. Кому удавалось вырваться из огня, с воем бросался в жидкую грязь и катался по земле, гася горящую одежду.

Мало кто осознал, что с ними произошло. Все были в шоке, не веря своим глазам и не понимая, что это не пожар, а катастрофа.

Пробиться на окраину теперь было совсем не просто. Огненная река, берущая начало у цистерн нефтехранилища, перекрывала путь к спасению. Обогнув металлический ангар, бегущий по земле язык пламени появлялся на пути у людей, вызывая крики ужаса и заставляя их в панике возвращаться назад – в самое пекло. Проникая в щели и проломы, огненный поток ручейками просачивался под землю. Огонь свирепствовал в каналах Объекта: искрили электрокабели, горели бревна крепи…

Вероника Николаевна брела по берегу огненной реки. Заслоняя лицо от нестерпимого жара, она шла там, где не отважился бы пройти ни один разумный человек. Черно-красные взрывы взметали в небо дома и как скорлупу раскалывали железобетонные корпуса комбината. На головой у нее свистели какие-то обломки, а она, не пригибаясь и не ища брода, шла к заброшенной шахте.

Наконец огонь остался позади. Стало зябко, но она не чувствовала холода. Дверь со сбитым замком болталась на ветру. Вероника Николаевна на ощупь добралась до лестницы. Держась обеими руками за перила, она начала спускаться. Сначала считала ступени. Потом сбилась со счета и стала что-то тихонько напевать.

В сплошной темноте она крикнула. Гулко отозвалось эхо. Ей никто не ответил, и она, довольная, засмеялась. Спрятав руки в рукава куртки, Вероника пошла вдоль стены, касаясь холодного камня рукавом. Ей нравилось, что здесь так тихо и совсем нет света. Ей нравилось, что она теперь совсем одна. Зачем она пришла сюда? Как зачем?! Надо было поглубже спрятать свою память – самое дорогое, что у нее осталось.

Именно память хотели у нее отнять. Блюм и Аптекарь уже подбирались к ней… но тут город вспыхнул. Теперь она знала, как сохранить память, как спасти ее. Нужно было спуститься сюда, потом идти, пока не уткнешься в стену, а потом лечь и свернуться в клубок, как раковина, чтобы никто уже не мог разглядеть тебя. Свернуться и заснуть. Ведь раковины спят тысячи лет, а потом, когда их подносишь к уху, они помнят море. Нужно заснуть! Когда спишь, холод не чувствуется. Да-да, нужно поскорей дойти до конца и уснуть.

Вероника Николаевна очень замерзла и обессиленно припала к стене. Зябко скрестив руки, села на камни и, подтянув к груди колени, уткнулась в них лицом.

Холод обступил ее, взял в морозный кокон. Коченея, она повалилась набок. При этом она радостно думала о том, что здесь ее теперь вряд ли обнаружат Аптекарь и Блюм. Можно было засыпать.

Чувствуя, как холод стремительно овладевает ее телом, Вероника Николаевна подумала, что сейчас станет морской раковиной. Подумала и блаженно улыбнулась…

Как только она затихла у стены, к ней подошел… Немой.

Он шел позади и угадал в ней женщину Блюма. Ему вдруг подумалось, что хозяин специально прислал ее своему верному слуге, запустил ее сюда, как щенка в клетку голодному льву.

Сначала циклоп шел позади всего в трех шагах, и она не могла не чувствовать его дыхания. Прежде сладости теплой крови он хотел насладиться трепетом испуганной насмерть души. Но женщина ничего не замечала. Или только делала вид?

Ее поведение озадачило циклопа. Игры в предсмертный ужас не получалось, и он все никак не решался схватить ее. Кураж пропал. А тут вдруг она остановилась и легла на щебенку, свернувшись клубком.

Циклоп стоял над женщиной, решая, что ему теперь с ней делать; наконец осторожно тронул ее плечо. Женщина не шевелилась. Тогда он поднял ее на руки и, стараясь дышать в сторону, понес к домику проходчиков.

Доселе неведомые чувства зашевелились в циклопе: что-то вроде смятения. Нет, не то… Ему вдруг стало немного стыдно. Стыдно, что он так крепко прижимает к себе эту женщину.

Немой заволновался: кто-то другой – непохожий на него, непонятный ему! – пробуждался в нем, вытесняя его прежнего… И он не знал, что с этим другим делать.

За всю дорогу она не шевельнулась и не проронила ни звука. Может быть, она была уже мертва? Нет, Немой кожей чувствовал, как внутри комка ознобной плоти еще теплится горячий уголек.

Вероника Николаевна открыла глаза.

Вот и минули тысячи лет… и ее наконец извлекли со дна. Гудела и потрескивала печь. Справа стоял стол с горой посуды и открытыми консервными банками. Пахло промасленной одеждой, сапогами. И сухим деревом.

Рядом с нарами, на которых она лежала под овчинным полушубком, сидел человек. Она видела его силуэт. Он показался ей знакомым. Вероника приподнялась на локте и стала пристально вглядываться. Человек отпрянул назад и застыл в неестественной позе.

– Ты боишься меня? – спросила Вероника Николаевна и улыбнулась. – Почему? – Она опять легла и натянула тулуп до подбородка. Ей нравилось под теплой овчиной. – Я знаю, кто ты. Ты ведь отец? Только ты умер… И я была раковиной, а ты достал меня со дна моря. Теперь мы опять вместе. Если ты еще раз умрешь, я опять стану раковиной и подожду тебя. Мне хочется всегда быть с тобой. А правда, хорошо в нашем домике? Как хочется шоколада! – воскликнула она. – Хотя бы маленький кусочек! У меня где-то была половина шоколадки! Ее дал мне один студент, – шепотом, словно по секрету, сообщила она. – Папа, посмотри на окне… Кажется, я ее там оставила.

Немой вскочил и бросился к вьючному ящику. В сильном волнении он принялся дрожащими руками выкладывать оттуда консервные банки, пакеты с крупой, пачки мыла. Последние банки и. свертки он уже швырял на пол. Его лихорадило. Вероника Николаевна тихонько смеялась.

– Ну что ты злишься, папка?

Наконец циклоп извлек из ящика шоколадные плитки. Вероника Николаевна ловко поймала его руку и засмеялась. Немой вдруг заходил ходуном. Он хотел немедленно вырвать руку из ее маленьких обжигающих пальцев, но испугался, что поранит их наждаком ладони. Вероника увидела его сухую руку и, привстав на локте, стала вглядываться в едва уловимые в красном сумраке черты циклопа.

– Ты изменился, – грустно сказала она. – Я, наверно, тоже. Но ведь это не страшно, правда?

Немой, сидевший на краешке стула неестественно прямо, проглотил застрявший в горле комок. Он так боялся сейчас замычать! Ему стало страшно: эта женщина глядела на его лицо и не кричала от ужаса. Она видела в нем… человека, пусть не его самого, а ее умершего отца, но все же человека!

47

Донской подошел к КП Промзоны. Железные ворота были наглухо закрыты. Лучи прожекторов не рыскали вдоль колючки. Похоже, вертухаев на вышках не было. Рассветало. Над Объектом поднимался черный едкий дым, кое-где еще бушевало пламя, поедая последнее жилье.

Глеб постучал в ворота, но никто не вышел из будки охраны.

КП был пуст.

Донской дотронулся до разбитого лица. На ладони осталась сукровица. Послышалось глухое ворчание. Серый подошел к Донскому сзади и, схватив его за штаны, потянул. Глеб покорно пошел за собакой вдоль заграждения. Минут через пятнадцать он увидел калитку в изгороди. Серый нетерпеливо топтал лапами снег. Донской подошел к железной двери и вопросительно посмотрел на пса. Серый оглушительно гавкнул.

– Ну и как я ее открою? – усмехнулся Донской. – Проволока под током!

Пес зашелся лаем, словно отчитывал Глеба за нерешительность. Сняв шапку, Донской спрятал в нее руку и ткнул железную дверь. Дверь приоткрылась, протяжно скрипнув… Глеб вспомнил, что именно через нее вчера Аптекарь вывел его с Объекта.

Прижимая ладони к распухшему лицу, Донской брел по пустырю Промзоны. По мере приближения к Буферной зоне земля становилась все черней и суше. От сгоревших зданий тянуло горьким теплом. Донской согрелся. Сознание возвращалось к нему. Отрывочные воспоминания складывались в ясную картину.

Первый проблеск осенил его мозг еще у зимовья. Второй, – когда Аптекарь наставил на него пистолет. Когда же Серый впился в горло Аптекарю, Донской очнулся. Химик так и не смог выстрелить: пес намертво сомкнул челюсти на его горле…

Вертолет улетел без химика. Летчики хотели подождать Аптекаря, но губошлепы закатили истерику. Пришлось срочно поднимать машину в воздух. Телохранителям же было по большому счету наплевать на Аптекаря. На его счет хозяин не давал им никаких указаний…

Донской вспомнил свою палату, то, как пробуждался лишь на несколько минут и ему делали укол или ставили капельницу. Он помнил нервные руки лечащего врача и его глумливую улыбочку. И еще он помнил молодую женщину, которая не отходила от его постели. Всякий раз, когда он просыпался, его взгляд встречался с ее то грустными, то лихорадочно сверкающими глазами. Она молчала и улыбалась, когда прикасалась к его лбу своей прохладной ладонью.

Ее звали Вероника. Однажды она показала ему раковину. Глеб подумал, что женщина хочет подарить ее. «Это мне? Спасибо!» – сказал он и потянулся к раковине, но Вероника нахмурилась и спрятала раковину обратно в карман. Эта женщина говорила ему, что когда-то они были знакомы. Глеб силился вспомнить, где и когда, но так и не вспомнил…

А потом лечащий врач начал колоть ему какое-то новое лекарство, и Глеб сделался ко всему равнодушным. Его сознание начало давать сбои. И тут в борьбу за него вступила Вероника. Однажды она предупредила, чтобы он ни в коем случае не пил тех таблеток, которые давал ему лечащий врач. Она почему-то называла врача Аптекарем. Несколько дней назад Веронике удалось заменить ампулы с «химией» на обычную глюкозу. И чтобы Аптекарь ни о чем не догадался, Донскому следовало имитировать прогрессирующее сумасшествие.

Глеб туго соображал, к тому же воля его была ослаблена вмешательством Аптекаря, и все же он нашел в себе силы последовать ее советам. Вероника продолжала чутко стеречь его, не позволяя Аптекарю оставаться наедине с больным…

Донской ясно вспомнил свою последнюю встречу с ней, когда Вероника бросилась в палате на Аптекаря с кулаками. Обычно улыбчивый Аптекарь не сдержался, обозвал Веронику наркоманкой, а потом и вовсе шлюхой.

Пока стоял крик, женщина – Донской это отлично видел, а Аптекарь нет! – поменяла шприцы: тот, который предназначался ему, оказался у Вероники. Она туг же ввела иглу себе в вену и, закусив губы, выскочила из палаты.

Аптекарь, едва не сломав иглу, ввел Глебу какую-то адскую жидкость, предназначенную Веронике.

После укола пространство поплыло в сторону; краски усилились, а предметы увеличились в размерах и сделались осязаемыми на расстоянии. Когда же рядом с ним на тумбочке появилась огромная красная жаба, смотревшая на него огненными глазами, Донской испугался. Начались ужасы: появились трехметровые громилы без лбов с мохнатыми, доходящими до пола руками. Донскому хотелось спрятаться, забиться в щель, но белые скорпионы, светящиеся, как снег на вершинах, кишели у него под ногами… Гигантские слоны – черные и обросшие длинной шерстью – гулко, как пароходы, трубили в небо…

Галлюцинации продолжались до вечера. Только в сумерках, по дороге к зимовью, наркотическое опьянение начало ослабевать…

А теперь он шел на Объект, чтобы найти Веронику. Он до сих пор не мог понять, ради чего его спасали и выхаживали как ребенка. Вероника сказала, что они были двадцать лет назад знакомы. Но двадцать лет назад он не знал женщины по имени Вероника…

Стоп!

Ведь тогда она была еще… маленькой девочкой!

Донской вспомнил, как когда-то подарил маленькой девочке раковину, и вдруг вспомнил все: прошлая жизнь ворвалась в него и затопила до краев. Бредущий среди обгоревших руин человек с распухшим лицом вновь был Глебом Донским.

Тлеющий город остывал на морозном ветру. Поверженный огнем, он лежал в черных руинах, ощетинившись обломками бетона и прутьями арматуры. Увы, монстр так и не стал птицей Феникс, не смог подняться из пепла, и обугленные кости его заносил снег.

На одной из площадей Буферной зоны толпились люди. Около двухсот человек – все, что осталось от населения Объекта. Среди полураздетых обывателей мелькали пятнистые комбинезоны охранников. Здесь больше никто не командовал и не следил за режимом. Беда уравняла всех.

Когда-то все они были в состоянии вражды друг с другом. Режим будил в них зверей, в зависимости от обстоятельств объединяя то в хищную стаю, то в блеющее стадо. Но режим пал, стая рассеялась, и покорно идущее на бойню стадо остановилось у ворот скотобойни. Огонь выжег из них зверей. Они вновь ощущали себя людьми. Из них вдруг вышел страх, и они увидели, что и у соседа человеческое лицо…

На площади сейчас обсуждался вопрос: куда идти погорельцам, ведь на Объекте не осталось ни одного целого здания. Можно было, конечно, перезимовать в подземных каналах, но там, кажется, до сих пор бушевало пламя. И самое главное: Жемчужина частично ушла под землю. В результате подземного пожара свод туннелей оттаял и не выдержал давления железобетонной громады.

Земля больше не держала на себе монстра; породы раздвигались под ним, чтобы поглотить и переплавить в атомной печи…

Часть погорельцев настаивала на том, чтобы немедленно идти в Поселок. Но кто-то предупредил, что и Поселок на грани вымирания: аэродром разрушен, да и топливо, которое поступало туда с Объекта, на исходе. Нет, в Поселок их не пустят. Зомби наверняка выставят на подходе кордоны и пристрелят любого. Все понимали, что поселковые не захотят делиться с ними теплом и продовольствием…

Глеб смотрел на выступающего. Это был майор, вместе с которым его когда-то вели к затопленной шахте расстреливать. Возле майора стоял толстяк – кажется, тот самый Андрей. Андреевич, который встретил его на аэродроме в Поселке.

Богданов говорил, что город уничтожил Блюм, что по его приказу Объект сначала заминировали, а потом раздали населению бочки с соляркой. Он говорил, что жители Объекта были обречены. Недаром же сюда приглашали только одиноких специалистов, чтобы потом их некому было искать.

Наконец он сказал, что у жителей Объекта остался один выход – добраться до железной дороги в трехстах пятидесяти километрах от Объекта, и нужно готовиться к длительному переходу через заснеженную тундру…

Народ стал разбредаться с площади в поисках одежды и хоть какой-нибудь еды. На пепелище продовольственного склада из-под дымящихся углей можно было откопать консервные банки… Раздевали и складывали в придорожные канавы мертвецов, а их одежду натягивали на себя…

Серый опять исчез, а навстречу Глебу шел Бармин, улыбающийся беззубым ртом, и еще кто-то очень знакомый.

Вместе с Барминым… шел Томилин, тот самый Юрий Сергеевич, на поиски которого он когда-то прилетел сюда и прах которого обещал привезти его матери.

Донской обнял Бармина, потом Томилина.

– Нина Петровна хотела, чтобы я привез ей урну с твоим прахом, – сказал он брату. – Ты не против, если я привезу ей тебя живого?

– Значит, ты знал, что я здесь? – спросил Томилин, разглядывая ссадины на лице Донского.

– Догадывался. Особенно после того как профессор Барский пытался доказать мне, что ты мертв.

– Это Барский… – начал Томилин.

– Я все знаю, – не дал ему закончить Глеб. – Они убили Валеру Бандита после того вечера в чебуречной. Ведь это он был с тобой?

– Да. И еще Блюм с Барским.

– Верно. Вместо тебя они подсунули тело Бандита и быстренько кремировали труп. У них там, в Москве, серьезная компания. Если бы я в последний момент не пересел из самолета в самолет, ты бы меня не увидел.

– Однако ты живучий! – улыбнулся Томилин.

– У меня не было иного выхода. Я же дал слово твоей маме!

Между Томилиным и Донским встал Бармин.

– Ну, братья, счастливо добраться до Материка! – сказал он.

– Разве ты не с нами? – удивился Донской.

– Нет. Я там уже был. Не получилось. Похоже, у меня аллергия к цивилизации! Ничего, здесь воздух почище, да и людей поменьше. Вот, идем вместе с Эдиком, – Бармин показал на Артиста, сосредоточенно трущего рукавом закопченную консервную банку, – в тундру. У него там избушка на курьих ножках. Перезимуем, а дальше решим: там оставаться или…

– Брось, Гена! Идем с нами. Или ты не веришь, что дойдем? – Донской легонько ткнул его кулаком в грудь.

– Да я не о том! Не смогу я там… Там народец какой-то озверелый: глаза оловянные, оскал хищный. Нет, не пойду… Вот Эдик – бомж и бывший артист – все к морю теплому рвался. Жить без жаркого солнца и аплодисментов не мог! А когда узнал, что я остаюсь, обрадовался. Говорит, что я у него камень с души снял. Человек не хочет больше играть, и это признак здоровья. А на Материке нельзя не играть. Так устроен цивилизованный мир. Душит он человека, давит. Жаль, если однажды и вас…

48

– Мой главный принцип – предоставить людям максимум свободы! Дать выход всему, что в них томится и, так сказать, саднит психику! – разглагольствовал Илья Борисович перед посмеивающимся Борисом Алексеевичем и Виктором Кротовым. Все трое сидели в каюте, приготовленной на ледоколе специально для Блюма. Илья Борисович представил их капитану судна как своих компаньонов. Они уже успели распить бутылку водки. – Вот именно психику! Если их всю жизнь держать взаперти в каменном мешке предрассудков, они непременно спятят! А на Объекте каждый был собою: шахтер трудился в шахте, литейщик – у печи…

– … а вертухай на вышке! – иронически заметил подполковник.

– Конечно! – воскликнул Блюм. – А где ж ему еще быть, если он только и умеет, что смотреть в оба да стрелять?! Моя система работает безотказно: хочешь носить костюм и сорочку с галстуком – носи. Хочешь ходить голым – пожалуйста. Зато у меня каждый – личность! В этом смысл Нового порядка, Нового времени, если хотите! Человек должен наконец понять, что он и есть божество – последняя ин. станция во вселенной. Вы спросите меня, а как же Творец? Наш пресловутый Создатель?! А человек и есть творец! Он и есть создатель! Жизнь лежит у него под ногами, как падаль. Так возьми эту жизнь в руки и сделай из нее, что тебе угодно. Выжимай из нее сок и наслаждайся! Мне можно возразить: а как же совесть, обязанности перед обществом, рамки существующих законов и прочие путы?.. Да, все так… Смысл прогресса и заключается в том, что человек когда-нибудь разорвет эти путы. Путь цивилизации – это путь богоборчества. Но ради чего, спросите вы? А ради того, чтобы осознать себя божеством. Прошлое осталось за Богочеловеком, будущее принадлежит человекобогу! – Илья Борисович захлебывался от восторга.

– Если вашим людям дать ту свободу, о которой вы говорите, они съедят вас, – сказал подполковник. – Не поэтому ли вы держали их за колючей проволокой под присмотром целой своры автоматчиков?

– Вот вы опять смеетесь, дорогой Борис Алексеевич, – с грустной улыбкой продолжал Блюм. – А я ведь серьезно. Да, пусть я мечтатель и неисправимый оптимист, но я еще построю город, в котором будет действовать закон абсолютной свободы!

– Вы хотели сказать вседозволенности?

– Ну, если хотите, называйте это так. Все социальные химеры отменяются. Семья, брак, долг, обязанности, моральные устои – дурман, лицемерие и больше ничего. Не надо никаких религий, кроме полной и бесконечной свободы: делаю, что хочу. Хочу живу, хочу пускаю себе пулю в лоб, и вы не имеете права хватать меня за руку! – Блюм победоносно сверкнул глазами.

– Но если я все же хочу схватить вас за руку? Ведь я свободен делать то, что хочу!

– Ах, опять вы со своей логикой! – засмеялся Блюм. – Я поэт и не могу мыслить так, как мыслите все вы, прагматики! Лучше представьте себе общество, которым правит одна свобода, полная и бесконечная. Знаете, как это называется?

– Знаю. Предаст же брат брата на смерть, и отец детей, и восстанут дети на родителей, и умертвят их, – процитировал Борис Алексеевич. – Последние времена это называется.

– Ого! – воскликнул Блюм. – Вы и в Писании начитаны!

В каюту кто-то стучался. Витек встал с диванчика и распахнул дверь.

– Илья Борисович! – В дверном проеме возникла испуганная физиономия буфетчика. – Вас там зовут!

– Где там? – рявкнул Блюм и подмигнул подполковнику.

– Да над нами вертак кружит, летчик садиться собрался. А куда садиться, если площадка занята?! Поднимитесь на мостик, капитан хочет посоветоваться с вами.

– Вертак?! – Блюм хлопнул себя ладонью по лбу. – Ах да! Мы ведь прилетели сюда не на той машине. Я обещал этим людям взять их с собой! – Он посмотрел на подполковника. – Ну как, будем отсылать их назад?

Вертолет завис над кормовой палубой.

Губошлепы требовали немедленно посадить машину на палубу и наконец избавить их от вибрации, холода и нервотрепки. Молодые люди словно не понимали, что, как только машина снизится до уровня снастей, она тут же заденет винтом мачту или надстройку – и все они покойники.

Посадка отменялась. Топлива оставалось только до берега. Но губошлепы вопили, как недорезанные поросята. Да и телохранители были не прочь завалиться спать в теплой каюте. На палубу ледокола сбросили записку, в которой губошлепы умоляли Илью Борисовича взять их с собой…

Блюм стоял на палубе, свистел и весело размахивал руками, словно гонял голубей. Дверь вертолета открылась, и оттуда вывалилась лестница. Ее конец не доставал до крыши надстройки всего каких-то трех-пяти метров. Спуститься ниже вертолетчики побаивались.

– Надеюсь, мы договорились, – начал вполголоса Борис Алексеевич, – и вы, Илья Борисович, не станете делать глупостей? Знаете, лучше не надо! Можете все испортить!

– Зря вы меня обижаете! – всплеснул руками Блюм. – Вот я знаю вас всего ничего, а вы для меня стали как родной сын! – проворковал он, глядя на подполковника блестящими спелыми маслинами.

Илья Борисович бегал и взмахами рук приглашал пассажиров вертолета на палубу. На лестнице появились молодые люди. Вцепившись в металлические ступени, они орали от ужаса. Тот, кто спускался первым, страшно трусил, а тот, кто был над ним, бил его подошвой ботинка по макушке…

Ледокол болтало. Ветер раскачивал лестницу. Попасть точно на крышу рулевой рубки было совсем нелегко.

Лестница раскачивалась, как трапеция под куполом цирка. Молодой человек закрыл глаза и разжал руки. Его вялое тело просвистело в сантиметрах от борта ледокола и плюхнулось в воду. Все бросились к борту в надежде увидеть барахтающегося человека, но тот так и не вынырнул на поверхность.

Второй губошлеп не стал испытывать судьбу. Намертво цепляясь в перекладины лестницы, он стал карабкаться назад: вертолет, взявший курс к берегу, набирал скорость. Летчики боялись не дотянуть до суши.

– Жаль паренька! – воскликнул Блюм и взял стоящего у борта Бориса Алексеевича под локоть. – Выходит, не судьба ему плыть с нами! Но вернемся к нашим баранам! Значит, вы не верите в Новый порядок, то есть в абсолютную свободу?..

49

Люди постепенно освоились на пепелищах; почти каждый запасся едой и кое-какими вещами в дорогу. Ими командовал Богданов. Даже пятнистые сразу же почувствовали в нем лидера. Те, кому из них дорога на Материк была заказана, потихоньку исчезли с Объекта. Встреча с законом не входила в их планы. Но среди охранников были и наемники, на которых не висело никакого криминала. Они, как и простые обыватели, были заинтересованы в том, чтобы побыстрее добраться до цивилизации.

Донской искал Веронику. Хотелось верить, что она не погибла в огне. Томилин был рядом с братом. Попадавшиеся им навстречу люди с интересом смотрели на них и даже спрашивали, кого они ищут.

– Вкатала себе пару кубов и отправилась в соседнюю галактику! – весело скалясь, сказал им один парень, повстречавшийся им у Жемчужины. – Зря, ребята, ищете! Сгорела Пантера! Как пить дать превратилась в головешку! А туда не ходите, там паленым мясом пахнет и живых никого уже нет…

Донской угрюмо смотрел на развалины Жемчужины, на огромный провал, из которого вырывалось пламя и валил едкий дым.

– Кажется, лаборатория Аптекаря горит! – сказал, усмехнувшись, Томилин. – Я после его укола месяц отходил. Блюм спас: я наплел ему, что нашел еще одно рудное тело…

По улице Буферной зоны женщина вела за руку мужчину. Мужчина озирался по сторонам, смешно поворачиваясь всем корпусом, и шагал, неуверенно выбрасывая впереди себя длинные худые ноги. Попадавшиеся навстречу им люди сторонились и потом долго смотрели вслед. У женщины было болезненно серое лицо, она разговаривала сама с собой, иногда с вымученной улыбкой поглядывая на спутника.

Мужчине явно не хотелось идти дальше, но женщина тянула его за собой и говорила что-то ободряющее.

Наконец они вышли на площадь. И тут их увидели столпившиеся здесь люди. Увидели и замерли. Женщина растерянно смотрела на обывателей, а ее спутник ссутулился и спрятался ей за спину.

По-бабьи резкий крик всколыхнул толпу. Андрей Андреевич, одетый как полярник, в десяти шагах от себя увидел упыря! Того самого людоеда, который собирался перерезать ему глотку.

– Это он! Убийца! – пронзительно вопил Андрей Андреевич.

Немой стремительно пошел прочь. Он сделал свое дело: привел эту женщину к людям. Теперь он спешил к себе под землю.

Андрей Андреевич с вытаращенными глазами метался по площади. Хватая людей за грудки, он молил их догнать циклопа и разорвать его на части. Да-да, непременно разорвать на части, пока он… не разорвал их всех! Андрея Андреевича убеждали, что Немой больше не опасен…

По-детски доверчиво улыбаясь, Вероника робко шла вперед. Погорельцы расступались перед ней. Неподалеку стоял студент Глеб Донской и удивленно смотрел на нее.

Вероника не знала, что ей сейчас надо говорить. У нее было лишь одно желание, чтобы Донской взял ее с собой.

– Я больше не раковина, – начала она, остановившись в шаге от Глеба, держась пальцами за виски. – Отец достал меня со дна моря и… Возьмите меня с собой! – Вероника с мольбой посмотрела на Глеба. – Я могу опять стать раковиной, только потом не забудьте меня достать…

Глеб смотрел в лицо Вероники. Взгляд ее рассеянно скользил, словно искал что-то, и вдруг устремлялся в небо. Тогда в ее глазах отражалось бледно-голубое небо… Тот последний укол превратил ее в маленькую девочку.

Донской схватил Веронику за плечи и, прижав к себе, зажмурился. Томилин положил свою тяжелую ладонь на вздрагивающее плечо брата.

Бармин и Эдик семенили по пустырю Промзоны, сгибаясь под тяжестью поклажи. Оба были навьючены мешками с консервными банками, как мулы. Артист радовался богатой добыче, лишь иногда позволяя себе поворчать.

– Хорошо хоть под землю лезть не придется! – воскликнул Артист. – А помнишь, как нас тут Немой сцапал?

– Да, он хотел тебе причинное место отстегнуть! И верно, зачем оно тебе?! – усмехнулся Бармин.

– А тебе, беззубый, он ногу чуть не отстрелил! – огрызнулся Эдик. – И правильно бы сделал. Я иногда так тебя ненавижу, так ненавижу! Вот честно, заехал бы тебе в морду, да воспитание не позволяет! Слишком я человечный!

– Успокойся, чревовещатель. Побереги силы. Нам еще знаешь сколько топать?!

– Да уж получше тебя знаю! Сказал бы спасибо, что беру тебя на постой. Делюсь душевным теплом! Экая ты все же скотина! Заставлял меня по норам ползать! Артиста в трубу загнал, как крысу!

– Да заткнись ты, артист погорелого театра. Лучше туда посмотри! – Бармин указал Эдику на дощатый домик, скрывавший спуск под землю.

– О, собачка! Милый Борман! – возопил Эдик, осклабившись. – Ты, конечно, думал, что она бросила меня? Нет, беззубый, таких, как я, не бросают! Смотри, водила, собака пришла к своему хозяину. И знаешь почему? Она боится оставлять меня в твоем обществе… Песик, родной, я здесь! – закричал он, сбрасывая с плеч мешок с консервами. – Я тебя прощаю, можешь вернуться! Я все забыл. Скорей ко мне!

Артист присел, ожидая, что собака сейчас же кинется к нему. Но пес не сдвинулся с места. Он сидел у входа в сарай и смотрел мимо.

– Ну хорошо! – крикнул Эдик. – Тогда я щас сам к тебе приду. Я не гордый…

Артист вприпрыжку побежал к собаке. Бармин наблюдал за ним. Метрах в пяти от пса Эдик остановился как вкопанный. Борман повернул голову… и угрожающе зарычал. Эдик опрометью бросился назад.

– Ну что, человечный человек, наложил в штаны? – спросил Бармин.

– Там этот, – начал Эдик шепотом, – с одним глазом лежит.

– Кто?!

– Дружок наш. Немой. Собачка его, – Эдик провел большим пальцем себе по горлу, – кажись, загрызла. Насмерть. Лежит в луже крови…

– Она к тебе не вернется, – сказал Бармин, глядя себе под ноги.

– Почему? – обиделся Артист. – Разве я ее не кормил? Неблагодарная тварь!

– Нет, Эдик. Собачка себе на уме. Еще не известно, кто кому в этой истории был нужен: нам собака или мы ей! Получается, что она решала здесь свои дела, и мы для нее были кем-то вроде союзников. Теперь война окончена, и союзники больше не нужны. Мы идем к себе, она – к себе. Не набивайся к ней в друзья! Как бы она… тебя не загрызла! Уж очень ты противный!

– Вот какой ты гад! – взвился Эдик, г– Вот какой негодяй! И правильно, что тебе выбили зубы! По заслугам! Уж я посмеюсь, когда мы дойдем до зимовья и я приготовлю отбивные из оленьей ноги. Очень хочется посмотреть, как ты будешь их жевать!

50

Ледокол плыл по открытой воде. Шестибалльный шторм валял его с боку на бок. Капитан и вахтенный штурман были спокойны: через несколько часов они должны были достичь ледяной кромки; там океан, скованный ледовым панцирем, уже не мог катать многометровые волны.

Вертолет был надежно закреплен на вертолетной площадке.

Свободный от вахты народ предавался зеленому змию в своих каютах.

С прибытием на судно Блюма члены экипажа вздохнули с облегчением. Впереди был порт, город, твердая земля, ресторан, женщины… Многодневная болтанка на рейде вымотала всех.

– Надо бы приглядывать за Ильей, – сказал вполголоса Кротов Борису Алексеевичу, когда Илья Борисович в кальсонах и тельнике выскочил в коридор. – Этот жук может и улететь. Ведь ящики-то в вертаке остались!

– Не улетит. Отсюда до людей не долететь. Горючки не хватит. Да и погода – сам видишь!

– Да нет, здесь вдоль побережья всяких военных объектов понатыкано. У них там и горючка, и жратва имеется. Я был на мостике, смотрел: если улетать, то сейчас самое время. Может, сорвемся, пока Блюм разглагольствует? Ведь вы – военный! Вас там примут, и горючки дадут. А оттуда можно и за кордон перекинуться! – Кротов смотрел на Бориса Алексеевича с лукавой усмешкой.

– У вас, Кротов, размах резидента вражеской разведки. С чего вы взяли, что я рвану с земли обетованной в волчий мир капитала? – пряча улыбку, спросил подполковник.

– А разве наш не волчий?

– Отставить. С Блюма глаз не спускать. Кстати, где он?

– Пописать вышел!

– Ладно, я схожу к вертолетчикам. Час назад эти ребята спали без задних ног. А ты проверь туалеты. Не мог же он в одних кальсонах драпануть!

Борис Алексеевич подошел к каюте, где спали летчики. Оттуда доносился богатырский храп. Подполковник усмехнулся и пошел было назад, но решил вернуться. Храп храпом, но хорошо бы и…

Подполковник постучал в дверь каюты. Храп не прекратился. Тогда он повернул дверную ручку. С нижней койки из-за шторки высовывалась рука храпуна. На верхней койке было тихо. Подполковник отодвинул край шторки и увидел спящего: завернувшись в два одеяла, он лежал в спортивной шапке. Лица спящего не было видно.

«Странные эти летуны. Спят как эскимосы!» – подумал подполковник и, подойдя к изголовью, тронул летчика за голову.

И тут голова… отвалилась.

В вязаной шапке оказалось полотенце. Борис Алексеевич рывком распахнул шторки нижней койки и увидел там пьяного буфетчика, в одних трусах растянувшегося поверх смятого одеяла.

Перепрыгивая через ступеньки, подполковник летел на кормовую палубу. С силой распахнув дверь, он увидел, что вертолет уже раскрутил пропеллер и пробует оторваться…

Метрах в двадцати от вертолета стоял Витек Кротов и смотрел на иллюминаторы. Ему показалось, что Илья Борисович весело машет ему оттуда.

– Блюм кинул нас! Я же предупреждал! – крикнул он подбежавшему подполковнику, с трудом удерживающему равновесие на шаткой палубе.

В этот момент вертолет оторвался от площадки и ушел в сторону.

– Ложись! – крикнул Борис Алексеевич и опрокинул Витька на мокрую палубу.

И тут же раздался взрыв. Пламя вспыхнуло под брюхом вертолета и накренило его набок. Пропеллер заработал своими ножами в вертикальной плоскости, как циркульная пила, с бенгальскими искрами срезав кормовые ограждения и выносные штанги. Через мгновение он рухнул в пенистый шлейф, оставляемый винтами судна, подняв напоследок многометровый столб водяной пыли и пара.

Подполковник и Кротов подбежали к корме. Машина камнем пошла на дно, раздвигая свинцовую толщу все еще работающим винтом.

За катастрофой наблюдал из рулевой рубки вахтенный штурман, припав лбом к стеклу. Штурман был после двух стаканов и посчитал, что на корме крутят какое-то американское кино.

– Куда это он? – глупо хлопая глазами, спросил Витек.

– Как куда?! На заданную глубину! Правда, без перископа. «Ступай, отравленная сталь, по назначенью!» – философски констатировал Борис Алексеевич.

– Миллионы баксов в тину! – прошептал Витек.

– Думаю, миллиарды… Ведь предупреждал его, чтобы никаких фокусов! Не поверил, мечтатель. Жаль…

– А с чего это он вдруг рванул?

– Ничего особенного. Граната на веревочке. Старо, как мир! Ладно, Витя, пойдем пить водку. Нам покойник, кажется, ящик смирновской завещал…

По заснеженному полю двигалась колонна людей. Одетые, как французы в восемьсот двенадцатом, они брели, неся на себе нехитрый скарб. С высоты какого-нибудь АН-2 колонна напоминала извилистую змею, ползущую по руслу замерзшей реки. Боясь отбиться от стада и потеряться, погорельцы жались друг к другу, но полярный ветер втирался между ними, надсадно свистел в уши и без устали нашептывал какое-то вранье.

Эйфория свободы пропала. Остались сотни километров пути домой. Никто из людей не знал, когда они увидят города и деревья, но каждый был уверен, что непременно увидит. Ради этого они выжили. И теперь готовы были идти по заснеженной пустыне весь остаток жизни, лишь бы напоследок оказаться на планете людей.

Глеб крепко держал Веронику за руку, заслоняя ее от порывов ветра и поправляя сбившийся на шее платок. Хотелось надеяться, что там, где они остановятся, где будет только море и звезды, она наконец забудет все, и можно будет попробовать начать жизнь сначала.

51

В шкиперке плывущего среди льдов судна, на ящиках с продуктом сидел Илья Борисович Блюм. Кутаясь в брезентовый плащ боцмана, он трясся от холода, но улыбался. Терпеть оставалось совсем немного, какую-то неделю. А там…

FB2 document info

Document ID: fb42b122-7b52-4538-bdef-4fb271fc4c4f

Document version: 1

Document creation date: 2003-06-24

Created using: FB Tools software

OCR Source: OCR by Ksu Datch

Document authors :

- Black Jack

Source URLs :

- http://leoslibrary.on.to/

About

This book was generated by Lord KiRon's FB2EPUB converter version 1.0.45.0.

Эта книга создана при помощи конвертера FB2EPUB версии 1.0.45.0 написанного Lord KiRon.

http://www.fb2epub.net

https://code.google.com/p/fb2epub/

Table of Contents

Книга первая БЛАЖЕННЫ МЕРТВЫЕ

Книга вторая ЦАРСКАЯ ОХОТА

Книга третья ВЛАСТЬ ЗВЕРЯ