Сочинения

Иван Никитин

Никитин Иван

Сочинения

ИВАН САВВИЧ НИКИТИН

Сочинения

В настоящее издание "Сочинений" входят все стихотворения и поэмы И. С. Никитина (182, - 1861), автобиографическая повесть "Дневник семинариста" и избранные письма.

СОДЕРЖАНИЕ

О. Г. Ласунский. И. С. Никитин

СТИХОТВОРЕНИЯ

"Тихо ночь ложится..."

Весна в степи

Поле...

Монастырь

Лес

Н. Д...

"Присутствие непостижимой силы..."

Грусть старика...

Мрамор.

"Еще один потухший день..."...

Тишина ночи

Клеветникам

Похороны

Перемена

Дума..

"Бегут часы, недели и года..."...

Уединение .

"Когда, мой друг, в часы одушевленья..."

"Уж и как же ты..."

Жизнь.

Воспоминание о детстве.

"Когда Невы, окованной гранитом...".

"Помоги ты мне...".

Могила.

Отъезд .

"Не плачь, мой друг! Есть много муки..."

Вечность

Небо.

"Что счастье? - бред воображенья..."

Ночь на берегу моря.

Дуб.

Тайное горе

Вечер .

Ключ.

Ночь.

"Как мне легко, как счастлив я в тот миг..."

Поэту ("Нет, ты фигляр, а не певец...")

"Когда закат прощальными лучами..."

"Когда один, в минуты размышленья..."

"Па западе солнце пылает...".

Дитяти

Юг и Север

Русь.

Молитва.

"Вечер ясен и тих...".

"Бывают светлые мгновенья..."

"Суровый холод жизни строгой...".

Развалины

Кладбище

Певцу .

Степная дорога ,

Художнику

"Не повторяй холодной укоризны...".

Засохшая береза.

"Привет мой вам, угрюмый мрак ночей..."

Жизнь и смерть.

Успокоение...

"С тех пор как мир наш необъятный..."

Новый завет...

Молитва дитяти.

"О, сколько раз я проклинал...".

Мщение.

"Я помню счастливые годы..."

"С суровой долею я рано подружился..."

Поэту ("Не говори, что жизнь ничтожна...")

Песня ("Зашумела, разгулялась.,.").

Война за веру..

Старик нругоженец

Зимняя ночь в деревне..

Наследство..

"Не вини одинокую долю...".

"Наскучив роскошью блистательных забав..."

Нужда

Моление о чаше.

Сладость молитвы

Ночлег извозчиков

Новая борьба

Ссора.

Измена...

Жена ямщика

Утро на берегу озера..

Упрямый отец.

Три встречи

"Село замолчало; безлюдны дороги...".

"Ах! признаюся, воля ваша..."

"Не широк мой двор..."..

С. В. Чистяковой.

Купец на пчельнике...

Вечер после дождя

Донцам.

Неудачная присуха

Старый мельник.

"Подле реки одиноко стою я под тенью ракиты..."

Бурлак.

Лесник и его внук

"Полно, степь моя, спать беспробудно...".

Буря.

"Подула непогодушка с родной моей сторонушки..."

Порча (Болесть).

Бобыль

Рассказ ямщика.

Утро

Встреча зимы

"Уж как был молодец...".

Внезапное горе.

Рассказ крестьянки...

Черемуха .

"Уж не я ли тебя, милая, упрашивал...".

"Сибирь!.. Напишешь это слово..."..

"За какую ж вину и беду...".

"Пошутила я - и другу слово молвила...".

"Взгляни: небесный свод безоблачен над нами..."

Уличная встреча.

"Погуляла вода..."

"Над светлым озером пурпуровой зари...".

Елка

Друг (Степь)..

Слепой гусляр. ,.,

(П. И. Савостьянову)

В лесу (После выздоровления)"

"Отвяжися, тоска...".

19 октября

Дележ

"Над полями вечерняя зорька горит..." .

"Не смейся, родимый кормилец!.."

Выезд троечника.

Последнее свиданье.

Музыка леса...

"Затеплились звезды одна за другою

На взятие Карса.

Песня ("Ковыль, моя травушка, ковыль бесприютная,.")

Новая утрата..

Николаю Ивановичу Второву.

Рассказ моего знакомого...

"У кого нет думы...".

"Помню я: бывало, няня...".

(В альбом Н. В. Плотниковой)

(В альбом М. И. Жюно)...

"Чуть сошлись мы - друг друга узнали..."

"День и ночь с тобой жду встречи..."...

Пахарь...

В саду

(Н. В. Плотниковой).

Сплетня.

"Рассыпались звезды, дрожат и горят...".

Гнездо ласточки.

fH. И. Второву) ("Ну вот, я дождался рассвета...")

"С кем теперь мне сидеть

Певице.

"Полночь. Темно в горенке

(Н. И. Второву) ("Из библиотеки старинной...")

Староста

"Первый гром прогремел. Яркий блеск в синеве..."

"Медленно движется время

Лампадка

"Смеркает день. В бору темнеет...".

"Светит месяц в окна..."

"Покой мне нужен. Грудь болит...".

Соха...

"Ах ты, бедность горемычная...".

Удаль и забота

Бесталанная доля..

"Незаменимая, бесценная утрата!.."

Разговоры

Нищий , ,.

Деревенский бедняк.

Тоска .

{Из записки).

Ночлег в деревне...

Дедушка..

Пряха .

"Постыдно гибнет наше время...".

"Тяжкий крест несем мы, братья..."

"Падет презренное тиранство..." .

"Ах, прости, святой угодник!.."..

Дачная жизнь

"В синем небе плывут над полями..."

"Ярко звезд мерцанье..."

"В чистом поле тень шагает..."...

"Детство веселое, детские грезы...".

"Ехал из ярмарки ухарь-купец...".

Мертвое тело.

{В альбом Е. А. Плотниковой)...

(В альбом А. Н. О - вой)

"В небе радуга сияет..."

"В темной чаще замолк соловей..."

"Помнишь? - с алыми краями..." .

Горькие слезы.

"Мне, видно, нет другой дороги...".

"Ах, у радости быстрые крылья..." .

"Опять знакомые виденья!.."

Песня бобыля.

"Ноет сердце мое от забот и кручин...".

"Средь жизни пошлой, грустной и бесплодной..."

Филантроп.

Старый слуга

"Живая речь, живые звуки..." ,

"Перестань, милый друг, свое сердце пугать..."

"И дождь и ветер. Ночь темна...".

Могила дитяти

"Я рад молчать о горе старом..."..

"Обличитель чужого разврата..."..

(М. Ф. Де-Пуле) ("Mem Freund, от тоски изнываю...")

(М. Ф. Де-Пуле) ("Брожу ли я вдоль улиц шумных...")

"Теперь мы вышли на дорогу..." ,.

"Бедная молодость, дни невеселые...".

"За прялкою баба в поняве сидит..."

Портной .

"Вырыта заступом яма глубокая..."

Поминки

На пепелище.

Мать и дочь.

Погост..

Жизнь..

Собрату..

Хозяин..

(Н. А. Матвеевой) ("На лицо твое солнечный свет

упадал...").".

(Н. А. Матвеевой) ("Я вас не смею раздражать...")

Исповедь..

Порывы..

поэмы

Кулак . .

Тарас...

Поездка па хутор (Отрывок из поэмы "Городской голова") ,

ПРОЗА

Дневник семинариста

ПИСЬМА

1853

Ф. А. Кони. 6 ноября

В. А. Средину. 12 ноября

1854

Д. Н. Толстому. 5 апреля

Н. И. Второву [11 июня - 15 июля].

Н. И. Второву. И августа

А. Н. Майкову. 23 августа

1855

А. Н. Майкову. 17 января

А. А. Краевскому. 21 февраля...

Н. И. Второву. 13 марта

Н. И. Второву. 23 июня.

1850

Н. И. Второву. 2, марта

А. Н. Майкову. 25 марта.

И. И. и А. И. Брюхановым. 10 апреля

А. А. Краевскому. 20 августа...

А. У. Порецкому. 20 августа...

1857

Н. И. Второву. 15 июля.

Н. И. Второву. 2 августа.

К. О. Александрову-Дольнику. 9 сентября

Н. И. Второву. 20 сентября

Н. И. Второву. 25 ноября...

1857-1858

Неизвестному. [1857 - 1858]

1858

A. Н. Майкову. 3 марта.

B. И. Плотникову. 10 марта

Н. И. Второву. 2, марта.

Н. И. Второву. 1, апреля.

Н. И. Второву. 27 июня

Н. И. Второву. 19 сентября

Н. И. Второву. 6 октября.

Н. И. Второву. 20 октября

И. А. Придорогину. 20 октября..

Н. И. Второву и И. А. Прцдорогину. 27 октября

Н. И. Второву. 21 ноября.

В. А. Кокореву. [12 декабря]

1859

Н. И. Второву и И. А. Придорогину. 2 января

Н. И. Второву. 5 января.

Н. И. Второву. 19 января.

Н. И. Второву. 20 февраля

Н. И. Второву. 27 февраля.

Н. И, Второву. 6 марта ,...

И. И. Второву. 9 марта..

Ы. И. Второву. 3 апреля.

Н. И. Второву. 13 апреля.

Н. И. Второву. 8 мая...

Н. И. Второву. 22 июня.

Н. И. Второву. 6 июля..

Н. И. Второву. 20 июля.

Н. И. Второву. 21 августа

Н. И. Второву. 2, августа.

Н. И. Второву. 11 сентября

Н. И. Второву. 12 октября

Н. И. Второву. 26 октября.

Н. И. Второву. 13 ноября.

Н. И. Второву. 7 декабря.

И. И. Брюханову. 15 декабря.

1860

Н. И. Второву. , января.

Н. А. Матвеевой. 19 марта.

Н. И. Второву. 21 марта.

И. И. Брюханову. 13 апреля.

Н. И. Второву. 15 апреля

И. И. Брюханову. 10 мая.

Н. И. Второву. 13 июня.

М. Ф. Де-Пуле. 13 июня.

Н. И. Второву. 15 июля.

М. Ф. Де-Пуле. 15 августа

Н. И. Второву. 5 сентября

Н. И. Второву. 12 сентября

Н. И. Второву.11 ноября

Н. И. Второву. 26 декабря

Л. П. Блюммеру. [1860 г. конец - 1861 г., 12 марта]

1861

Л. П. Блюммеру. 6 января

И. И. Брюханову. 17 января.

Н. А. Матвеевой. 25 января

Н. И. Второву. 30 января.

П. М. Вицинскому. 3 февраля.

Н. А. Матвеевой. 10 февраля.

Н. А. Матвеевой. 17 февраля.

Н. А. Матвеевой. 25 февраля.

Н. А. Матвеевой. 10 марта

Н. И. Второву. 13 марта.

Н. А. Матвеевой. Март.

Н. А. Матвеевой. 27 марта

Н. И. Второву. 3 апреля

Р. И. Домбровскому. 5 апреля.

Н. А. Матвеевой. 19 апреля

Н. А. Матвеевой. 5 мая.

Н. А. Матвеевой. 26 мая

Н. А. Матвеевой. , июня

Н. А. Матвеевой. 23 июня

Н. А. Матвеевой. 7 июля.

М. Ф. Де-Пуле. 1 сентября

Л. П. Блюммеру. [1861].

Примечания.

И. С. НИКИТИН

В центре Воронежа, на месте прежней тихой окраины, посреди высоких современных домов, зажат уголок бывшего Митрофань-евского кладбища с двумя дорогими каждому русскому сердцу могилами. Есть особый печальный смысл в том, что А. В. Кольцов и И. С. Никитин похоронены рядом. В сознании многих поколений эти имена неразрывно связаны между собою. Поэтов роднит не только город, в котором они выросли, но и схожесть жизненной судьбы.

В герценовском мартирологе литературных жертв царизма значится только Кольцов. Но если бы "реестр каторги" был продолжен, туда неминуемо попал бы и другой воронежский стихотворец. Оба не дожили и до сорока лет. Обоих убила гнусная российская действительность.

Даже сам колорит образов у них близок.

Иль у сокола Крылья связаны, Иль пути ему Все заказаны? - восклицал темпераментный Кольцов, вся поэзия которого - порыв к свободному, соколиному полету.

Более сдержанный, замкнутый в себе, Никитин выражал свои чувства иносказательно:

На старом кургане, в широкой степи,

Прикованный сокол сидит на цепи.

Сидит он уж тысячу лет,

Все нет ему воли, все нет!

И грудь он когтями с досады терзает,

И каплями кровь из груди вытекает.

Летят в синеве облака,

А степь широка, широка...

Никитинский сокол из стихотворения "Хозяин" - удивительно емкий по смыслу образ. Комментаторы справедливо считают его символом угнетенной России, опутанной по рукам и ногам цепями рабства. Думается, можно иртолковать образ еще и как горестный автопортрет, как итог многолетних раздумий над участью писателя в крепостнической стране. Прикованный сокол это аллегорический намек на положение русских литераторов, это и сам Никитин, чей блистательный талант был придавлен, заземлен, скован суровыми условиями жизни.

* * *

В воронежском дворнике, который даже внешне, как свидетельствуют очевидцы, напоминал Шиллера, обитала на редкость цельная натура художника. В Никитине беспрерывно шла тяжелая, подчас изнурительная работа духа - по сравнению с нею заботы о постоялом дворе или книжной лавке казались пустяками.

"Памяти сильного человека" - так назвал Иван Бунин свою статью о Никитине (189,) и уже в заглавии приблизился к постижению сущности. Природа действительно наделила Никитина задатками сильной личности. Он немало сделал, но мог бы сделать еще больше! Подчиняясь грубому натиску повседневного быта, Никитин сознательно сузил спектр своих поэтических красок. Ему хотелось, как всякому художнику, обнять мыслью разнообразные проявления человеческого "я", но реальность толкала к темам о девочке-сироте, о грубых нравах извозчиков, о старике портном, который просит могильщика заранее выкопать яму, потому что больной дочери нечем будет потом платить. Ему хотелось уйти от тягостных кладбищенских мотивов, от навязчивых картин нищеты, но он не мог себе этого позволить. Слишком много видел со своего степного кургана зла, страданий и бед!

По никитинским стихам нельзя в полной мере представить человеческий облик автора. Со слов биографа М. Ф. Де-Пуле известно, например, что Никитин любил вращаться в обществе женщин и им нравился. Однако мы почти не найдем у поэта любовной лирики в ее чистом виде. В кругу приятелей Никитина знали как тонкого ценителя шутки, он и сам обладал чрезвычайно развитым чувством юмора, что отразилось на слоге его дружеской переписки. Но тщетны будут попытки отыскать в его произведениях даже намек на эту сторону его личности.

Зрелое творчество поэта отличается крайней степенью внутренней сосредоточенности, собранности. Никитин настойчиво сдерживал порывы своего чувства, боясь вырваться чересчур далеко 8а очерченные для себя эстетические границы. Он сложил, по сути дела, одну песню, выдержанную преимущественно в минорном тоне. Зато пропел ее широко и мощно. Горьким эхом отозвалась она в сердцах людей. Даже прикованный, даже с подрезанными крыльями, сокол оставался гордой и вольной птицей!

* * *

Истоки грустной никитинской интонации коренятся в самой биографии поэта. Иван Саввич Никитин (182, - 1861) родился в семье мелкого воронежского торговца. Безрадостны были его детство и юность. Он сам рассказал об этом в стихотворении "С суровой долею я рано подружился..." (ему автор придавал особое, программное значение, недаром оно открывает сборник 1859 г.):

Но все, что грязного е,сть в жизни самой бедной, - " И горе, и разгул, кровавый пот трудов, Порок и плач нужды, оборванной и бледной, Я видел вкруг себя с младенческих годов.

Он рано пристрастился к чтению, едва узнав от своего первого учителя, сапожника по профессии, что такое грамота. Еще раньше, когда летними ночами убегал к старику караульщику слушать сказки, полюбил природу. Она не только спасала юношу от постылой действительности, но и пробуждала дремавшую в нем потребность творчества.

Тернист путь Никитина к признанию. Мало кому из известных наших писателей довелось перенести столько нравственных терзаний, прежде чем утвердиться в себе.. Выросший в мещанском сословии, Никитин вынужден был долго таить от окружающих свою склонность к литературе, чтобы не стать предметом насмешек. Еще в 1849 году он отправил в "Воронежские губернские ведомости" два стихотворения, подписанные инициалами, и только неуверенность в собственных силах помешала тогда их опубликованию: сочинитель так и не откликнулся на призыв редакции раскрыть инкогнито. Четыре года носил Никитин в душе мучительное бремя сомнений и колебаний, прежде чем вновь рискнул подать о себе весть.

Посылая в ноябре 1853 года редактору "Губернских ведомостей" свои новые стихотворения, Никитин в сопроводительном письме говорит: "Я здешний мещанин. Не знаю, какая непостижимая сила влечет меня к искусству, в котором, может быть, я ничтожный ремесленник! Какая непонятная власть заставляет меня слагать задумчивую песнь в то время, когда горькая действительность окружает жалкою прозою мое одинокое, незавидное существование!.."

Эти строки стали почти крылаты, они фигурируют в любой работе о Никитине - в них с предельной откровенностью вуражен Драматизм положения, в котором находились русские литераторы, выходцы из социальных низов.

Собственную дорогу в поэзии Никитин обрел не сразу. Отсутствие упорядоченного образования, бессистемное знакомство с книгами - все это мало способствовало выработке самостоятельной эстетической системы. Ранний период творчества (первые дошедшие до нас стихи датированы 1849 г.), пора явного ученичества, проходит под знаком разнородных влияний. Избитые штампы отмершей романтической школы причудливо сочетаются с образами природы, в которых уже проглядывает будущий мастер пейзажа; элегиям с искусственным пафосом приходят на смену строки, дышащие подлинной болью за судьбу "меньшого брата". Никитин пытливо ищет свою тему и свой стиль, но пока их не находит. Он еще не видит предмет и смысл поэзии в изображении самой жизни.

Вот почему на первый сборник его стихотворений (вышедший в 1856 г.) "Современник" отняикнулся отрицательной статьей Н. Г. Чернышевского. При этом следует помнить, что критик не мог знать о том, что рукопись сборника пролежала у издателя почти два года и сам автор к моменту ее опубликования на многое в своем творчестве смотрел иными глазами. В художественном сознании Никитина происходят серьезные сдвиги; он начинает понимать, что пел отчасти с чужого голоса. Статья Чернышевского ускорила этот процесс поэтического самоопределения. С 1857 года для Никитина начинается новый, самый плодотворный этап творческой эволюции, прерванный лишь ранней смертью поэта.

"Современник" не остался равнодушным к дальнейшей судьбе воронежского стихотворца. В 1858 году Н. А. Добролюбов благожелательно встречает поэму "Кулак", в 1860 году печатает обширную рецензию на второй сборник стихотворений Никитина (1859), где отмечается, что "мысль поэта возмужала и образовалась, так что уже не нуждается во многих схоластических отвлеченностях, к которым прибегала прежде". За отдельными резкими оценками стоит заинтересованное отношение к Никитину, желание, чтобы тот навсегда избавился от порока подражательности. Добролюбов считал, что талант Никитина мог бы полностью развернуться на воспроизведении "уроков житейского опыта".

* * *

Печатным первенцем Никитина явилась знаменитая "Русь" (1853). И. А. Бунин вспоминает, как нравилось ему в детстве декламировать распевные никитинские стихи:

Под большим шатром

Голубых небес

Вижу - даль степей

Зеленеется.

И на гранях их,

Выше темных туч,

Цепи гор стоят

Великанами.

По степям в моря

Реки катятся,

И лежат пути

Во все стороны...

Действительно, когда читаешь "Русь" - особенно вслух, - обжигает душу ощущение кровной связи с каждой частичкой того великого целого, что зовется Россией. Удивительно, как сумел начинающий поэт столь вдохновенно пропеть гимн отчей земле! У Никитина есть немало замечательных строк о родине, которые хочется назвать не иначе как объяснением в любви, эта любовь заполнила все его существо. Кратки часы, когда удавалось усилием воли отвлечься от житейской мерзости, - но какой искренностью дышало тогда пламенное слово Никитина:

Глядишь вокруг - и на душе легко, И зреет мысль так вольно, широко, И сладко песнь в честь родины поется, И кровь кипит, и сердце гордо бьется, И с радостью внимаешь звуку слов: "Я Руси сын! здесь край моих отцов!"

Так пишет Никитин в раннем стихотворении "Юг и Север". Исследователи считают, что здесь заметно влияние лермонтовской "Родины". Оно коснулось чисто формальных сторон, отдельных образов - это правда! Конечно, по глубине и изяществу выражения идеи Никитину далеко до Лермонтова; в своих же помыслах они равны, потому что одинаково чисты.

Когда Никитин только начинал литературное поприще, его Русь, какой он ее изображал, отличалась книжностью. С годами образ России приобретал черты родимой степной стороны и даже конкретный облик "богоспасаемого града Воронежа", как он иногда писал.

Воронеж, воронежская земля - колыбель поэта. За свою недолгую жизнь он лишь однажды отлучился за пределы губернии, когда летом 1860 года совершил поездку в Москву и Петербург. Остальное время Никитин пребывал в городе или ближних уездах. Картины, которые он здесь наблюдал, давали обильный материал для широких художественных обобщений. Русь воронежская мало чем отличалась от Руси поволжской или сибирской. Из каждого уголка огромной империи слышен был стон задавленного нуждой мужика и горемыки ремесленника. Будучи воронежцем, поэт оставался подлинным сыном России.

Прославляя отчизну, Никитин никогда не впадал в "ура-патриотизм" казенного или славянофильского толка. Хотя у него и наберется несколько парадных стихотворений, созданных "к случаю" (вроде "На взятие Карса"), но они выглядят случайными. Да ш художественный смысл их чаще всего оказывается шире и долговечнее политической актуальности, связанной с Крымской кампанией или военными операциями на Кавказе.

Главное в никитинской поэзии - это преданность демократический идеалам, гуманизм поэта.

* * *

Перепечатывая "Русь", "Санкт-Петербургские ведомости" писали: "Неужели в г. Никитине суждено воскреснуть Кольцову?" Стихотворение в самом деле давало пищу для подобных прогнозов, но они осуществились не вполне. В творчестве Никитина своеобразно пересеклись лучшие отечественные традиции. Гражданственный пафос Рылеева, лермонтовская тяга к духовности, интерес Кольцова к простонародному быту дополнились современным воздействием обличительной некрасовской поэзии. Вместе с тем Никитин как художник не есть механическая сумма разнородных литературных традиций. Несмотря на перекличку мотивов и пользование сходными приемами, из Никитина выработался не слепой подражатель, но оригинальный мастер со своим кругом тем, со своими интонациями.

Никитин близок к Некрасову по свойствам таланта. В нем также соседствовали лирик, эпический рассказчик и, наконец, откровенный публицист. Иногда эти три стихии объединялись, но чаще существовали порознь, и для каждой из них имелся свой "континент". Лирический дар Никитина выявился преимущественно в стихотворениях о природе; как эпик он силен в сюжетных стихотворных новеллах из народной жизни. Публицистический элемент особенно заметен в антикрепостнических произведениях Никитина. И в каждой сфере он был своеобразен.

Со школьной поры нам памятны пейзажные зарисовки Никитина. Например, эта:

Звезды меркнут и гаснут.

В огне облака.

Белый пар по лугам расстилается.

По веркальной воде, по кудрям лозняка

От зари алый свет разливается.

Дремлет чуткий камыш.

Тишь - безлюдье вокруг,

Чуть приметна тропинка росистая.

Куст заденешь плечом - на лицо тебе вдруг

С листьев брызнет роса серебристая.

Михаила Исаковского изображение утра поразило. Горячий поклонник никитинской музы, он размышляет в статье "О предмете поэзии": "Но ведь я же это утро видел и сам. Почему же я не мог написать о нем столь же хорошо, столь же поэтически убедительно? Да потому, что не мог приподнять его. Оно для меня сливалось со всем остальным, что я считал неинтересным, и оно мне поэтому казалось не стоящим внимания. А вот нашелся человек, который как бы выделил это утро и приподнял его, и оно заиграло для меня всеми красками. Он как бы заново открыл для меня это утро..."

Стихотворения Никитина сулят проницательному читателю множество таких открытий.

Иван Бунин, сам тонкий, изысканный лирик, с восхищением писал О том, что в никитинских картинах природы "была та неуловимая художественная точность и свобода, та даже расстановка слов, тот выбор их, которыми руководствуется невольно только художник, энающий природу всем существом своим...".

Послушайте мелодию никитинского пейзажа:

В синем небе плывут над полями Облака с золотыми краями; Чуть заметен над лесом туман, Теплый вечер прозрачно-румян. ,

Вот уж веет прохладой ночною; Грезит колос над узкой межою; Месяц огненным шаром встает, Красным заревом лес обдает... Как музыкальны великолепно инструментованные стихи!

В синем небе плывут над полями Облака с золотыми краями...

Не правда ли, когда скандируешь эти строки, рождается особое ощущение воздушной легкости, как бы парения? Сознательный фонетический подбор звуков усиливает смысловую сторону.

Пейзаж у Никитина физически осязаем, он создается живыми, сочными мазками, а не призрачными полутонами, его легко перенести на холст живописца. В воображении, будто наяву, возникает таинственный лес, облитый ослепительным сиянием ночного светила. При своей внешней безыскусственности, никитинские метафоры достаточно насыщены энергией образности. Выразиться о летнем вечере "прозрачно-румян" способен только подлинный поэт. Валентин Катаев говорит, что обязан Никитину пониманием красоты русской природы, которую тот умел изображать так удивительно пластично.

Но сказать о никитинском пейзаже только то, что он воспроизведен кистью мастера, - значит, не сказать главного. Не очень приблизимся мы к истине, если отметим и такую любопытную подробность: в отличие от степняка Кольцова, Никитин, как истый горожанин, предпочитает полевому простору тенистый кров задумчивого леса или сада.

Главное - в другом, в совершенно особой роли природы для Никитина, литератора и человека.

Для него пейзажная лирика - нечто гораздо большее, чем просто поэтическая традиция.

Никитин не раз называл природу своим другом и наставником, Даже величал высоким титулом матери. Действительно, природа заменила ему и материнскую ласку, и советы учителей, она стала его нравственными университетами.

К пейзажным зарисовкам, особенно в начальный период творчества, Никитин обращался из необходимости противостоять убогой реальности, эстетически ее преодолевать. Позднее два состояния мира демонстративно сталкиваются друг с другом. "Посмотрите, как упоительно роскошна окружающая нас природа, - словно говорит поэт читателям, - и как убога человеческая жизнь! Неужели вы не замечаете оборванных мужиков, убитых несчастием вдов, ребятишек с сумой через плечо?" Проходит какое-то время, и - странное дело! - пейзаж, не исчезая вовсе, незаметно отступает в стихах на дальний план. Если взглянуть на никитинскую лирику последних двух-трех лет, то нетрудно убедиться, что на долю пейзажа приходятся теперь лишь скупые строки или реже - строфы. Для такого целеустремленного поэта, как Никитин, эту резкую метаморфозу вряд ли можно считать случайностью. Всегдашняя антитеза "природа" - "реальность" была сознательно решена им в пользу "реальности". Поток жизни со всеми ее противоречиями властно приковывал к себе взор художника.

* * *

Некоторые друзья и знакомые Никитина, например, А. П. Норд-штейн и ноэт Аполлон Майков, мечтали образовать из него певца вечной гармонии и умозрительных прелестей. Убежденные сторонники эстетской теории, они были бы рады увидеть в Никитине противовес "некрасовским едким сарказмам". Но столкнуть поэта в объятия "искусства ради искусства" не удалось. Благодарный за многое этим людям, Никитин тем не менее не пожелал подчиниться их влиянию.

Даже в короткий период сближения с Аполлоном Майковым Никитин не дал себя увлечь соблазнам камерной лирики. Чем дальше, тем полнее, безраздельнее господствует в его творчестве общественная проблематика. Из Никитина так и не состоялся ревнитель "чистого искусства". Зато состоялся художник, исповедующий активное вмешательство в социальные конфликты эпохи. Кульминацией драматической интонации, свойственной поэзии Никитина, стало его известное стихотворение:

Вырыта заступом яма глубокая, Жизнь невеселая, жизнь одинокая, Жизнь бесприютная, жизнь терпеливая, Жизнь, как осенняя ночь, молчаливая, Горько она, моя бедная, шла И, как степной огонек, замерла.

Какой скорбью надо было наполнить свою душу, чтобы излить-ев таким пронзительным надгробным плачем!

Главным героем никитинских произведений стал представитель народа: ямщик, портной, пряха, бурлак, городской ремесленник - их думы и нравы были хорошо знакомы автору. И, конечно, бедняк из бедняков, простой мужик, нашел в лице Никитина своего искреннего защитника. В превосходном стихотворении "Нищий", поль-вуясь приемом аллегории, поэт создает эпически монументальный, близкий к фольклорным канонам образ крестьянина-труженика:

Спит в лачужке, на грязной соломе,

Богатырь в безысходной беде,

Крепче камня в несносной истоме,

Крепче меди в кровавой нужде.

По смерть зерна он в землю бросает,

По смерть жнет, а нужда продает;

О нем облако слезы роняет,

Про тоску его буря поет.

В произведениях Никитина не только "кровавая нужда" и тоска бедняков, но даже - от всего этого - равнодушие к смерти. "Рад он жить, не прочь в могилу - в темный уголок..." - говорится об одном из героев.

Куда ни кинешь взор, всюду убогость - хоть плачь!

Душный воздух, дым лучины,

Под ногами сор,

Сор на лавках, паутины

По углам узор;

Закоптелые полати,

Черствый хлеб, вода,

Кашель пряхи, плач дитяти...

О, нужда, нужда!..

Обратите внимание: ни одного глагола! Сухое, безличное перечисление. И лишь в завершающем стихе - вскрик потрясенной души. Возможно, Никитин здесь пародически использовал ритмику в синтаксис фетовского "Шепот, робкое дыханье..."; но и тогда нельзя не признать за ним умения вызвать в сочувствующем сердце нужную реакцию.

Никитин искал наиболее надежные способы для достоверной передачи своих знаний о народе. Чтобы не быть заподозренным В произвольном сгущении красок, он стремился объективировать изображение, предоставлял слово самим героям. Между авторам читателей возникает посредник - рассказчик, которому, как очевидцу событий, больше доверия. Поэт сознательно подавлял в себе лирическое одушевление, намеренно ставил собственную личность в тень. В таких картинах с натуры слышится голос простолюдина, повествующего о своем беспросветном житье-бытье безо всякой утайки и приукрашивания.

* * *

Некоторые критики упорно именовали Никитина "печальником народного горя". В подобной аттестации, безусловно, есть доля правды. Нота утешения и жалости к "меньшому брату" звучит в ряде стихотворений. Слова "печаль", "тоска", "грусть", "горе" - едва ли не наиболее распространенные в речи Никитина (случай, когда богатства родного языка вызывают отнюдь не радостные эмоции!).

Но нельзя не почувствовать и того, что никитинская скорбь при виде "униженных и оскорбленных" сочетается с утверждением нравственных идеалов. Положительные ценности поэт находит не только в прекрасном мире природы, но и в самом народе, его характере. Основная черта народного характера, по мнению Никитина, - полнота жизненных ощущений, способность, невзирая на каверзы судьбы, не пасть в грязь, возвыситься духом над обстоятельствами. Замечательны в этом смысле поэма "Тарас", стихотворения "Деревенский бедняк" и "Песня бобыля".

Ни кола, ни двора,

Зипун - весь пожиток...

Эх, живи - не тужи,

Умрешь - не убыток!

Богачу-дураку

И с казной не спится;

Бобыль гол как сокол,

Поет-веселится.

Он идет да поет,

Ветер подпевает;

Сторонись, богачи!

Беднота гуляет!

("Песня бобыля")

В книге "Детские и школьные годы Ильича" А. И. Ульянова вспоминает, что В. И. Ленин любил в детстве это стихотворение.

Современники поэта - и читатели, и литературные судьи - не шали всего Никитина. Они и не догадывались, что у "нарбдного печальника" есть произведения, не уступающие некрасовским по Публицистическому накалу: "Постыдно гибнет наше время!..", "Тяж-ввй крест несем мы, братья...", "Падет презренное тиранство...".

У Никитина действительно мало героев, которые проявляли бы резкий социальный протест. В большей мере исключением, чем закономерностью, выглядит "Мщение", где крепостной убивает барина-охальника. В большинстве же произведений крестьяне ведут бесконечные унылые разговоры о своей доле. Их долготерпение поистине беспредельно.

Тупилось железо, стирался сошник,

И только выдерживал пахарь-мужик.

Но усмотреть в подобных строках (из стихотворения "На пепелище") поэтизацию покорности возможно только не беря в расчет стихотворной публицистики Никитина, в которой - принципиально иные акценты. Забыв про свое правило изображать мир главами и устами персонажей, Никитин откровенно берет на себя функции "заступника народного". Он, автор, говорит теперь от имени крестьян, он грозит утеснителям свободы физической расправой:

Падет презренное тиранство, И цепи с пахарей спадут, И ты, изнеженное барство, Возьмешься нехотя за труд... Уж всходит солнце земледельца!.. Забитый, он на месть не скор; Но знай: на своего владельца Давно уж точит он топор.

Налицо прямая перекличка с революционными лозунгами Н. Г. Чернышевского!

Исторический оптимизм Никитина необычайно сильно запечатлен в торжественном, почти одическом - по своей тональности - стихотворении "Медленно движется время...". Не случайно оно пользовалось такой огромной популярностью в среде передовой интеллигенции.

Никитин воспользовался особыми образами-сигналами, которые, помимо непосредственного содержания, были наполнены для современников вполне определенным идейным смыслом. Обращаясь к молодому поколению демократов-разночинцев как к силе, способной пробудить дремлющие в народе бунтарские настроения, Никитин пророчески восклицал:

Рыхлая почва готова,

Сейте, покуда весна:

Доброго дела и слова

Не пропадут семена.

Где мы и как их добыли

Внукам отчет отдадим...

Мертвые в мире почили,

Дело настало живым.

Повторяющиеся два последних стиха с их антитезой "мертвых" и "живых", с их внутренней динамикой ритма особенно удачно создают, атмосферу бодрости и надежды.

Понятие "дела благого" - одно из ключевых в художественной системе Никитина. Поэту дорог характер деятельный, целеустремленный, для кого нет пропасти между речью и поступком. И, напротив, гнев и презрение вызывает любой вития, неспособный потрудиться на пользу ближнего. Прямо из глубины сердца вырывается у Никитина: "Будь ты проклято, праздное слово! Будь ты проклята, мертвая лень!" Эти проклятия адресовались дворянскому либералу-златоусту, большому охотнику потолковать об отвлеченной материи.

Запоминающуюся фигуру такого "мудреца-гражданина" создал Никитин в стихотворении "Обличитель чужого разврата". Автор и не старается удержать в узде свои эмоции, он клеймит ханжество и суесловие краснобая, менее всего озабоченного подлинными народными болями. Показательно, что оппонентом по отношению к либеральным фразерам выступает энергичная молодежь,

* * *

Никитин давно тяготел к работе над широким повествовательным полотном, к- лепке характеров неоднозначных, исполненных в разных измерениях. Так появились две эпические поэмы - "Тарас" и "Кулак", каждая из них уникальна в своем роде.

"Тарас" - одна из первых в отечественной литературе попыток окрестьянить строгий жанр поэмы, поставить в ее центре представителя народа. Человек от сохи эстетически приравнен у Никитина к прежнему сверхгерою, традиционно противостоящему серой толпе. Однако есть между ними и существенное различие. Тарас тоже незаурядная индивидуальность, но истоки его исключительности, его душевного здоровья следует искать как раз в органической связи с породившей средой.

Тарасу кажется, что он мог бы гору с места сдвинуть - такую чувствует в себе мощь. А растрачивать ее приходится на скандалы с пьяницей отцом да на однообразный труд в поле. Не вытерпел Тарас - бросил деревню, пошел в отхожий промысел, надеясь осуществить свою давнюю мечту о счастье. Его поступок предвосхищает путешествие некрасовских мужиков, отправившихся посмотреть, "кому живется весело, вольготно на Руси".

По первоначальному плану поэмы Тарас должен был побывать в разных уголках страны, преодолеть тьму препятствий, падать, подниматься и выйти из борьбы победителем. В процессе работы замысел этот претерпел значительные изменения. Тарас уходит из жизни, не найдя желанной доли ни среди косарей, ни среди бурлаков. Но в самой смерти Тараса проявляется высший взлет его духа: герой гибнет, спасая тонущего в бурю товарища. Народ, способный исторгнуть из недр своих такие натуры, достоин лучшей участи - вот подспудная идея поэмы.

Тарас еще не выходит далеко за рамки привычного социального стереотипа, повторяющегося в предшествующих стихотворениях Никитина. Здесь та же дисгармония между "естественным состоянием" и обнаженностью общественных язв. Тот же неизбежный конфликт между царственной природой, с детства окружающей Тараса, и низким, грубым бытием. Но появляется в поэме и нечто новое. Находя нравственную опору в слиянности с массой ему подобных, герой одновременно обнаруживает в себе черты личности. Тарас выделяется жаждой жить не одним только буйством чувств (вспомним живописный облик бобыля). Ему мало излить тоску в унылых ввуках песни, заглушив потом сердечную боль чаркой. Перед ним постоянно встает терзающий ум неразрешимый вопрос: почему так несправедливо устроен мир? Тарас не просто констатирует этот непреложный факт, а размышляет, думает, вопрошает. Никитин пока не смог обрисовать во всей полноте психологическую многомерность своего героя, но важно, что он делает этот шаг вперед от условности прежних стихотворений.

Тарас относится к числу редких у Никитина бунтарей, протестантов, правдоискателей. Логика времени и творческая эволюция поэта неумолимо вели к воплощению именно такого исторически жизненного народного характера. Тарас, с его бойцовским темпераментом, с его инстинктом коллективизма, есть предтеча героических крестьянских образов, что позднее создаст русская литература.

Вершиной повествовательной поэзии Никитина стал "Кулак", заслуживший похвалы такого взыскательного ценителя, как Добролюбов. Не много знает история отечественной словесности произведений, которые могли бы соперничать с никитинской поэмой по силе выраженного в ней гуманистического пафоса. Это - задушевное детище никитинской фантазии и вместе с тем поэтическая трансформация собственного житейского опыта. Не случайно в цепь событий, развертывающихся в произведении, то и дело внедряется взволнованный голос автора, и, надо признать, лирические отступления в "Кулаке" - лучшие места.

Из литературных персонажей в прошлом столетии неизменной симпатией пользовался тип "маленького человека" - пушкинский "станционный смотритель", Башмачкин из гоголевской "Шинели", Макар Девушкин, один из "бедных людей" Достоевского. Но жалкого базарного перекупщика Лукича нельзя сравнить даже и с ними, Лукич добывает семье пропитание мелкими плутнями и полуподаянием, подвергаясь всяческим унижениям, а подчас и побоям за свою малопочтенную профессию кулака. И вот этого отщепенца, изгоя общества Никитин делает главным героем своей поэмы, ему посвящает вдохновенные монологи.

Никитин ни в чем не обвиняет Лукича, это невольное порождение своей среды. Озлобленность, нравственная черствость, обидчивое упрямство воспитаны всем укладом его непутевого существования. Старик любит дочь, но доводит ее до могилы, тиранит ее, рассчитывая поправить свое материальное положение выгодным для Саши браком. Он рад бы встать на праведную дорогу, да никто из толстосумов не подаст руки помощи, даже зять; только столяр-сосед готов поделиться с кулаком последним грошом. Никитин заставляет проникнуться сочувствием к безрадостной судьбе Лукича, к его позднему раскаянию, к его попранному достоинству.

Духом воинствующего гуманизма пронизаны никитинские стихи, названные Добролюбовым "превосходными":

...Но пусть, как мученик сквозь пламень,

Прошел ты, полный чистоты,

Остановись, поднявши камень

На жертву зла и нищеты!

Корою грубою закрытый,

Быть может, в грязной нищете

Добра зародыш неразвитый

Горит, как свечка в темноте!

Быть может, жертве заблужденья

Доступны редкие мгновенья,

Когда казнит она свой век

И плачет, сердце надрывая,

Как плакал перед дверью рая

Впервые падший человек!

В поэме пошлость и грязь каждодневной суеты превращаются, говоря словами Белинского, в "чистое золото поэзии". Для эстетической системы позднего Никитина характерна максимальная приближенность повествования к формам самой яшзни, преднамеренное Ограничение себя теми приемами и средствами изобразительности, которые обеспечивали бы наилучшим образом выполнение этой задачи. Идеал художественной простоты и целесообразности, выработанной Никитиным к середине 1850-х годов, исключал романтическое преображение действительности и признавал пользу лишь Откровенно правдивого ее воспроизведения. Отсюда идет неприхотливость сюжета, конфликтной ситуации, нарочитое пренебрежение к красотам слога. Речь героя, осознающего свое нерасторжимое единство с народным миром, строится в подчеркнуто разговорной манере (необычайно сочны, к примеру, диалоги в "Кулаке").

Испытав совсем недавно пестрые литературные влияния, Никитин в конце концов вышел на самостоятельный путь. Преждевременная кончина прервала эту быструю эволюцию, приближавшую его к реализму некрасовского толка.

* * *

Коснулся Никитин и темы, которая в отечественной литературе была разработана довольно слабо, - о процветавших в духовной школе нравах. Никитин как бы приоткрыл завесу над этой малоизвестной читателям областью русской действительности.

Повесть "Дневник семинариста" (1861), его единственное про-ваическое произведение, несколько ранее знаменитых "Очерков бурсы" Н. Г. Помяловского, познакомила публику с дикой, мертвящей обстановкой в учебных заведениях, готовивших духовных пастырей.

"Дневник семинариста" появился в знаменательную эпоху социальных потрясений, вызванных толками о предстоящей крестьянской реформе и повсеместными антиправительственными выступлениями. Проблема "отцов и детей" из семейной превращалась в общественную. На смену дворянским либералам приходило поколение "нигилистов", деятельных революционеров-демократов во главе с Н. Г. Чернышевским. В этих условиях нельзя было оставаться равнодушным к уделу разночинской молодежи, гибнущей нравственно в школах духовного ведомства. Повесть Никитина была своеобразным знамением времени.

Понятно, что книгу такой силы, о семинарском житье-бытье мог создать лишь тот, кто сам прошел через это испытание. Никитин щедро вводит в повествование автобиографический материал.

По разбросанным в тексте историческим фактам (смерть Лермонтова, выход в свет "Мертвых душ") нетрудно определить время действия "Дневника семинариста". Это 1841 - 1842 годы, то есть годы пребывания самого автора в бурсе. К тому же герой, от имени которого ведется дневник, Василий Белозерский, учится в старшем классе среднего, философского, отделения. Именно из этого класса воронежской семинарии был уволен Никитин.

Можно найти немало и других аналогий. Например, приводимые в повести темы схоластических учебных сочинений почти точно повторяют реальные темы двадцатилетней давности. Упоминается в одной из записей Белозерского ученик старшего, богословского, отделения, преподающий "философам" по необходимости французский язык. Выясняется, что так и было в самом деле. Словом, Никитин интенсивно использовал в работе над повестью собственный опыт, наблюдения и впечатления своей суровой юности. Под пером Белозерского бурса часто приобретает черты конкретной Воронежской семинарии.

Все же неправомерно видеть в "Дневнике семинариста" беллет-ризованный очерк истории местной семинарии или мемуарные свидетельства очевидца событий. Если бы это было только так, произведение Никитина не оказывало бы столь значительного влияния на русских читателей в продолжение многих десятилетий. "Дневник семинариста" - это прежде всего творение искусства, блестящий образец реалистической прозы, в которой изображается не только семинарский уклад, но и нравственное состояние героев. Можно сказать, что перед нами органическое единство традиционного бытописания и "идейной повести", возникшей в период появления на исторической арене "новых людей" с их культом интенсивной внутренней жизни. Своим произведением Никитин откликался на запросы эпохи, для которой были характерны жаркие идеологические схватки.

В повести развит мотив напряженных духовных исканий, свойственных таким людям, как Яблочкин, позволяющих преодолеть инерцию быта, остаться полноценной личностью. Семинария и ее обитатели рисуются через восприятие девятнадцатилетнего "философа" Василия Белозерского, натуры благородной, но лишенной воли. Белозерский мечется между желанием походить на Яблочкина и подспудным опасением, не уготована ли ему в конце концов участь Федора Федоровича - профессора, с которым связано в повести воспроизведение косной силы житейских обстоятельств, силы, враждебной всякому движению мысли. За влияние на Белозерского ведут борьбу, с одной стороны, Яблочкин, с другой окружающая среда. К финалу повести герой, мучительно переживая собственную противоречивость, так и остается на распутье. И в этом заложен большой смысл. Для Никитина важно, в сущности, не то, по какой дороге пойдет Белозерский (правильное направление уже обозначено образом Яблочкина), а то, что он ищет свою дорогу.

В письме к Н. А. Матвеевой от марта 1861 года Никитин говорил о своей повести: "Воображаю, каким сюрпризом покажется она нашему духовенству..." Действительно, бурса, этот "рассадник просвещения", преподносится в откровенно неприглядном свете. Правда, Никитин, в отличие от Н. Г. Помяловского, не акцентирует внимание на грубых и до бессмысленности жестоких выходках учеников. Его больше тревожит нравственная драма молодежи, обреченной на годы иссушающей рассудок схоластики. И Никитин своей цели вполне достигает: читателей не может не потрясти крайняя степень духовного распадения, свойственная и наставникам, в их подопечным.

Среди персонажей повести немало семинаристов. Но хотя у них есть фамилии и другие отличительные признаки, в массе своей они похожи друг на друга. Личностная неповторимость, заложенная в каждом от рождения, у них почти полностью убита. Они выступают жертвами все той же тупой и деспотической силы.

Несмотря на трагизм содержания, "Дневник семинариста" отличается общей жизнеутверждающей тональностью, и в этом, конечно, сказалось влияние никитинской эпохи с ее нацеленностью вперед. Ощущения бесперспективности, тупика.пе возникает потому, что лагерю Федора Федоровича противостоит лагерь Яблочкина и его подразумеваемых единомышленников. Правда, Яблочкин умирает в расцвете лет от чахотки, но автору дорог сам факт появления в затхлой атмосфере бурсы таких светлых личностей.

Яблочкин - воплощение душевного непокоя. Поэзия интеллектуальных и нравственных исканий - вот что привлекает нас в герое. Обаяние этой незаурядной личности испытывает и Белозерский. Он говорит о пылких, "огненных" речах своего друга, упоминает о его "сияющих" глазах. Образ Яблочкина дан в определенных романтических тонах. Это соответствовало настроению Никитина, возлагавшего большие надежды на разночинскую молодежь. Потрясает своим драматизмом сцена предсмертного бреда, а вопль больного: "Стены горят... Мне душно в этих стенах!.. Спасите!" - приобретает глубоко символический подтекст. Душно всем, кто не способен на компромисс с установленным порядком вещей.

Смерть Яблочкина и его ставший знаменитым реквием "Вырыта заступом яма глубокая..." не рождают беспросветного пессимизма. Ведь подобные люди никогда не уходят из жизни бесполезно. Ценою собственной гибели они открывают путь идущим за ними вослед.

В "Дневнике семинариста" часты раздумья о том, что ждет героев впереди. Яблочкин непоколебимо верит в свою звезду, и эта убежденность важнее, чем физическая немощь и даже смерть. Повесть, обнажая язвы настоящего, вся устремлена в будущее. В столкновении с миром насилия и зла Яблочкин одерживает духовную победу.

"Дневник семинариста" оказался последним, в значительной мере итоговым произведением И. С. Никитина. Повесть вышла в свет, когда доживал свои последние дни ее автор, многообещающий прозаик.

* * *

Участь самого Никитина весьма схожа с биографией его героев. Семинарию окончить не удалось. Несколько лет хозяйничал на постоялом дворе, продавая извозчикам овес и сено. И только незадолго до смерти открыл книжный магазин с библиотекой-читальней. Многие годы сопровождало Никитина это ощущение несоответствия между духовными запросами и условиями жизни. Он с настороженностью относился к своим титулованным покровителям. В письме Никитина к графине А. И. Толстой от 2 июля 1856 года можно прочитать примечательные слова: "Известно всем и каждому, что выпрошенное сострадание, как нравственная милостыня, тяжелее милостыни обыкновенной". Поэт находился в достоянной готовности отвергнуть "нравственную милостыню".

Бедный, зависимый художник и снисходительный меценат =-такова нередко коллизия русской общественной жизни, и Никитину не раз приходилось испытывать это на себе. Он всегда старался оградить от посторонних посягательств свою внутреннюю свободу - она была дороже любых подношений. И все-таки жизнь часто наносила Никитину жестокие душевные раны, вызывавшие порой приступ отчаяния и безысходной тоски. В такие мучительные минуты взор его с благодарностью обращался к народу, этому незамутненному роднику моральной чистоты.

Особенности личной биографии, разумеется, наложили отпечаток на общий колорит никитинской поэзии. Ими продиктованы основные мотивы и темы, их идейное разрешение, сам выбор героев. Никитин имел полное право, вслед за Некрасовым, сказать, что его муза сродни засеченной крестьянской девушке. Близкий к городским и деревенским низам не только по происхождению, но и по глубоким симпатиям, он запечатлел в ярких картинах трагедию народа, жившего в условиях крепостнического гнета.

Никитин никогда не взирал на бедствия отчизны глазами холодного наблюдателя. Не оставался он и в роли только безвольного и жалостливого "печальника". В этом мещанине, застенчивом и робком на вид, бушевал скрытый пламень негодования, который подчас прорывался наружу, опаляя сердца читателей своим жаром. Никитин смог вырваться из плена частных житейских обстоятельств, возвысившись над уровнем плоского, примитивного восприятия суровой действительности. Даже не покидая пределы низкой, бытовой проблематики, он сумел в последние годы осветить грустную прозу своей поэзии светом спасительной веры в лучшее будущее. Пусть время движется медленно, важно - что оно движется. Никитина не покидало чутье прозорливца, для которого было несомненно, что богатырь проснется от вековой спячки и сбросит с себя тяжкий крест рабства.

Лев Толстой сказал, что Никитин переживет многих, даже более крупных поэтов. Предвидение это сбывается. Давно ушла в прошлое крестьянская, лапотная Русь. Но не померкли в памяти общества никитинские образы, ибо в них отразилась правда жизни и душа честного художника-демократа. Мы дорожим творчеством Никитина как частичкой нашей национальной славы.

Олег Ласунский

СТИХОТВОРЕНИЯ

* * *

Тихо ночь ложится

На вершины гор,

И луна глядится

В зеркала озер;

Над глухою степью

В неизвестный путь

Бесконечной цепью

Облака плывут;

Над рекой широкой,

Сумраком покрыт,

В тишине глубокой

Лес густой стоит;

Светлые заливы

В камышах блестят,

Неподвижно нивы

На полях стоят;

Небо голубое

Весело глядит,

И село большое

Беззаботно спит.

Лишь во мраке ночи

Горе и разврат

Не смыкают очи,

В тишине не спят.

1849

ВЕСНА В СТЕПИ

Степь широкая,

Степь безлюдная,

Отчего ты так

Смотришь пасмурно?

Где краса твоя,

Зелень яркая,

На цветах роса

Изумрудная?

Где те дни, когда

С утра до ночи

Ты залетных птиц

Песни слушала,

Дорогим ковром

Расстилалася,

По зарям, сквозь сон,

Волновалася?

Когда в час ночной

Тайны чудные

Ветерок тебе

Шептал ласково,

Освежал твою

Грудь открытую,

Как дитя, тебя

Убаюкивал?..

А теперь лежишь

Мертвецом нагим;

Тишина вокруг,

Как на кладбище...

Пробудись! Пришла

Пора прежняя;

Уберись в цветы,

В бархат зелени;

Изукрась себя

Росы жемчугом;

Созови гостей

Весну праздновать.

Посмотри кругом:

Небо ясное

Голубым шатром

Пораскинулось,

Золотой венец

Солнца красного

Весь в огнях горит

Над дубравою,

Новой жизнию

Веет теплый день,

Ветерок на грудь

К тебе просится.

1849

ПОЛЕ

Раскинулось поле волнистою тканью

И с небом слилось темно-синею гранью,

И в небе прозрачном щитом золотым

Блестящее солнце сияет над ним;

Как по морю, ветер по нивам гуляет

И белым туманом холмы одевает,

О чем-то украдкой с травой говорит

И смело во ржи золотистой шумит.

Один я... И сердцу и думам свобода...

Здесь мать моя, друг и наставник - природа.

И кажется жизнь мне светлей впереди,

Когда к своей мощной, широкой груди

Она, как младенца, меня допускает

И часть своей силы мне в душу вливает.

1849

МОНАСТЫРЬ

Крестом высоким осененный,

Вдали от сел и городов,

Один стоишь ты, окруженный

Густыми купами дерев.

Вокруг глубокое молчанье,

И только с шелестом листов

Однообразное журчанье

Живых сливается ручьев,

И ветерок прохладой веет,

И тень бросают дерева,

И живописно зеленеет

Полян высокая трава.

0н как сыны твои счастливы!

В твоем безмолвии святом

Они страстей своих порывы

Смирили бденьем и постом;

Их сердце отжило для мира,

Ум с суетою незнаком,

Как будто светлый ангел мира

Их осенил своим крестом,

И внемлет вечное бог слово,

Их тяжкий труд благословив,

Святых молитв живое слово

И гимнов сладостный призыв.

1849

ЛЕС

Шуми, шуми, зеленый лес!

Знаком мне шум твой величавый,

И твой покой, и блеск небес

Над головой твоей кудрявой.

Я с детства понимать привык

Твое молчание немое

И твой таинственный язык

Как что-то близкое, родное.

Как я любил, когда порой,

Краса угрюмая природы,

Ты спорил с сильною грозой

В минуты страшной непогоды,

Когда больших твоих дубов

Вершины темные качались

И сотни разных голосов

В твоей глуши перекликались...

Или когда светило дня

На дальнем западе сияло

И ярким пурпуром огня

Твою одежду освещало.

Меж тем в глуши твоих дерев

Была уж ночь, а над тобою

Цепь разноцветных облаков

Тянулась пестрою грядою.

И вот я снова прихожу

К тебе с тоской моей бесплодной,

Опять на сумрак твой гляжу

И голос слушаю свободный.

И может быть, в твоей глуши,

Как узник, волей оживленный,

Забуду скорбь моей души

И горечь жизни обыденной.

1849

Н. Д.

Не отравляй минут успокоенья

Болезненным предчувствием утрат:

Таинственно небес определенье,

Но их закон ненарушимо свят.

И если бы от самой колыбели

Страдание досталося тебе

Как человек, своей высокой цели

Не забывай в мучительной борьбе.

1849

* * *

Присутствие непостижимой силы

Таинственно скрывается во всем:

Есть мысль и жизнь в безмолвии ночном,

И в блеске дня, и в тишине могилы,

В движении бесчисленных миров,

В торжественном покое океана,

И в сумраке задумчивых лесов,

И в ужасе степного урагана,

В дыхании прохладном ветерка,

И в шелесте листов перед аарею,

И в красоте пустынного цветка,

И в ручейке, текущем под горою.

1849

ГРУСТЬ СТАРИКА

Жизнь к развязке печально идет,

Сердце счастья и радостей просит,

А годов невозвратный полет

И последнюю радость уносит.

Охладела горячая кровь,

Беззаботная удаль пропала,

И не прежний разгул, не любовь

В душу горькая дума запала.

Все погибло под холодом лет,

Что когда-то отрадою было,

И надежды на счастие нет,

И в природе все стало уныло:

Лес, нахмурясь, как слабый старик,

Погруженный в тяжелую думу,

Головою кудрявой поник,

Будто тужит о чем-то угрюмо;

Ветер с тучею, с синей волной

Речь сердитую часто заводит;

Бледный месяц над сонной рекой,

Одинокий, задумчиво бродит...

В годы прежние мир был иной:

Как невеста, земля убиралась,

Что камыш, хлеб стоял золотой,

Степь зеленым ковром расстилалась,

Лес приветно под тень свою звал,

Ветер весело пел в чистом поле,

По ночам ярко месяц сиял,

Реки шумно катилися в море.

И, как пир, жизнь привольная шла,

Душа воли, простора просила,

Под грозою отвага была,

И не знала усталости сила.

А теперь, тяжкой грустью убит,

Как живая развалина ходишь,

И душа поневоле скорбит,

И слезу поневоле уронишь.

И подумаешь молча порой:

Нет, старик, не бывалые годы!

Меж людьми ты теперь уж чужой,

Лишний гость меж гостями природы.

1849

МРАМОР

Недвижимый мрамор в пустыне глухой

Лежал одиноко, обросший травой;

Дожди в непогоду его обмывали

Да вольные птицы на нем отдыхали.

Но кто-то художнику молвил о нем;

Взглянул он на мрамор - и ярким огнем

Блеснули его вдохновенные очи,

И взял он его, и бессонные ночи

Над ним проводил он в своей мастерской,

И камень под творческой ожил рукой.

С тех пор в изумленье с восторгом немым

Толпа преклоняет колени пред ним.

1849

* * *

Еще один потухший день

Я равнодушно провожаю

И молчаливой ночи тень,

Как гостя скучного, встречаю.

Увы! не принесет мне сна

Ее немая тишина!

Весь день душа болела тайно

И за себя и за других...

От пошлых встреч, от сплетен злых,

От жизни грязной и печальной

Покой пора бы ей узнать,

Да где он? Где его искать?

Едва на землю утро взглянет,

Едва пройдет ночная тень

Опять тяжелый, грустный день,

Однообразный день настанет.

Опять начнется боль души,

На злые пытки осужденной,

Опять наплачешься в тиши

Измученный и оскорбленный.

1849

ТИШИНА НОЧИ

В глубине бездонной,

Полны чудных сил,

Идут миллионы

Вековых светил.

Тускло освещенный

Бледною луной,

Город утомленный

Смолк во тьме ночной.

Спит ОН; очарован

Чудной тишиной,

Будто заколдован

Властью неземной.

Лишь, объят дремотой,

Закричит порой

Сторож беззаботный

В улице пустой.

Кажется, мир сонный,

Полный сладких грез,

Отдохнул спокойно

От забот и слез.

Но взгляни: вот домик

Освещен огнем;

На столе покойник

Ждет могилы в нем.

Он, бедняк голодный,

Утешенья чужд,

Кончил век бесплодный

Тайной жертвой нужд.

Дочери не спится,

В уголке сидит...

И в глазах мутится,

И в ушах звенит.

Ночь минет - быть может,

Христа ради ей

Кто-нибудь поможет

Из чужих людей.

Может быть, как нищей,

Ей на гроб дадут,

В гробе на кладбище

Старика снесут...

И никто не знает,

Что в немой тоске

Сирота рыдает

В тесном уголке;

Что в нужде до срока,

Может быть, она

Жертвою порока

Умереть должна.

Мир заснул... и только

С неба видит бог

Тайны жизни горькой

И людских тревог.

1849

КЛЕВЕТНИКАМ

Молвы язвительной и дерзкой

Внимая ложный приговор3

Стыжусь ответить бранью резкой

На необдуманный укор.

Гоненья зритель равнодушный,

Я испытал уже давно,

Что злобе черни малодушной

Ответ - презрение одно.

Пускай позор несправедливый

Она готовит мне в тиши,

Грозу я встречу терпеливо

И сохраню покой души.

Моей невинности сознанье

Й незапятнанная честь

Незаслуженное страданье

Дадут мне силы перенесть.

Я прав, - и этого довольно,

И, что бы ни было со мной,

Я не унижусь добровольно

Перед язвительной молвой:

Я не подам руки свободной

Ожесточенному врагу;

Скорей погибну благородно,

Но твердость воли сберегу.

1849

ПОХОРОНЫ

Парчой покрытая гробница,

Над нею пышный балдахин,

Вокруг задумчивые лица

И факелов огонь и дым,

Святых молитв напев печальный

Вот все, чем жизнь заключена!

И эта жизнь покрыта тайной,

Завеса смертью спущена...

Теперь скажи мне, сын свободы,

Зачем страдал, зачем ты жил?

Отведена царю природы

Сажень земли между могил.

Молчат в тебе любовь и злоба,

Надежды гордые молчат...

Зачем ты жил, усопший брат?..

Стучит земля по крышке гроба,

И, чуждый горя и забот,

Глядит бессмысленно народ.

1849

ПЕРЕМЕНА

Была пора невинности счастливой,

Когда свой ум тревожный и пытливый

Я примирял с действительностью злой

Святых молитв горячею слезой;

Когда, дитя беспечное свободы,

В знакомых мне явлениях природы

Величие и мысль я находил

И жизнь мою, как дар небес, любил.

Теперь не то: сомнением томимый,

Я потерял свой мир невозмутимый

Единую отраду бытия,

И жизнь моя не радует меня...

Бывают дни: измученный борьбою,

В тиши ночной, с горячею мольбою

Склоняюсь я к подножию креста;

Слова молитв твердят мои уста,

Но сердце тем словам не отвечает,

И мысль моя бог знает где блуждает,

И сладких слез давно минувших лет

Ни на лице, ни на глазах уж нет.

Так, холодом темницы окруженный,

Скорбит порой преступник осужденный

И к прежним дням уносится мечтой

От горечи существенности злой,

Но бедняку лишь новое страданье

Приносит лет былых воспоминанье.

1849

ДУМА

В глубокой мгле холодного забвенья

Теряются народов поколенья,

Законы их, междоусобный спор,

И доблести, и слава, и позор.

Лицо земли печально изменилось,

И много царств великих сокрушилось

И скрылося под пеплом городов,

Лишь темный след исчезнувших веков

Нестройное собрание обломков,

Да вымыслы неведомых певцов

И письмена нам чуждых языков

От праотцов осталось для потомков...

Пройдут века, в событиях Вселенной

И мы мелькнем, как метеор мгновенный,

И, может быть, потомства поздний род

Забудет наш угаснувший народ.

Так! вечности не суждено земному;

Покорствуя всеобщему закону,

Все умереть когда-нибудь должно;

Но жизнь одних, как чудное зерно,

Останется в самом процессе тленья

Залогом сил другого поколенья.

Да, не вотще под холодом времен

Идут ряды бесчисленных племен;

Наследники бессмертья и свободы,

Как дар благой, иным гостям природы

Мы отдаем в известный период

Свои права на жизнь, свой цвет в плод,

Окончив здесь вполне свое призванье

Быть семенем в системе мирозданья.

1849

* * *

Бегут часы, недели и года,

И молодость, как легкий сон, проходит.

Ничтожный плод страданий и труда

Усталый ум в уныние приводит:

Утратами убитый человек

Глядит кругом в невольном изумленье,

Как близ него свой начинает век

Возникшее недавно поколенье.

Он чувствует, печалию томим,

Что он чужой меж новыми гостями,

Что жизнь других так скоро перед ним

Спешит вперед с надеждами, страстями;

Что времени ему дух новый чужд

И смелые вопросы незнакомы,

Что он теперь на сцене новых нужд

Уж не актер, а только зритель скромный.

Между 1849 и 1853

УЕДИНЕНИЕ

Приличий тягостные цепи

И праздность долгих вечеров

Оставил я для тихой степи

И тени сумрачных лесов.

Отшельник мира добровольный,

Природой дикой окружен,

Я здесь мечтою своевольной

Бываю редко увлечен:

Здесь под влияньем жизни новой

И вдохновенного труда

Разоблачает ум суровый

Мои минувшие года;

И, полный мира и свободы,

На жизнь вернее я гляжу

И в созерцании природы

Уроки сердцу нахожу.

Между 1849 и 1853

* * *

Когда, мой друг, в часы одушевленья

Далеких лет прекрасное значенье

Предузнает восторженный твой ум,

Как я люблю свободу этих дум!

Как радостно словам твоим внимаю,

А между тем и помню я и знаю,

Что нас судьба неверная хранит,

Что счастию легко нам изменить

И, может быть, в те самые мгновенья,

Когда на грудь твою в самозабвенье

Склоняюсь я горячей головой,

Быть может, рок нежданною грозой,

Как божий гром, закрытый облаками,

Уже готов обрушиться над нами.

Между 1849 и 1853

* * *

Уж и как же ты,

Моя жизнь, прошла,.

Как ты, горькая,

Прокатилася!

В четырех стенах,

Под неволею,

Расцветала ты

Одинокою.

Верно, в час худой

Мать родимая

Родила меня,

Бесталанного,

Что я красных дней

Во всю жизнь не знал,

Не скопил добра,

Не нажил друзей;

Что я взрос себе

Только на горе,

А чужим людям

На посмешище;

Что нужда и грусть

Да тяжелый труд

Погубили всю

Мою молодость.

Или в свете я

Гость непрошеный,

Судьбы-мачехи

Жалкий пасынок?

Или к счастию

Меж чужих дорог

И тропинки нет

Горемычному?..

У людей разгул,

Звонкий смех и песнь,

За большим столом

До рассвета пир;

У людей весна

Непрожитая,

Про запас казна,

В черный день друзья;

А подле меня

Ни живой души,

Один ветр шумит

На пустом дворе.

Я сижу один

Под окном, в тоске,

Не смыкаю глаз

До полуночи.

И не знаю я,

Чем помочь себе,

Какой выбрать путь,

Не придумаю.

Оглянусь назад

Пусто, холодно,

Посмотрю вперед

Плакать хочется.

Эх, грустна была

Ты, весна моя,

Темней осени,

Хуже похорон;

И состарился

Я до времени,

А умру - мне глаз

Закрыть некому;

Как без радости

Прожил молодость,

Так и лягу в гроб

Неоплаканным;

И людской молве

На помин меня

Не останется

Ни добра, ни зла.

Уж как вспомню я

Тебя, жизнь моя,

Сердце кровию

Обливается!

Между 1849 и 1853

жизнь

Прекрасны молодые годы,

Когда, не ведая утрат,

Картины жизни и природы

Мы начинаем изучать!

Когда надежды беззакатной

Звезда приветливо горит

И нам так много говорит

Желаний голос непонятный;

Когда в восторг приводит нас

Борьба и подвиг знаменитый,

И безыскусственный рассказ

О старине давно забытой,

И ночи мрак, и солнца блеск,

И утренней зари сиянье,

И музыкальный моря плеск,

И ветра тихое дыханье,

Степей безлюдье и простор,

Напевы бури заунывной,

И вечный снег пустынных гор,

И леса тень, и шум призывный...

И жить в ту пору мы спешим,

Вперед глядим нетерпеливо

И новой жизни перспективу

Узнать заранее хотим.

А между тем, как метеор,

Воображенье потухает,

И в книге жизни юный взор

Картины грустные встречает;

В душе является борьба

Глубокой веры в сомненья,

Й вот беспечные года

Берут другое направленье.

Акт жизни прожит - и теперь

Иная сцена пред очами:

Для сердца период потерь

Приходит с пылкими страстями;

Взамен забытых нами грез

Под пестротою маскарадной

Находим мы источник слез

В существенности безотрадной,

И, не умея примирять

Нужду с достоинством свободы.

Мы начинаем замечать

Противоречия в природе,

Не признавая в ней чудес.

И сколько грустных размышлений

В нас пробуждает интерес

Разнообразных впечатлений:

Терпимый в обществе разврат,

И злоба сплетней утонченных,

Их горький смысл и результат,

И цель вопросов современных!..

Потом и ата колея

Приводит нас к явленьям новым.

Здесь акт последний бытия,

С его значением суровый:

Здесь наша жалкая судьба

Лишается блестящей маски,

И жизнь теряет навсегда

И светлый колорит, и краски,

И привлекательной весны

Очаровательные строки,

И прелесть яркой новизны,

И роскошь чудной обстановки.

И тише мы вперед идем,

Не видя цели сокровенной,

Колеблясь меж добром и злом,

Без истины определенной

О назначении своем;

Теперь не темная мечта

Ум занимает осторожный:

Нас мучит сердца пустота,

Страстей и горя плод ничтожный.

Нам тяжело припоминать

Минувшей молодости повесть,

Читать ее и усыплять

Неумолкающую совесть,

И в поколенье молодом

Казаться липшими гостями,

С своим обманутым умом

И затаенными слезами,

В тоске безмолвно изнывать,

В надеждах лучших сомневаться,

В вопрос о жизни углубляться

И постепенно умирать.

Между 1849 и 1853

ВОСПОМИНАНИЕ О ДЕТСТВЕ

Однообразно и печально

Шли годы детства моего:

Я помню дом наш деревянный,

Кусты сирени вкруг него,

Подъезд, три комнаты простые

С балконом на широкий двор,

Портретов рамы золотые,

Разнохарактерный узор

Причудливых изображений

На белом фоне потолков

Счастливый плод воображенья

Оригинальных маляров,

Лампадку перед образами,

Большой диван и круглый стол,

На нем часы, стакан с цветами.

Под ним узорчатый ковер...

С каким восторгом я встречал

Час утра летнею порою,

Когда над сонного землею

Восток безоблачный пылал

И золотистыми волнами,

Под дуновеньем ветерка,

Над полосатыми полями

Паров вставали облака!

С какой-то тайною отрадой

Глядел я на лазурь небес.

На даль туманную и лес

С его приветливой прохладой,

На цепь курганов и холмов,

На блеск и тень волнистой нивы,

На тихо спящие заливы

В зеленых рамах берегов.

Дитя степей, дитя свободы,

В пустыне рос я сиротой,

И для меня язык природы

Одной был радостью святой...

Зато как скучен я бывал,

Когда сырой туман осенний

Поля и дальние деревни,

Как дым свинцовый, одевал,

Когда деревья обнажались

И лился дождь по целым дыямь

Когда в наш дом по вечерам

Соседи шумные сбирались,

Бранили вечный свой досугу

Однообразный и ленивый,

А самовар, как верный друг,

Их споры слушал молчаливо

И пар струистый выпускал

Иль вдруг на их рассказ бессвязный

Какой-то музыкою странной.

Как собеседник, отвечал...

В ту пору, скукою томимый,

От шума их я уходил

И ночь за книгою любимой,

Забытый всеми, проводил,

Иль слушал няни устарелой

О блеске чудных царств и гор

Одушевленный разговор

Во мраке залы опустелой,

Между 1849 и 1853

* * *

Когда Невы, окованной гранитом,

Алмазный блеск я вижу в час ночной

И весело по освещенным плитам

Толпа людей мелькает предо мной

Тогда на ум невольно мне приходит

Минувший век, когда среди болот,

Бывало, здесь чухонец бедный бродит,

Дитя нужды, болезней и забот,

Тот век, когда один туман свинцовый

Здесь одевал леса и небеса

И так была печальна и сурова

Пустынных вод холодная краса.

И с гордостью я вспоминаю тайной

Ум творческий Великого царя,

Любуяся на город колоссальный

Прекрасное создание Петра.

Между 1849 и 1853

* * *

Помоги ты мне,

Сила юная,

В роковой борьбе

С горькой долею!

Нет мне, бедному,

Ни в чем счастия,

И друзья в нужде

Меня кинули.

На пирах прошло

Мое золото,

Радость кончилась

С весной красною.

На кого ж теперь

Мне надеяться,

Под окном сидеть

Призадумавшись?

Ведь что прошито

Не воротится,

Что погублено

Не исправится.

Умереть иль жить,

Что бы ни было,

Гордо встречу я

Горе новое.

Между 1849 и 1853

МОГИЛА

Густой травой поросшая могила,

Зачем к тебе неведомая сила

Влечет меня вечернею порой?

Зачем люблю я с грустию немой

Задумчиво глядеть сквозь сумрак лунный

На свежий твой курган и крест чугунный?..

О, сколько раз от клеветы людской

Я уходил отыскивать покой

И отдыхать от горького сомненья

Подле гробниц, в обители забвенья!

Как много здесь сокрыто навсегда

Безвременно погибшего труда,

Надежд, забот, добра и преступлений

И, может быть, высоких вдохновений!

И кто теперь в кустах густой травы

Укажет мне забытые холмы,

Где вечным сном спят кости гражданина,

Иль мудреца, или поселянина?..

Здесь все равны. Здесь слава и позор

Окончили между собою спор

И не дают ответа на призванье;

Одно только изустное преданье

Бросает луч на их минувший век...

О, как велик и беден человек!..

Между 1849 и 1853

ОТЪЕЗД

Прощайте, темные дремучие леса,

С необозримыми степями,

Ландшафты деревень и гор, и небеса,

Увенчанные облаками,

Сугробы снежные безжизненных пустынь,

Ночей суровые туманы,

И грозной вьюги шум, и тишина равнин,

И туч холодных караваны!

Прощайте, дикий бор и мурава лугов,

Ковры волнующейся нивы,

И зелень яркая цветущих 6eperoв,

И рек широкие разливы!

Прости, прости, и ты, напев родимый мой,

Мои возлюбленные звуки,

Так полные любви печальной и немой.

Разгула и глубокой муки!

Не знаю, может быть, уже в последний раз

Мои тоскующие взоры

Любуются на ваш сверкающий алмаз,

Во льду закованные горы.

Быть может, гроб один, а не покой души

Я отыщу в стране далекой

И кости положу в неведомой глуши,

В песку могилы одинокой...

Зовут меня теперь иные небеса.

Иных долин благоуханье,

И моря синего угрюмая краса,

И стон, и грозное молчанье,

Величие и блеск сияющих дворцов,

Прохлада рощи кипарисной

И сумрак сладостный таинственных садов

С их красотою живописной,

Безмолвие и мрак подземных галерей,

Так полных вековых преданий,

Святыня древняя чужих монастырей,

Обломки колоссальных зданий,

Тысячелетние громады пирамид,

И храмов мраморных ступени,

И, при лучах луны, развалин чудный вид.

Жилище бывших поколений.

Там в созерцании природы и искусств

Ума созданий благородных

Найду ль я новый мир для утомленных чувств

Или простор для дум свободных?

Иль снова принесу на север мой родной

Сомненье прежнее и горе,

И только в памяти останутся моей

Чужие небеса и море?

Между 1849 и 1853

* * *

Не плачь, мой друг! Есть много муки

И без того в моей груди;

Поверь мне, что лета разлуки

Не будут гробом для любви:

В какую б дикую пустыню

Я ни был увлечен судьбой,

Я сохраню мою святыню

Твой образ в памяти моей.

Между 1849 и 1853

ВЕЧНОСТЬ

О грозная вечность,

Безмолвная вечность!

Какую ты скрыла

Великую тайну

За крепкой печатью

За дверью могилы?

Что ты? Не одно ли

Ничтожное слово.

Пустая угроза

Толпы малодушной,

Дитя предрассудков,

Обманчивый призрак?..

Или ты граница

Обширной Вселенной,

Развязка явлений,

Уму непонятных,

Тяжелых для сердца,

И жизни прекрасной,

Разумно-духовной,

Сомнения чуждой,

Священный источник?

О грозная вечность,

Безмолвная вечность!

Крепка твоя тайна;

Но разум мой верит,.

Что ты существуешь:

Отрадно мне думать,

Что дух мой бессмертный

Есть вечный наследник

Бесплотного царства;

Что будет он видеть

Веков миллионы,

Миров разрушенье

И, может быть, новых

Прекрасных творений

Конец и начало;

И будет, как прежде,

Идти к совершенству,

Всегда оставаясь

Разумно-свободным.

Между 1849 и 1853

НЕБО

С глубокою думой

Гляжу я на небо,

Где, в теинов лазури,

Так ярко сверкают

Планет мириады.

Чья мощная сила

Вращает их чудно

В таинственной сфере?

Когда и откуда

Теда их начало

Свое получили?

Какие в составе

Их тел неизвестных

Основою жизни

Положены части?

Какое имеют

Они назначенье

И кто бытия их

Всесильный виновник?

Уж много минуло

Суровых столетий;

Как легкие тени,

Исчезли народы,

Но так же, как прежде,

Прекрасна природа,

И нету песчинку

Нет капли ничтожной,

Ненужной в системе

Всего мирозданья;

В ней все служит к цели,

Для нас непонятной...

И пусть остается

Во мраке глубоком

Великая тайна

Начала творений;

Не ясно ль я вижу

Печать дивной силы

На всем, что доступно

Уму человека

И что существует

Так долго и стройно,

Всегда совершая

Процесс своей жизни

По общему смыслу

Законов природы;

И как мне поверить

Иль даже подумать,

Чтоб случай бессильный

Был первой причиной

Начала, законов

Движенья и жизни

Обширной Вселенной?

Между 1849 и 1853

* * *

Что счастье? - бред воображенья,

Любовь - лишь чувственности дань;

Власть - бремя или униженье,

А дружба - лесть или обман.

Под маской радости беспечной

Сокрыта жизни нагота;

Наш эгоизм - вожатый вечный,

Свобода - жалкая мечта.

Между 1849 и 1850

НОЧЬ НА БЕРЕГУ МОРЯ

В веркало влаги холодной

Месяц спокойно глядит

И над землею безмолвной

Тихо плывет и горит.

Легкою дымкой тумана

Ясный одет небосклон;

Светлая грудь океана

Дышит как будто сквозь сон.

Медленно, ровно качаясь,

В гавани спят корабли;

Берег, в воде отражаясь,

Смутно мелькает вдали.

Смолкла дневная тревога...

Полный торжественных дум,

Видит присутствие бога

В этом молчании ум.

1850

ДУВ

От темного леса далеко,

На почве бесплодно-сухой,

Дуб старый стоит одиноко,

Как сторож пустыни глухой.

Стоит он и смотрит угрюмо

Туда, где под сводом небес

Глубокую думает думу

Знакомый давно ему лес;

Где братья его с облаками

Ведут разговор по ночам

И дивы приходят толпами

Кружиться по свежим цветам;

Где ветер прохладою веет

И чудные песни поет,

И лист молодой зеленеет,

И птица на ветках живет.

А он, на равнине песчаной,

И пылью и мохом покрыт,

Как будто изгнанник печальный,

О родине милой грустит;

Не знает он свежей прохлады,

Не видит небесной росы

И только - последней отрады

Губительной жаждет грозы.

1850

ТАЙНОЕ ГОРЕ

Есть горе тайное: оно

Вниманья чуждого боится

И в глубине души одно,

Неизлечимое, таится.

Улыбку холодом мертвит,

Опор не ищет и не просит

И, если горе переносит,

Молчанье гордое хранит.

Не всякому нужна пощада,

Не всяк наследовать готов

Удел иль нищих, иль рабов.

Участье - жалкая отрада.

К чему колени преклонять?

Свободным легче умирать.

1850

ВЕЧЕР

Когда потухший день сменяет вечер сонный,

Я оставляю мой приют уединенный

И, голову свою усталую склонив,

Задумчиво иду под тень плакучих ив.

Сажусь на берегу и, грустной думы полный,

Недвижимый, гляжу на голубые волны,

И слушаю их шум и жалобный призыв,

И с жизнию моей я сравниваю их...

Вдали передо мной душистый луг пестреет,

Колышется трава, и желтый колоо зреет,

И, тучных пажитей обильные плоды,

Стоят соломою накрытые скирды;

За гибким тростником глубокие заливы,

Как зеркала, блестят; на золотые нивы

Спускается туман прозрачною волной,

И зарево зари сияет над рекой.

И кажется мне, все какой-то дышит тайной,

Й забываю я тогда свой день печальный,

С оставленным трудом без жалобы мирюсь,

Гляжу на небеса и в тишине молюсь.

1850

КЛЮЧ

В глубоком ущелье, меж каменных плит,

Серебряный ключ одиноко звучит;

Звучит он и точит жемчужные слезы

На черные корни засохшей березы,

И катятся с камня те слезы ручьем,

Бесплодно теряясь в ущелье глухом.

Давно уж минули счастливые годы,

Когда он, любимец цветущей природы,

Алмазные брызги кругом рассыпал,

Когда его путник отрадою звал,

Когда дерева близ него вырастали,

И листья зеленые тихо шептали,

И сам он при свете блестящей луны

Рассказывал чудные были и сны.

Теперь, одинокий, зарос он травою,

Стал скуден и мутен, и знойной порою

К нему не приходит пробитой тропой

Измученный путник за чистой водой.

В ту пору, как горы туман одевает,

Над ним, как бывало, теперь не играет

Сверкающий месяц нроврачным лучом,

И звезды, как прежде, не смотрятся в нем.

Лишь старый скелет обнаженной березы

Глядит на его бесполезные слезы,

Да изредка ветер к нему прилетит

И с ним при мерцании звезд говорит

Про светлые реки и синее море,

Про славу их в свете и жизнь на просторе.

1850

НОЧЬ

Оделося сумраком поле. На темной лазури сверкает

Гряда облаков разноцветных. Бледнея, варя потухает.

Вот вспыхнула яркие звезды на небе одна 8а другой,

И месяц над лесом сосновый поднялся, как щит золотой;

Извивы реки серебристой меж зеленью луга блеснули;

Вокруг тишина и безлюдье: и поле и берег уснули;

Лишь мельницы старой колеса, алмаз рассыпая, шумят

а с ветром волнистые нивы бог знает о чем говорят,

а кольях, вдоль берега вбитых, растянуты мокрые сети;

Вот бедный шалаш рыболова, где вечером резвые дети

Играют трепещущей рыбой и ищут в траве водяной

Улиток и маленьких камней, обточенных синей волной;

Как лебеди, белые тучи над полем плывут караваном,

Над чистой рекою спят ивы, одетые легким туманом,

И, к светлым струям наклонившись, сквозь чуткий,

прерывистый сон

Тростник молчаливо внимает таинственной музыке волн.

1850

* * *

Как мне легко, как счастлив я в тот миг,

Когда, мой друг, речам твоим внимаю

И кроткую любовь в очах твоих,

Задумчивый, внимательно читаю!

Тогда молчит тоска в моей груди

И нет в уме холодной укоризны.

Не правда ли, мгновения любви

Есть лучшие мгновенья нашей жизни!

Зато, когда один я остаюсь

И о судьбе грядущей размышляю,

Как глубоко я грусти предаюсь,

Как много слез безмолвно проливаю!

1850

ПОЭТУ

Нет, ты фигляр, а не певец,

Когда за личные страданья

Ждешь от толпы рукоплесканья,

Как милостыни ждет слепец;

Когда личиной скорби ложной

Ты привлекаешь чуждый взгляд

С бесстыдством женщины ничтожной,

Доставшей платье напрокат.

Нет, ты презрения достоин

За то, что дерзостный порок

Ты не казнил как чести воин,

Глашатай правды и пророк!

Ты пренебрег свой путь свободный,

К добру любовию согрет,

Не так бы плакал всенародно

От скорби истинный поэт!

Ты позабыл, что увядает

Наш ум в бездействии пустом,

Что истина в наш век страдает,

Порок увенчан торжеством;

Что мы, как дети, не развили

В себе возвышенных идей

И что позором заклеймили

Себя, как граждан и людей,

Что нет в нас сил для возрожденья,

Что мы бесчувственно влачим

Оковы зла и униженья

И разорвать их не хотим...

Об этом плачь в тиши глубокой,

Тогда народ тебя поймет

И, может быть, к мечте высокой

Его укор твой приведет.

1850, январь 1855

* * *

Когда закат прощальными лучами

Спокойных вод озолотит стекло,

И ляжет тень ночная над полями,

И замолчит веселое село,

И на цветах и на траве душистой

Блеснет роса, посланница небес,

И тканию тумана серебристой

Оденется темнокудрявый лес,

С какою-то отрадой непонятной

На божий мир я в этот час гляжу

И в тишине природы необъятной

Покой уму и сердцу нахожу;

И чужды мне земные впечатленья,

И так светло во глубине души:

Мне кажется, со мной в уединеньи

Тогда весь мир беседует в тиши.

1851

* * *

Когда один, в минуты размышленья,

С природой я беседую в тиши,

Я верю: есть святое провиденье

И кроткий мир для сердца и души.

И грусть свою тогда я забываю,

С своей нуждой безропотно мирюсь,

И небесам невидимо молюсь,

И песнь пою, и слезы проливаю...

И сладко мне! И жаль мне отдавать

На суд людской восторги вдохновений

И от толпы, как платы, ожидать

Пустых похвал иль горьких обвинений.

Глухих степей незнаемый певец,

Я нахожу в моей пустыне счастье;

Своим слезам, как площадной слепец,

Стыжусь просить холодного участья;

Печаль моя застенчиво робка,

В родной груди скрываясь боязливо,

За песнь свою награды и венка

Не требует она самолюбиво.

1851

* * *

На западе солнце пылает,

Багряное море горит;

Корабль одинокий, как птица,

По влаге холодной скользит.

Сверкает струя за кормою,

Как крылья, шумят паруса;

Кругом неоглядное море,

И с морем слились небеса.

Беспечно веселую цесню,

Задумавшись, кормчий поет,

А черная туча на юге,

Как дым от пoжapa, встает.

Вот буря... и море завыло,

Умолк беззаботный певец;

Огнем его вспыхнули очи:

Теперь он и царь и боец!

Вот здесь узнаю человека

В лице победителя волн,

И как-то отрадно мне думать,

Что я человеком рожден.

1851

ДИТЯТИ

Не знаешь ты тоски желаний,

Прекрасен мир твоей весны,

И светлы, чуждые страданий.

Твои младенческие сны.

С грозою жизни незнакома.

Как птичка, вечно весела.

Под кровлею родного дома

Ты рай земной себе нашла.

Придет пора - прольешь ты слезы,

Быть может, труд тебя согнет...

И детства радужные грезы

Умрут под холодом забот.

Тогда, неся свой крест тяжелый,

Не раз под бременем его

Ты вспомнишь о весне веселой

И - не воротишь ничего.

1851

ЮГ И СЕВЕР

Есть сторона, где все благоухает;

Где ночь, как день безоблачный, сияет

Над зыбью вод и моря вечный шум

Таинственно оковывает ум;

Где в сумраке садов уединенных,

Сияющей луной осеребренных,

Подъемлется алмазною дугой

Фонтанный дождь над сочною травой;

Где статуи безмолвствуют угрюмо,

Объятые невыразимой думой;

Где говорят так много о былом

Развалины, покрытые плющом;

Где на коврах долины живописной

Ложится тень от рощи кипарисной;

Где всё быстрей и зреет и цветет;

Где жизни пир беспечнее идет.

Но мне милей роскошной жизни Юга

Седой зимы полуночная вьюга,

Мороз, и ветр, и грозный шум лесов,

Дремучий бор по скату берегов,

Простор степей и небо над степями

С громадой туч и яркими звездами.

Глядишь кругом - все сердцу говорит!

И деревень однообразный вид,

И городов обширные картины,

И снежные безлюдные равнины,

И удали размашистый разгул,

И русский дух, и русской песни гул,

То глубоко беспечной, то унылой,

Проникнутой невыразимой силой...

Глядишь вокруг - и на душе легко,

И зреет мысль так вольно, широко,

И сладко песнь в честь родины поется,

И кровь кипит, и сердце гордо бьется,

И с радостью внимаешь звуку слов:

"Я Руси сын! здесь край моих отцов!"

1851

РУСЬ

Под большим шатром

Голубых небес

Вижу - даль степей

Зеленеется.

И на гранях их,

Выше темных туч,

Цепи гор стоят

Великанами.

По степям в моря

Реки катятся,

И лежат пути

Во все стороны.

Посмотрю на юг

Нивы зрелые.

Что камыш густой,

Тихо движутся;

Мурава лугов

Ковром стелется,

Виноград в садах

Наливается.

Гляну к северу

Там, в глуши пустынь,

Снег, что белый пух,

Быстро кружится;

Подымает грудь

Море синее,

И горами лед

Ходит по морю;

И пожар небес

Ярким заревом

Освещает мглу

Непроглядную...

Это ты, моя

Русь державная.

Моя родина

Православная!

Широко ты, Русь,

По лицу земли

В красе царственной

Развернулася!

У тебя ли нет

Поля чистого,

Где б разгул нашла

Воля смелая?

У тебя ли нет

Про запас казны,

Для друзей стола,

Меча недругу?

У тебя ли нет

Богатырских сил,

Старины святой,

Громких подвигов?

Перед кем себя

Ты унизила?

Кому в черный день

Низко кланялась?

На полях своих,

Под курганам,

Положила ты

Татар полчища.

Ты на жизнь и смерть

Вела спор с Литвой

И дала урок

Ляху гордому.

И давно ль было,

Когда с Запада

Облегла тебя

Туча темная?

Под грозой ее

Леса падали,

Мать сыра-земля

Колебалася,

И зловещий дым

От горевших сел

Высоко вставал

Черным облаком!

Но лишь кликнул царь

Свой народ на брань

Вдруг со всех концов

Поднялася Русь.

Собрала детей.

Стариков и жен.

Приняла гостей

На кровавый пир.

И в глухих степях,.

Под сугробами,

Улеглися спать

Гости навеки.

Хоронили их

Вьюги снежные,

Бури севера

О них плакали!..

И теперь среди

Городов твоих

Муравьем кишит

Православный люд.

По седым морям

Из далеких стран

На поклон к тебе

Корабли идут.

И поля цветут,

И леса шумят,

И лежат в земле

Груды золота.

И во всех концах

Света белого

Про тебя идет

Слава громкая.

Уж и есть за что,

Русь могучая,

Полюбить тебя,

Назвать матерью,

Стать ва честь твою

Против недруга,

$а тебя в нужде

Сложить голову!

1851

МОЛИТВА

О боже! дай мне воли силу,

Ума сомненье умертви, - И я сойду во мрак могилы

При свете веры и любви.

Мне сладко под твоей грозою

!Терпеть, и плакать, и страдать;

Молю: оставь одну со мною

Твою святую благодать.

1851

* * *

Вечер ясен и тих;

Спят в тумане поля;

В голубых небесах

Ярко пышет заря.

Золотых облаков

Разноцветный узор

Накрывает леса,

Как волшебный ковер;

Вот пахнул ветерок,

Зашептал в тростнике;

Вот и месяц взошел

И глядится в реке.

Что ва чудная ночь!

Что за тени и блеск!

Как душе говорит

Волн задумчивый плеск!

Может быть,- в этот час

Сонмы светлых духов

Гимны неба поют

Богу дивных миров.

1851

* * *

Бывают светлые мгновенья:

Мир ясный душу осенит;

Огонь святого вдохновенья

Неугасаемо горит.

Оно печать бессмертной силы

На труд обдуманный кладет;

Оно безмолвию могилы

И мертвым камням жизнь дает,

Разврат и пошлость поражает,

Добру приносит фимиам

И вечной правде воздвигает

Святой алтарь и вечный храм.

Оно не требует награды,

В тиши творит оно, как бог...

Но человеку нет пощады

В бездонном омуте тревог.

Падет на грудь заботы камень,

Свободу рук скует нужда,

И гаснет вдохновенья пламень,

Могучий двигатель труда.

1851, 1852

* * *

Суровый холод жизни строгой

Спокойно я переношу

И у небес дороги новой

В часы молитвы не прошу.

Отраду тайную находит

И в самой грусти гордый ум:

Так часто моря стон и шум

Нас в восхищение приводит.

К борьбе с судьбою я привык,

Окреп под бурей искушений:

Она высоких дум родник,

Причина слез и вдохновений.

1852

РАЗВАЛИНЫ

Как безыменная могила

Давно забытого жильца,

Лежат в пустыне молчаливой

Обломки старого дворца.

Густою пылию покрыла

Рука столетий камни стен

И фантастических писмен

На них фигуры начертила.

Тяжелый свод упасть готов,

Карниз массивный обвалился,

И дикий плющ вокруг столбов

Живой гирляндою обвился,

И моха желтого узор,

Однообразно испещренный,

Покрыл разбитые колонны.

Как чудно вытканный ковер.

Чье это древнее жилище,

Пустыни грустная краса?

Над ним так светлы небеса,

Оно печальнее кладбища!

Где эти люди с их страстями

И позабытым их трудом?

Где безыменный старый холм

Над их истлевшими костями?..

Была пора, здесь жизнь цвела.

Пороки, может быть, скрывались

Иль благородные дела

Рукою твердой совершались.

И может быть, среди пиров

Певец, в минуты вдохновенья,

Здесь пел о доблестях отцов

И плакал, полный умиленья;

И песням сладостным его

В восторге гости удивлялись,

И дружно кубки вкруг него

В честь славных дедов наполнялись.

Теперь все тихо... нет следа

Минувшей жизни. Небо ясно,

Как и в протекшие года,

Земля цветущая прекрасна...

А люди?.. Этот ветерок,

Пустыни житель одинокой,

Разносит, может быть, далеко

С их прахом смешанный песок!..

1852

КЛАДБИЩЕ

Как часто я с глубокой думой

Вокруг могил один брожу

И на курганы их гляжу

С тоской тяжелой и угрюмой.

Как больно мне, когда, порой.

Могильщик, грубою рукой

Гроб новый в землю опуская,

Стоит с осклабленным лицом

Над безответным мертвецом,

Святыню смерти оскорбляя.

Или когда в траве густой,

Остаток жалкий разрушенья,

Вдруг череп я найду сухой,

Престол ума и вдохновенья,

Лишенный чести погребенья.

И поражен, и недвижим,

Сомненья холодом облитый,

Я мыслю, скорбию томим,

Над жертвой тления забытой:

Кто вас в сон вечный погрузил,

Земли неведомые гости,

И ваши брошенные кости

С живою плотью разлучил?

Как ваше вечное молчанье

Нам безошибочно понять:

Ничтожества ль оно печать

Или печать существованья?

В какой загадочной стране,

Невидимой и неизвестной,

Здесь кости положив одне,

Читает дух ваш бестелесный?

Чем занят он в миру ином?

Что он, бесстрастный, созерцает?

И помнит ли он о земном

Иль все за гробом забывает?

Быть может, небом окружен,

Жилец божественного света,

Как на песчинку смотрит он

На нашу бедную планету;

Иль, может быть, сложив с себя

Свои телесные оковы,

Без них другого бытия

Не отыскал он в мире новом.

Быть может, все, чем мы живем,

Чем ум и сердце утешаем,

Земле как жертву отдаем

И в ней одной похороняем...

Нет! прочь бесплодное сомненье!

Я верю истине святой

Святым глаголам откровенья

О нашей жизни неземной.

И сладко мне в часы страданья

Припоминать порой в тиши

Загробное существованье

Неумирающей души.

1852

ПЕВЦУ

Не пой о счастии, певец, не утешай

Себя забавою ничтожной;

Пусть это счастие невозмутимый рай,

Оно в наш век - лишь призрак ложный.

Пусть песнь твоя звучна, - она один обман

И обольстительные грезы:

Она не исцелит души глубоких ран

И не осушит сердца слезы.

Взгляни, как наша жизнь ленивая идет

И скучно и oднooбpaзно,

Запечатленная тревогою забот

Одной действительности грязной;

Взгляни на все плоды, которые в наш век

Собрать доселе мы успели,

На все, чем окружен и занят человек

До поздних лет от колыбели.

Везде откроешь ты печальные следы

Ничтожества иль ослепленья,

Причины тайные бессмысленной борьбы,

Нетвердой веры и сомненья,.

Заметишь грубого ничтожества печать,

Добра и чести оскорбленье,

Бессовестный расчет, обдуманный разврат

Или природы искаженье.

И многое прочтет внимательный твой взор

В страницах ежедневной жизни...

И этот ли слепой общественный позор

Оставишь ты без укоризны?

И не проснется вмиг в тебе свободный дух

Глубокого негодованья?

И ты, земной пророк и правды смелый другя

Не вспомнишь своего призванья!

О нет! не пой, певец, о счастии пустом

В годину нашего позора!

Пусть песнь твоя меж нас, как правосудный гром,

Раздастся голосом укора!

Пусть ум наш пробудит и душу потрясет

Твое пророческое слово

И сердце холодом и страхом обольет

И воскресит для жизни новой!

1852, 1853

СТЕПНАЯ ДОРОГА

Спокойно небо голубое;

Одно в бездонной глубине

Сияет солнце золотое

Над степью в радужном огне;

Горячий ветер наклоняет

Траву волнистую к земле,

И даль в полупрозрачной мгле,

Как в млечном море, утопает;

И над душистою травой,

Палящим солнцем разреженный,

Струится воздух благовонный

Неосязаемой волной.

Гляжу кругом: все та ж картина,

Все тот нее яркий колорит.

Вот слышу - тихо над равниной

Трель музыкальная звучит:

То - жаворонок одинокой,

Кружась в лазурной вышине,

Поет над степию широкой

О вольной жизни и весне.

И степь той песни переливам,

И безответна и пуста,

В забытьи внемлет молчаливом,

Как безмятежное дитя;

И, спрятавшись в коврах зеленых,

Цветов вдыхая аромат,

Мильоны легких насекомых

Неумолкаемо жужжат.

О степь! люблю твою равнину,

И чистый воздух, и простор,

Твою безлюдную пустыню,

Твоих ковров живой узор,

Твои высокие курганы,

И золотистый твой песок,

И перелетный ветерок,

И серебристые туманы...

Вот полдень... жарки небеса...

Иду один. Передо мною

Дороги пыльной полоса

Вдали раскинулась змеею.

Вот над оврагом, близ реки,

Цыгане табор свой разбили,

Кибитки вкруг постановили

И разложили огоньки;

Одни обед приготовляют

В котлах, наполненных водой;

Другие на траве густой

В тени кибиток отдыхают;

И тут же, смирно, с ними в ряд,

Их псы косматые лежат,

И с криком прыгает, смеется

Толпа оборванных детей

Вкруг загорелых матерей;

Вдали табун коней пасется...

Их миновал - и тот же вид

Вокруг меня и надо мною;

Лишь дикий коршун над травою

Порою в воздухе кружит,

И так же лентою широкой

Дорога длинная лежит,

И так же солнце одиноко

В прозрачной синеве горит.

Вот день стал гаснуть... вечереет...

Вот поднялись издалека

Грядою длинной облака,

В пожаре запад пламенеет,

Вся степь, как спящая краса,

Румянцем розовым покрылась.

И потемнели небеса,

И солнце тихо закатилось.

Густеет сумрак... ветерок

Пахнул прохладою ночною,

И над уснувшею землею

Зарницы вспыхнул огонек.

И величаво месяц полный

Из-за холмов далеких встал

И над равниною безмолвной,

Как чудный светоч, засиял...

О, как божественно прекрасна

Картина ночи средь степи

Когда торжественно и ясно

Горят небесные огни,

И степь, раскинувшись широко,

В тумане дремлет одиноко,

И только слышится вокруг

Необъяснимый жизни звук.

Брось посох, путник утомленный,

Тебе ненадобно двора:

Здесь твой ночлег уединенный,

Здесь отдохнешь ты до утра;

Твоя постель - цветы живые,

Трава пахучая - ковер,

А эти своды голубые

Твой раззолоченный шатер.

1853

ХУДОЖНИКУ

Я знаю час невыразимой муки,

Когда один, в сомнении немом,

Сложив крестом ослабнувшие руки,

Ты думаешь над мертвым полотном;

Когда ты кисть упрямую бросаешь

И, голову свою склонив на грудь.

Твоих идей невыразимый труд

И жалкое искусство проклинаешь.

Проходит гнев, и творческою силой

Твоя душа опять оживлена,

И, всё забыв, с любовью терпеливой

Ты день и ночь сидишь близ полотна.

Окончен труд. Толпа тебя венчает,

И похвала вокруг тебя шумит,

И клевета в смущении молчит,

И всё вокруг колена преклоняет.

А ты, бедняк! поникнувши челом,

Стоишь один, с тоскою подавленной,

Не находя в создании своем

Ни красоты, ни мысли воплощенной.

1853

* * *

Не повторяй холодной укоризны:

Не суждено тебе меня любить.

Беспечный мир твоей невинной жизни

Я не хочу безжалостно сгубить.

Тебе ль, с младенчества не знавшей огорчений,

Со мною об руку идти одним путем,

Глядеть на зло и грязь и гаснуть за трудом,

Й плакать, может быть, под бременем лишений,

Страдать не день, не два - всю жизнь свою

страдать!..

Но где ж на это сил, где воли нужно взять?

Й что тебе в тот час скажу я в оправданье,

Когда, убитая и горем и тоской,

Упреком мне и горькою слезой

Ответишь ты на ласки и лобзанье?

Слезы твоей себе не мог бы я простить...

Но кто ж меня бесчувствию научит

И, наконец, заставит позабыть

Всё, что меня и радует и мучит,

Что для меня, под холодом забот,

Под гнетом нужд, печали и сомнений,

Единая отрада и оплот,

Источник дум, надежд и песнопений?..

1853

ЗАСОХШАЯ БЕРЕЗА

В глуши на почве раскаленной

Береза старая стоит;

В ее вершине обнаженной

Зеленый лист не шелестит.

Кругом, сливаясь с небесами,

Полуодетыми в туман,

Пестреет чудными цветами

Волнистой степи океан.

Курганы ярко зеленеют,

Росу приносят вечера,

Прохладой тихой ночи веют,

И пышет заревом заря.

Но беззащитная береза

Глядит с тоской на небеса,

И на ветвях ее, как слезы,

Сверкает чистая роса;

Далёко бурею суровой

Ее листы разнесены,

И нет для ней одежды новой

И благодетельной весны.

1853

* * *

Привет мой вам, угрюмый мрак ночей

И тишина безжизненных полей,

Одетые сырым туманом степи

И облаков неправильные цепи,

Холодное сияние небес

И инеем осеребренный лес!

Привет мой вам, мороз и нопогода!

Теперь, вдали от шума и народа,

В часы ночей, за сладостным трудом,

В моем углу, и скромном, и спокойном,

И тишиной глубокой окруженном,

Я отдохнул и сердцем и умом.

Пускай сыны тщеславия и лени,

Поклонники мгновенных наслаждений,

Изысканность забав своих любя,

В них радости находят для себя

И на алтарь непостоянной моды

Несут, как дань, часы своей свободы!

Милее мне мой уголок простой,

Божественной иконы лик святой,

И перед ним горящая лампада,

И тихий труд, души моей отрада,

Здесь всё, к чему привык я с давних пор,

Что любит мой неприхотливый взор.

Мне кажется: живу я в мире новом,

Когда один, в безмолвии суровом,

Забыв весь шум заботливого дня,

Недвижимый, сижу я близ огня,

И летопись минувшего читаю,

И скромный стих задумчиво слагаю.

И грустно мне, когда дневной рассвет

Меня от дум любимых оторвет;

Когда рука действительности строгой

Укажет мне печальную дорогу,

И все мое вниманье поглотит,

И все мои восторги умертвит.

1853

ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ

Невидимой цепью

Жизнь связана тесно

С таинственной смертью.

И в самом начале

Зародыша жизни

Сокрыта возможность

Его разрушенья,

И в жалких остатках

Ничтожного праха

Таятся начала

Для будущей жизни...

Так годы проходят

И целые веки,

И все поглощает

Могущество смерти,

Всегда оставаясь

Источником жизни;

И так существует

Доселе природа,

Служа колыбелью

И вместе могилой.

1853

УСПОКОЕНИЕ

О, ум мой холодный!

Зачем., уклоняясь

От кроткого света

Божественной веры,

Ты гордо блуждаешь

Во мраке сомненья?

Ответь, если можешь:

Кто дал тебе "иду

Разумной свободы

И к истинам вечным

Любовь и влеченье?

Кто плотью животной

Покрыл мне так чудно

Скелет обнаженный,

Наполнил все жилы

Горячею кровью,

Дал каждому нерву

Свое назначенье

И сердце ваставнл

Впервые забиться

Догель ему чуждой,.

Неведомой жваиые?

Кто дал тебе средство

Чрез малую точку

Подвижного ока

Усваивать знанье

О видимом мире?

И как назовешь ты

Тот дух в человеке,

Который стремится

За грани земного,

С сознаньем свободы

И сильным желаньем

Познаний и блага?

Который владеет

Порывами сердца,

Один торжествует

В страданиях тела,

Законы природы

Себе подчиняя?..

Кто дал это свойство

Цветущей природе,

Что в ней разрушенье

Единого тела

Бывает началом

Дла жизни другого?

Кто этот художник,

Рукой всемогущей

В цветке заключивший

Целебную силу,

И яд смертоносный,

И яркие краски,

И тени, и запах?..

Смирись же и веруй,

О, ум мой надменный:

Законы вселенной,

И смерть, и рожденье

Живущего в мире,

И мощная воля

Души человека

Дают мне постигнуть

Великую тайну,

Что есть Высший Разум,

Все дивно создавший,

Всем правящий мудро.

1853

* * *

Кое изобилие человеку во всем

труде его, им же трудится под солн

цем; род преходит и род приходит,

а земля вовек стоит.

Етлеаиаста, гл. I, ст. 3 и ,.

С тех пор как мир наш необъятный

Из неизвестных нам начал

Образовался непонятно

И бытие свое начал,

Событий зритель величавый,

Как много видел он один

Борьбы добра и зла, и славы,

И разрушения картин!

Как много царств и поколений,

И вдохновенного труда,

И гениальных наблюдений

Похоронил он навсегда!..

И вот теперь, как и тогда,

Природа вечная сияет:

Над нею бури и года,

Как тени легкие, мелькают.

И между тем как человек,

Земли развенчанный владыка,

В цепях страстей кончает век

Без цели ясной и великой,

Все так же блещут небеса,

И стройно движутся планеты,

И яркой зеленью одеты

Непроходимые леса;

Цветут луга, поля и степи,

Моря глубокие шумят,

И гор заоблачные цепи

В снегах нетающих горят.

1853

НОВЫЙ ЗАВЕТ

Измученный жизнью суровой,

Не раз я себе находил

В глаголах предвечного слова

Источник покоя и сил.

Как дышат святые их звуки

Божественным чувством любви,

И сердца тревожного муки

Как скоро смиряют они!..

Здесь все в чудно сжатой картине

Представлено духом святым:

И мир, существующий ныне,

И бог, управляющий им,

И сущего в мире значенье.

Причина, и цель, и конец,

И вечного сына рожденье,

И крест, и терновый венец.

Как сладко читать эти строки,.

Читая, молиться в тиши,

И плакать, и черпать уроки

Из них для ума и души!

1853

МОЛИТВА ДИТЯТИ

Молись, дитя: сомненья камень

Твоей груди не тяготит;

Твоей молитвы чистый пламень

Святой любовию горит.

Молись, дитя: тебе внимает

Творец бесчисленных миров,

И капли слез твоих считает,

И отвечать тебе готов.

Быть может, ангел, твой хранителе

Все эти слезы соберет

И их в надзвездную обитель

К престолу бога отнесет.

Молись, дитя, мужай с летами!

И дай бог в пору поздних лет

Такими ж светлыми очами

Тебе глядеть на божий свет!

Но если жизнь тебя измучит

И ум и сердце возмутит,

Но если жизнь роптать научит,

Любовь и веру погасит

Приникни с жаркими слезами,

Креста подножье обойми:

Ты примиришься с небесами,

С самим собою и с людьми.

И вновь тогда из райской сени

Хранитель - ангел твой сойдет

И за тебя, склонив колених

Молитву к богу вознесет.

1853

* * *

О, сколько раз я проклинал

Позор слепого заблужденья

И о самом себе рыдал

В часы молитв и размышленья!

И как бы я благословил

В ту пору неба гром нежданный,

Когда бы этот гость желанный

Надменный ум мой поразил!..

Но миг святой прошел - и снова

Страстям, как прежде, я служу,

И на позор их и оковы,

Как на свободу, я гляжу.

Так, влажный воздух рассекая,

Меж облаков, во тьме ночной,

Блистает молния порой,

Мгновенно небо освещая.

1853

МЩЕНИЕ

Поднялась, шумит

Непогодушка,

Низко бор сырой

Наклоняется.

Ходят, плавают

Тучи по небу,

Ночь осенняя

Черней ворона.

В зипуне мужик

К дому барскому

Через сад густой

Тихо крадется.

Он идет, глядит

Во все стороны2

Про себя один

Молча думает:

"Вот теперь с тобой,

Б артв-батюшка,

Мужик-лапотник

Посчитается;

Хорошо ты мне

Вчера вечером

Вплоть до плеч: спустил

Кожу бедную.

Виноват я был.

Сам ты ведаешь

Тебе дочь моя

Приглянулася.

Да отец ее

Несговорчивый,

Не велит он ей

Слушать барина...

Знаю, ты у нас

Сам большой-старшой,

И судить-рядить

Тебя некому.

Так суди ж, господа

Меня, грешника;

Не видать тебе

Мое детище!"

Подошел мужик

К дому барскому,

Тихо выломил

Раму старую,

Поднялся, вскочил

В спальню темную,

Не вставать теперь

Утром барину...

На дворе шумит

Непогодушка,

Низко бор сырой

Наклоняется;

Через сад домой

Мужик крадется,

У него лицо

Словно белый снег.

Он дрожит как лист,

Озирается,

А господский дом

Загорается.

1853

* * *

Я помню счастливые годы,

Когда беспечно и шутя

Безукоризненной свободой

Я наслаждался3 как дитя;

Когда в тиши уединенья,

Как воплощенный херувим{

Тревогой горя и сомненья

Я не был мучим и томим.

С каким восторгом непонятным

Тогда час утра я встречал,

Когда над полем необъятным

Восток безоблачный пылал

И серебристыми волнами,

Под дуновеньем ветерка,

Над благовонными лугами

Паров вставали облака!

С какою детскою отрадой

Глядел я на кудрявый лес,

Весенней дышащий прохладой,

На свод сияющих небес,

На тихо спящие заливы

В зеленых рамах берегов,

На блеск и тень волнистой нивы

II на узоры облаков...

То были дни святой свободы,

Очарованья и чудес

На лоне мира и природы,

То на земле был рай небес!

Пришла пора... иные строки

В страницах жизни я прочел,

И в них тяжелые уроки

Уму и сердцу я нашел.

О, если б в пору перехода

Из детства в зрелые года

Широкий путь моя свобода

Нашла для скромного труда!

Согретый мыслию живою,

Как гражданин и человек,

Быть может, светлою чертою

Тогда б отметил я свой век!

Но горек жребий мой суровый!

И много сил я схоронил,

Пока дорогу жизни новой

Средь зла и грязи проложил!

И грустно мне, и стыдно вспомнить

Ничтожность прожитых годов;

Чтоб пустоту их всю пополнить,

Отдать полжизни б я готов!

Но дни идут, идут бесплодно...

И больно мне, что и теперь

Одною мыслью благородной

Я не загладил их потерь!

Что в массу общего познанья

Другим взыскательным векам,

Как весь итог существованья,

Я ничего не передам,

И одинокий, без значенья,

Как лишний гость в пиру чужом8

Ничтожной жертвою забвенья

Умру в краю моем родном!

Декабрь 1853

* * *

С суровой долею я рано подружился:

Не знал веселых дней, веселых игр не знал,

Мечтами детскими ни с кем я не делился,

Ни от кого речей разумных не слыхал.

Но всё, что грязного есть в жизни самой бедной,

И горе, и разгул, кровавый пот трудов,

Порок и плач нужды, оборванной и бледной,

Я видел вкруг себя с младенческих годов.

Мучительные дни с бессонными ночами,

Как много вас прошло без света и тепла!

Как вы мне памятны тоскою и слезами,

Потерями надежд, бессильем против зла!..

Но были у меня отрадные мгновенья,

Когда всю скорбь мою я в звуках изливал,

И знал я сердца мир и слезы вдохновенья,

И долю горькую завидной почитал.

За дар свой в этот миг благодарил я бога,

Казался раем мне приют печальный мой,

Меж тем безумная и пьяная тревога,

Горячий спор и брань кипели за стеной...

Вдруг до толпы дошел напев мой вдохновенный,

Из сердца вырванный, родившийся в глуши,

И чувства лучшие, вся жизнь моей души

Разоблачилися рукой непосвященной.

Я слышу над собой и приговор, и суд...

И стала песнь моя, песнь муки и восторга,

С людьми и с жизнию меня миривший труд,

Предметом злых острот, и клеветы, и торга...

Декабрь 1853

ПОЭТУ

Не говоря, что жвзяъ ничтожна.

Нет, после бурь и непогод{

Борьбы суровой и тревожной

И n,BeTt и плед "на дает.

Не вечны все твои печали.

В тебе самом источник сил.

Взгляни кругом: ее дяя тебя ли

Весь мер овяфввшца раскрыл.

Кудряв и зелен лес дремучий,

Листы зарей освещены,

Огнем охваченные тучи

В стекле реки отражены.

Покрыт цветами скат кургана.

Взойдя и став на вышине,

Какой простор! Сквозь сеть тумана

Село чуть видно в стороне.

Звенит и льется птички голос,)

Узнай, о чем она поет;

Пойми, что шепчет спелый колос

И что за речи ключ ведет?

Вот царство жизни и свободы!

Здесь всюду блеск! здесь вечный пир!

Пойми живой язык природы

И скажешь ты: прекрасен мир1

Декабрь 1853

ПЕСНЯ

Зашумела, разгулялась

В поле непогода;

Принакрылась белым снегом

Гладкая дорога.

Белым снегом принакрылась,

Не осталось следу,

Поднялася пыль и вьюга,

Не видать и свету.

Да удалому детине

Буря не забота:

Он проложит путь-дорогу,.

Лишь была б охота.

Не страшна глухая полночь,

Дальний путь и вьюга,

Если молодца в свой терем

Ждет краса-подруга.

Уж как встретит она гостя

Утренней зарею,

Обоймет его стыдливо

Белою рукоюt

Опустивши ясны очи,

Друга приголубит...

Вспыхнет он - и холод ночи"

И весь свет забудет.

Декабрь 1853

ВОЙНА ЗА ВЕРУ

Как волны грозные, встают сыны Востока,

Народный фанатизм муллами подожжен,

Толпы мятежников под знамена пророка,

С надеждой грабежа, сошлись со всех сторон.

Языческих времен воскрес театр кровавый,

Глумится над крестом безумство мусульман,

И смотрят холодно великие державы

На унижение и казни христиан.

За слезы их и кровь нет голоса и мщенья!

От бедных матерей отъятые сыны

В рабы презренному еврею проданы,

И в пламени горят несчастные селенья...

Скажите нам, враги поклонников креста!

Зачем оскорблены храм истинного бога

И Древней Греции священные места,

Когда жидовская спокойна синагога?

Когда мятежников, бесчестия сынов,

Орудие крамол, тревог и возмущенья,

Не заклеймили вы печатию презренья,

Но дали их толпам гостеприимный кров?

Скажите нам, враги Руси миролюбивой,

Ужель вы лучшего предлога не нашли,

Чтобы извлечь свой меч в войне несправедливой

И положить свой прах в полях чужой земли?

Ужель чужих умов холодное коварство

Вас в жалких палачей умело обратить

И для бесславия жестокого тиранства

Народные права заставило забыть?

Ужели в летопись родной своей отчизны

Не стыдно вам внести свой собственный позор,

Потомков заслужить суровый приговор

И современников живые укоризны?

Иль духа русского досель вы не узнали?

Иль неизвестно вам, как Севера сыны,

За оскорбление родной своей страны,

По слову царскому мильонами вставали?

Вам хочется борьбы! Но страшен будет спор

За древние права, за честь Руси державной;

Мы вашей кровию скрепим наш договор

Свободу христиан и веры православной!

Мы вновь напомним вам героев Рымника,

И ужас чесменский, и славный бой Кагулаа

И грозной силою холодного штыка

Смирим фанатиков надменного Стамбула!

Вперед, святая Русь! Тебя зовет на брань

Народа твоего поруганная вера!

С тобой и за тебя молитвы христиан!

С тобой и за тебя святая матерь-дева!

Гридет пора, ее недолго ждать,

Оценят твой порыв, поймут твой подвиг громкий,

И будет свет тебе рукоплескать,

И позавидуют тебе твои потомки.

Декабрь 1853

СТАРИК ДРУГОЖЕНЕЦ

Удружил ты мне, сват, молодою женой!

Стала жизнь мне и радость не в радость:

День и ночь ни за что она спорит со мной

И бранит мою бедную старость;

Ни за что ни про что малых пасынков бьет

Да заводит с соседями ссоры

Кто что ест, кто что пьет и как дома живет,

Хоть бежать, как начнет разговоры.

И уж пусть бы сама человеком была!

Не поверишь, весь дом разорила!

И грозил ей, - да что!.. значит, волю взяла!

Женский стыд, божий гнев позабыла!

А любовь... уж куда тут! молчи про любовь!

За себя мне беда небольшая,

Погубил я детей, погубил свою кровь;

Доконает их мачеха злая!

Эх! не прежняя мочь, не былая пора,

Молодецкая удаль и сила,

Не ходить бы жене, не спросись, со двора,

И воды бы она не взмутила...

Спохватился теперь, да не сладишь с бедой,

Лишь гляди на жену и казнися,

Да молчи, как дурак, когда скажут порой!

Поделом старику, - не женися!

Декабрь 1853

ЗИМНЯЯ НОЧЬ В ДЕРЕВНЕ

Весело сияет

Месяц над селом;

Белый снег сверкает

Синим огоньком.

Месяца лучами

Божий храм облит;

Крест под облаками,

Как свеча, горит.

Пусто, одиноко

Сонное село;

Вьюгами глубоко

Избы занесло

Тишина немая

В улицах пустых,

И не слышно лая

Псов сторожевых.

Помоляся богу,

Спит крестьянский люд,

Позабыв тревогу

И тяжелый труд.

Лишь в одной избушке

Огонек горит:

Бедная старушка

Там больна лежит.

Думает-гадает

Про своих сирот:

Кто их приласкает,

Как она умрет.

Горемыки-детки,

Долго ли до бед!

Оба малолетки,

Разуму в них нет;

Как начнут шататься

По дворам чужим

Мудрено ль связаться

С человеком злым!..

А уж тут дорога

Не к добру лежит:

Позабудут бога,

Потеряют стыд.

Господи, помилуй

Горемык-сирот!

Дай им разум-силу,

Будь ты им в оплот!..

И в лампадке медной

Теплится огонь,

Освещая бледно

Лик святых икон,

И черты старушки,

Полные забот,

И в углу избушки

Дремлющих сирот.

Вот петух бессонный

Где-то закричал;

Полночи спокойной

Долгий час настал.

И бог весть отколе

Песенник лихой

Вдруг промчался в поле

С тройкой удалой,

И в морозной дали

Тихо потонул

И напев печали,

И тоски разгул.

Декабрь 1853

НАСЛЕДСТВО

Не осталося

Мне от батюшки

Палат каменных,

Слуг и золота;

Он оставил мне

Клад наследственный:

Волю твердую,

Удаль смелую.

С ними молодцу

Всюду весело!

Без казны богат,

Без почета горд.

В горе, в черный день

Соловьем доешь;

При нужде, в беде

Смотришь соколом;

Нараспашку грудь

Против недруга,

Под грозой, в бою

Улыбаешься.

И мила душе

Доля всякая,

И весь белый свет

Раем кажется!

Декабрь 1853

* * *

Не вини одинокую долю,

О судьбе по ночам не гадай,

Сберегай свою девичью волю,

Словно клад золотой, сберегай:

Уж недолго тебе оставаться

В красном тереме с няней родной,

На леса из окпа любоваться,

Расцветать ненаглядной зарей;

Слушать песни подруг светлооких,

И по бархату золотом шить,

И беспечно в стенах одиноких

Беззаботною пташкою жить.

Отопрется твой терем дубовый,

И простится с тобою отец,

И, гордясь подвенечной обновой,

Ты пойдешь с женихом под венец;

Да не радость - желанную долю

Ты найдешь на пороге чужом:

Грубый муж твою юную волю

Похоронит за крепким замком.

И ты будешь сносить терпеливо,

Когда злая старуха свекровь

Отвечать станет бранью ревнивой

На покорность твою и любовь;

Будешь глупой бояться золовки,

Пересуды соседей терпеть,

За работой сидеть без умолку

И от тайного горя худеть,

Слушать хмельного мужа укоры,

До рассвета его поджидать;

И забудешь ты песню, уборы,

Станешь злую судьбу проклинать;

И, здоровье в груди полумертвой

От бесплодной тоски погубя,

Преждевременной жалкою жертвой

В гроб дощатый положишь себя.

И никто со слезой и молитвой

На могилу к тебе не придет,

И дорогу к могиле забытой

Густым снегом метель занесет.

Декабрь 1853

* * *

Наскучив роскошью блистательных забав,

Забыв высокие стремленья

И пресыщение до времени узнав,

Стареет наше поколедье.

Стал недоверчивей угрюмый человек;

Святого чуждый назначенья,

Оканчивает он однообразный век

В глубокой мгле предубежденья.

Ему не принесло прекрасного плода

Порока и добра познанье,

И на челе его осталось навсегда

Бессильной гордости сознанье;

Свое ничтожество не хочет он понять

И юных сил не развивает,

Забытой старине стыдится подражать

И нового не создавает.

Слабея медленно под бременем борьбы

С действительности") суровой,

Он смутно прожил всю слепую нить судьбы,

Влачит сомнения оковы,

И в жалких хлопотах, в заботах мелочных,

В тревоге жизни ежедневной

Он тратит попусту избыток чувств святых,

Минуты мысли вдохновенной.

Не зная, где найти страданию исход

Или вопросам объясненье,

Печальных перемен он равнодушно ждет,

Не требуя успокоенья;

Во всех явлениях всегда одно и то ж

Предузнавает он, унылый,

И сон хладеющей души его похож

На мир безжизненной могилы.

Декабрь 1853

НУЖДА

В худой час, не спросясь,

Как полуночный вор,

Нужда тихо вошла

В старый дом к мужичку.

Стал он думать с тех пор,

Тосковать и бледнеть,

Мало есть, дурно спать,

День и ночь работать.

Все, что долгим трудом

Было собрано в дом,

Злая гостья, нужда,

Каи пожар, подняла.

Стало пусто везде:

В закромах, в сундуках,

На забытом гумне,

На широком дворе.

Повалились плетни,

Ветер всюду гулял,

И под крышей худой

Дом, как старец, стоял.

За бесценок пошел

Доморощенный скот,

Чужой серп рано снял

Недозрелую рожь.

Обнищал мужичок,

Сдал он пашню внаем

И с молитвой святой

Запер наглухо дом.

И с одною сумой

Да с суровой нуждой

В путь-дорогу пошел

Новой доли искать;

Мыкать горе свое,

В пояс кланяться всем,

На людей работать,

Силу-матушку класть...

Много вытерпел он

На чужой стороне;

Много эла перенес

И пролил горьких слез;

И здоровье сгубил,

И седины нажил,

И под кровлей чужой

Слег в постелю больной.

И на жесткой доске

Изнывая в тоске,

Он напрасно друзей

Слабым голосом звал.

В час ночной он один,

Как свеча, догорал

И в слезах медный крест

Горячо целовал.

И в дощатом гробу,

На дубовом столе

Долго труп его ждал

Похорон и молитв.

И не плакал никто

Над могилой его

И, как стража, на ней

Не поставил креста;

Лишь сырая земля

На широкой груди

Приют вечный дала

Жертве горькой нужды.

1853 (?)

МОЛЕНИЕ О ЧАШЕ

И, прешед мало,* паде на лице

своем, моляся и глаголя: отче мой,

аще возможно есть, да мимо идет

от мене чаша сия: обаче не яко же

аз хощу, но яко же ты.

Ев. Матф. гл. XXVI, ст. 39 - 47

Гевал (ныне Емадед-дин) и Гаризим (ныне Шах-Гаден) близ

Сихема, в колене Ефремовом, на север от Ерусалима в 52 верстах.

Шесть колен Израилевых на первой произносили проклятия, а дру

гие шесть на воторой - благословения, заповеданные Моисеем

(Св(ященная) цер(ковная) география В. П. П(олякова), изд. вто

рое, 1848).

День ясный тихо догорает;

Чист неба купол голубой;

Весь запад в золоте сияет

Над Иудейскою землей.

Спокойно высясь над полями,

Закатом солнца освещен,

Стоит высокий Елеон

С благоуханными садами.

И, полный блеска, перед ним,

Народа шумом оживленный,

Лежит святой Ерусалим,

Стеною твердой окруженный.

Вдали Гевал и Гаризим *,

К востоку воды Иордана

С роскошной зеленью долин

Рисуются в волнах тумана,

И моря Мертвого краса

Сквозь сон глядит на небеса 1.

А там, на западе, далеко,

Лазурных Средиземных воли

Разлив могучий огражден

Песчаным берегом широко...2

Темнеет... всюду тишина...

Вот ночи вспыхнули светила,

И ярко полная луна

Сад Гефсиманский озарила.

В траве, под ветвями олив,

Сыны божественного слова,

Ерусалима шум забыв,

Спят три апостола Христовы.

Их сон спокоен и глубок;

Но тяжело спал мир суровый:

Веков наследственный порок

Его замкнул в свои оковы,

Проклятье праотца на нем

Пятном бесславия лежало

И с каждым веком новым злом

Его, как язва, поражало...

Но час свободы наступал

И, чуждый общему позору,

Посланник бога, в эту пору,

Судьбу всемирную решал.

За слово истины высокой

Голгофский крест предвидел он.

И, чувством скорби возмущен,

Отцу молился одиноко:

"Ты знаешь, отче, скорбь мою

И видишь, как твой сын страдает,

О, подкрепи меня, молю,

Моя душа изнемогает!

День казни близок: он придет,

На жертву отданный народу,

Твой сын безропотно умрет,

Умрет за общую свободу...3

Проклятьем черни поражен,

Измученный и обнаженный,

Перед толпой поникнет он

Своей главой окровавленной.

И те, которым со креста

Пошлет он дар благословенья,

С улыбкой гордого презренья

Поднимут руки на Христа...

О, да минует чаша эта,

Мой отче, сына твоего1

Мне горько видеть злобу света

За искупление его!

Но не моя да будет воля,

Да будет так, как хочешь ты!

Тобой назначенная доля

Есть дело вечной правоты.

И если твоему народу

Позор мой благо принесет,

Пускай за общую свободу

Сын человеческий умрет!"

Молитву кончав, скорби полный,

К ученикам он подошел

И, увидав их сон спокойный,

Сказал им: "Встаньте, час пришел!

Оставьте сон свой и молитесь,

Чтоб в искушенье вам не впасть,

Тогда вы в вере укрепитесь

И с верой встретите напасть".

Сказал - и тихо удалился

Туда, где прежде плакал он,

И, той же скорбью возмущен,

На землю пал он и молился:

"Ты, отче, в мир меня послал,

Но сына мир твой не приемлет:

Ему любовь я возвещал

Моим глаголам он не внемлет;

Я был врачом его больным,

Я за врагов моих молился

И надо мной Ерусалим,

Как над обманщиком, глумился!

Народу мир я завещал

Народ судом мне угрожает,

Я в мире мертвых воскрешал

И мир мне крест приготовляет!..

О, если можно, от меня

Да мимо идет чаша эта!

Ты бог любви, начало света,

И все возможно для тебя!

Но если кровь нужна святая,

Чтоб землю с небом примирить,

Твой вечный суд благословляя,

На крест готов я восходить!"

И взор в тоске невыразимой

С небес на землю он низвел,

И снова, скорбию томимый,

К ученикам он подошел.

Но их смежавшиеся очи

Невольный сон отягощал;

Великой тайны этой ночи

Их бедный ум не постигал.

И стал он молча, полный муки,

Чело высокое склонил

И на груди святые руки

В изнеможении сложил.

Что думал он в минуты эти,

Как человек и божий сын,

Подъявший грех тысячелетий,

То знал отец его один.

Но ни одна душа людская

Не испытала никогда

Той боли тягостной, какая

В его груди была тогда,

И люди, верно б, не поняли,

Весь грешный мир наш не постиг

Тех слез, которые сияли

В очах спасителя в тот миг.

И вот опять он удалился

Под сень смоковниц и олив,

И там, колени преклонив,

Опять он плакал и молился:

"О боже мой! Мне тяжело!

Мой ум, колебляся, темнеет;

Все человеческое зло

На мне едином тяготеет.

Позор людской, позор веков,

Всё на себя я принимаю,

Но сам под тяжестью оков,

Как человек, изнемогаю...

О, не оставь меня в борьбе

С моею плотию земною,

И все угодное тебе

Тогда да будет надо мною!

Молюсь: да снидет на меня

Святая сила укрепленья!

Да совершу с любовью я

Великий подвиг примиренья!"

И руки к небу он подъял,

И весь в молитву превратился;

Огонь лицо его сжигал,

Кровавый пот по нем струился.

И вдруг с безоблачных небес,

Лучами света окруженный,

Явился в сад уединенный

Глашатай божиих чудес 1.

Был чуден взор его прекрасный

И безмятежно и светло

Одушевленное чело,

И лик сиял, как полдень ясный;

И близ спасителя он стал

И речью, свыше вдохновенной,

Освободителя вселенной

На славный подвиг укреплял;

И сам подобный легкой тени,

Но полный благодатных сил,

Свои воздушные колени

С молитвой пламенной склонил.

Вокруг молчало все глубоко;

Была на небе тишина,

Лишь в царстве мрака одиноко

Страдал бесплодно сатана.

Он знал, что в мире колебался

Его владычества кумир

И что бесславно падший мир

К свободе новой приближался.

Виновник зла, он понимал,

Кто был Мессия воплощенный 2,

О чем отца он умолял,

И, страшной мукой подавленный,

Дух гордый молча изнывал,

Бессильной злобой сокрушенный...

Спокойно в выси голубой

Светил блистали мириады,

И полон сладостной прохлады

Был чистый воздух. Над землей,

Поднявшись тихо, небожитель

Летел к надзвездным высотам,

Меж тем всемирный искупитель

Опять пришел к ученикам.

И в это чудное мгновенье

Как был он истинно велик,

Каким огнем одушевленья

Горел его прекрасный лик!

Как ярко отражали очи

Всю волю твердую его

Как радостно светила ночи

С высот глядели на него!

Ученики, как прежде, спали,

И вновь спаситель им сказал:

"Вставайте, близок день печали

И час предательства настал..."

И звук мечей остроконечных

Сад Гефсиманский пробудил,

И отблеск факелов зловещих

Лицо Иуды осветил.

7 января 1854

1 Вода Мертвого моря светла и прозрачна, но чрезвычайно горька, как в ваших солончаках. Самая большая длина его простирается на 91 версту, ширина на 25. (Там же.)

2 Средиземное море находится на расстоянии 50 верст от Ерусалима. (Там же.)

3. Посл. ап. Павла к римл(янам), гл. VIII, ст. 21; к галатам га. V, ст. 1 и 13.

1 Ев. Луки, гл. XXII, ст. ,3.

8 Ев. Матфея, гл. VIII, ст. 29; Марка, гл. V, ст. 7; Луки, гл. IV, ст. 3,. - "Воскресное чтение", 1840, No ,5. Искушение Иисуса Христа от диавола.

СЛАДОСТЬ МОЛИТВЫ

Бывают минуты, - тоскою убитый,

На ложе до утра без сна я сижу,

И нет на устах моих теплой молитвы,

И с грустью на образ святой я гляжу.

Вокруг меня в комнате тихо, безмолвно...

Лампада в углу одиноко горит,

И кажется мне, что святая икона

Мне в очи с укором и строго глядит.

И дума за думой на ум мне приходит,

И жар непонятный по жилам течет,

И сердце отрады ни в чем не находит,

И волос от тайного страха встает.

И вспомню тогда я тревогу желаний,

И жгучие слезы тяжелых утрат,

Неверность надежды и горечь страданий,

И скрытый под маской глубокий разврат,

Всю бедность и суетность нашего века,

Все мелочи жалких ничтожных забот,

Все зло в этом мире, всю скорбь человека,

И грозную вечность, и с жизнью расчет;

И вспомню я крест на Голгофе позорной,

Облитого кровью страдальца на нем,

При шуме и кликах насмешки народной

Поникшего тихо покорным челом...

И страшно мне станет от этих видений,

И с ложа невольно тогда я сойду,

Склоню пред иконой святою колени

И с жаркой молитвою ниц упаду.

И мнится мне, слышу я шепот невнятный,

И кто-то со мной в полумраке стоит;

Быть может, незримо, в тот миг благодатный,

Мой ангел-хранитель молитву творят.

И в душу прольется мне светлая радость,

И смело на образ тогда я взгляну,

И, чувствуя в сердце какую-то сладость.

На ложе я лягу и крепко засну.

15 января 185,

НОЧЛЕГ ИЗВОЗЧИКОВ

Далёко, далёко раскинулось поле,

Покрытое снегом, что белым ковром,

И звезды зажглися, и месяц, что лебедь,

Плывет одиноко над сонным селом.

Бог знает откуда с каким-то товаром

Обоз по дороге пробитой идет:

То взъедет он тихо на длинную гору,

То в темной лощине из глаз пропадет.

И вот на дороге он вновь показался

И на гору стал подыматься шажком;

Вот слышно, как снег заскрипел под санями

И кони заржали под самым селом.

В овчинных тулупах, в коломенских шапках,

С обозом, и с правой и с левой руки,

В лаптях и онучах, в больших рукавицах,

Кряхтя, пожимаясь, идут мужики.

Избились их лапти от дальней дороги,

Их жесткие лица мороз заклеймил,

Высокие шапки, усы их, и брови,

И бороды иней пушистый покрыл.

Подходят они ко дворам постоялым;

Навстречу к ним дворник спешит из ворот

И шапку снимает, приветствуя словом:

"Откудова, братцы, господь вас несет?"

- "Да едем вот с рыбой в Москву из Ростова1,

Передний извозчик ему отвечал,

А что на дворе-то, не тесно ль нам будет?

Теперь ты, я чаю, нас вовсе не ждал".

- "Для доброго гостя найдется местечко,

Приветливо дворник плечистый сказал

И, рыжую бороду тихо погладив,

Слегка ухмыляясь, опять продолжал:

Ведь я не таков, как сосед-прощелыга,

Готовый за грош свою душу продать;

Я знаю, как надо с людьми обходиться,

Кого как приветить и чем угощать.

Рвес мой - овинный, изба - та же баня,

Не как у соседа, - зубов не сберешь;

И есть где прилечь, посидеть, обсушиться,

А квас, то есть брага, и нехотя пьешь.

Въезжайте-ка, братцы; нам стыдно считаться"

Уж я по-приятельски вас угощу,

И встречу, как водится, с хлебом и солью,

И с хлебом и солью с двора отпущу".

Послушались дворника добрые люди:

На двор поместились, коней отпрягли,

К саням привязали, и корму им дали,

И в теплую избу чрез сени вошли.

Сняв шапки, святым образам помолились,

Обчистили иней пушистый с волос,

Разделись, тулупы на нары поклали

И речь завели про суровый мороз.

Погрелись близ печки, и руки помыли,

И, грудь осенивши широким крестом,

Хозяйке хлеб-соль подавать приказали,

И ужинать сели за длинным столом.

И вот, в сарафане, покрытая кичкой,

К гостям молодая хозяйка вошла,

Сказала: "Здорово, родные, здорово!"

И каждому порознь поклон отдала;

По крашеной ложке им всем разложила,

И соли в солонке и хлеб подала,

И в чашке глубокой с надтреснутым краем

Из кухни горячие щи принесла.

И блюдо за блюдом пошла перемена...

Извозчики молча и дружно едят,

И пот начинает с них градом катиться,

Глаза оживились, и лица горят.

"Послушай, хозяюшка! - молвил извозчик,

С трудом проглотивши свинины кусок.

Нельзя ли найти нам кваску-то получше,

Ведь этот слепому глаза продерет".

- "И, что ты, родимый! квасок-ат что брага,

Его и купцам доводилося пить".

- "Спасибо, хозяйка! - сказал ей извозчик,

Не скоро нам брагу твою позабыть".

- "Ну, полноте спорить, вишь, с бабой связался!

Промолвил другой, обтирая усы.

Аль к теще приехал с женою на праздник?

Что есть, то и ладно, а нет - не проси".

- "Вестимо, Данилыч, - сказал ему третий.

За хлебом и солью шуметь не рука;

Ведь мы не бояре: что есть, тем и сыты...

А ну-ка, хозяюшка, дай-ка гуська!"

- "Эх, братцы! - рукою расправивши кудри,

Товарищам молвил детина один.

Раз ездил я летом в Макарьев на тройке,

Нанял меня, знаешь, купеческий сын.

Ну что за раздолье мне было в дороге!

Признаться, уж попил тогда я винца!

Как свистнешь, бывало, и тронешь лошадок,

Захочешь потешить порой молодца,

И птицей несется залетная тройка,

Лишь пыль подымается черным столбом,

Звенит колокольчик, и версты мелькают,

На небе ни тучки, и поле кругом.

В лицо ветерок подувает навстречу,

И на сердце любо, и пышет лицо...

Приехал в деревню: готова закуска,

И дворника дочка подносит винцо.

А вечером, знаешь, мой купчик удалый,

Как этак порядком уже подгульнет,

На улицу выйдет, вся грудь нараспашку,

Вокруг себя парней толпу соберет,

Оделит деньгами и весело крикнет:

"А ну-ка, валяй: "Не белы-то снеги!.."

И парни затянут, и сам он зальется,

И тут уж его кошелек береги.

Бывало, шепнешь ему: "Яков Петрович!

Припрячь кошелек-то, - ведь спросит отец".

- "Молчи, брат! за словом в карман не полезу!

В товаре убыток - и делу конец".

Так, сидя на лавках за хлебом и солью,

Смеясь, мужички продолжают рассказ,

И, стоя близ печки, качаясь в дремоте,

Их слушает дворник, прищуривши глаз,

И думает сам он с собою спросонок:

"Однако, от этих барыш мне придет!

Овса-то, вот видишь, по мерочке взяли,

А есть - так один за троих уберет.

Куда ж это, господи, всё уложилось!

Баранина, щи, поросенок и гусь,

Лапша, и свинина, и мед на заедки...

Ну, я же по-своему с ними сочтусь".

Вот кончился ужин. Извозчики встали...

Хозяйка мочалкою вытерла стол,

А дворник внес в избу охапку соломы,

Взглянул исподлобья и молча ушел.

Проведав лошадок, сводив их к колодцу,

Извозчики снова все в избу вошли,

Постлали постель, помолилися богу,

Разделись, разулись и спать залегли.

И всё замолчало... Лишь в кухне хозяйка,

Поставив посуду на полку рядком,

Из глиняной чашки, при свете огарка,

Поила теленка густым молоком.

Но вот наконец и она улеглася,

Под голову старый зипун положив,

И крепко на печке горячей заснула,

Все хлопоты кухни своей позабыв.

Всё тихо... все спят... и давно уже полночь.

Раекинувши руки, храпят мужики,

Лишь, хрюкая, в кухне больной поросенок

В широкой лоханке сбирает куски...

Светать начинает. Извозчики встали...

Хозяйка остаток огарка зажгла,

Гостям утереться дала полотенце,

Ковшом в рукомойник воды налила.

Умылися гости; пред образом стали,

Молитву, какую умели, прочли

И к спящему дворнику в избу другую

За корм и хлеб-соль рассчитаться вошли.

Сердитый, спросонок глаза протирая,

Поднялся он с лавки и счеты сыскал,

За стол сел, нахмурясь, потер свой затылок

И молвил: "Ну, кто из вас что забирал?"

- "Забор ты наш знаешь: мы поровну брали;

А ты вот за ужин изволь положить

Себе не в обиду и нам не в убыток,

С тобою хлеб-соль нам вперед чтоб водить".

- "Да что же, давай четвертак с человека:

Оно хоть и мало, да так уж и быть".

- "Не много ли будет, почтенный хозяин?

Богат скоро будешь! нельзя ли сложить?"

- "Нет, складки, ребята, не будет и гроша,

И эта цена-то пустяк пустяком;

А будете спорить - заплатите вдвое:

Ворота ведь заперты добрым замком".

Подумав, извозчики крепко вздохнули

И, нехотя вынув свои кошели,

Хозяину деньги сполна отсчитали

И в путь свой, в дорогу сбираться пошли.

Всю выручку в старый сундук положивши,

Хозяин оделся и вышел на двор

И, видя, что гости коней запрягают,

Взял ключ и замок на воротах отпер.

Накинув арканы на шеи лошадок,

Извозчики стали съезжать со двора.

"Спасибо, хозяин! - промолвил последний.

Смотри, разживайся с чужого добра!"

- "Ну, с богом, любезный! - сказал ему

дворник,

Еще из-за гроша ты стал толковать!

Вперед, просим милости, к нам заезжайте,

Уж нам не учиться, кого как принять!"

Январь 185,

1 Ростов-на-Дону.

НОВАЯ БОРЬБА

Опять призыв к войне! Еще на Русь святую

Две тучи новые грозу свою несут

И снова нашу Русь на битву роковую,

На битву страшную помериться зовут!

Но не забыли мы своей недавней славы!

Еще не прожил сил великий наш народ;

И так же грозный он, и так же величавый,

Как буря зашумит и двинется вперед.

Вперед за христиан, позорно умерщвленных!

Вперед за нашу честь и за права отцов,

За славу мест святых, несчастьем оскорбленных,

За веру русскую - наследие веков!

Пришла теперь пора для нашего народа

Решить своим мечом современный вопрос:

Свята ли христиан поруганных свобода

И крепок ли досель наш северный колосс?..

Понятно Англии кичливое волненье:

Народный русский дух не много ей знаком;

Она не видела Полтавского сраженья,

И чужды ей наш снег и Бородинский гром.

И может быть, она узнает слишком поздно

Своей политики запятнанную честь,

И начатой войны расчет неосторожный,

И нашу правую воинственную месть.

Но этот ли Париж, уж дважды пощаженный

Благословенного державною рукой,

Опять подъемлет меч, бесчестно обнаженный,

Заране хвастаясь бесславною борьбой!

Вы ль это, жаркие поклонники свободы,

Об общем равенстве твердившие всегда,

На брань позорную сзываете народы

И защищаете насилье без стыда!

Вы ль, представители слепые просвещенья,

Сыны Британии и Франция сыны,

Забыли вы свое народное значенье

И стали с гордостью под знаменем Луны!..

С каким презрением потомок оскорбленный,

Краснея, ваш позор в историю внесет

И, гневом праведным невольно увлеченный,

Постыдный ваш союз, быть может, проклянет!

Но славу Севера, наследие столетий,

Но честь своей страны Россия сохранит!

Восстанет стар и млад, и женщины и дети,

И благородный гнев в сердцах их закипит!

И далеко наш клич призывный пронесется,

И пробудит он всех униженных славян,

И грозно племя их в один народ сольется

И страшной карою падет на мусульман!

И вновь увидит мир, как мы в борьбе кровавой

Напомним скопищам забывшихся врагов

Свой богатырский меч, запечатленный славой,

И силу русскую, и доблести отцов!

20 февраля 185,

ССОРА

"Не пора ль, Пантелей, постыдиться людей

И опять за работу приняться!

Промотал хомуты, промотал лошадей,

Верно, по миру хочешь таскаться?

Ведь и так от соседей мне нету житья,

Показаться на улицу стыдно;

Словно в трубы трубят: что, родная моя,

Твоего Пантелея не видно?

А ты думаешь: где же опричь ему быть,

Чай, опять загулял с бурлаками...

И сердечко в груди закипит, закипит,

И, вздохнувши, зальешься слевами".

"Не дурачь ты меня, - муж жене отвечал,

Я не первый денек тебя знаю,

Да по чьей же я милости пьяницей стал

И теперь ни за что пропадаю?

Не вино с бурлаками - я кровь свою пью,

Ею горе мое заливаю,

Да за чаркой тебя проклинаю, змею,

И тебя и себя проклинаю!

Ах ты, время мое, золотая пора,

Не видать уж тебя, верно, боле!

Как, бывало, с зарей на телегах с двора

Едешь рожь убирать в свое поле:

Сбруя вся на заказ, кони - любо взглянуть,

Словно звери, из упряжи рвутся;

Не успеешь, бывало, вожжой шевельнуть

Уж голубчики вихрем несутся,

Пашешь - песню поешь, косишь - устали нет;

Придет праздник - помолишься богу,

По деревне идешь - и почет, и привет:

Старики уступают дорогу!

А теперь... Одного я вот в толк не возьму:

В закромах у нас чисто и пусто;

Ину пору и нету соломы в дому,

В кошеле и подавно не густо;

На тебя ж поглядишь - что откуда идет:

Что ни праздник - иная обновка;

Оно, может, тебе и господь подает,

Да не верится... что-то неловко!.."

- "Не велишь ли ты мне в старых тряпках

ходить?

Покрасневши, жена отвечала.

Кажись, было на что мне обновки купить,

Я ведь целую зимушку пряла.

Вот тебе-то, неряхе, великая честь!

Вишь, он речи какие заводит:

Самому же лаптишек не хочется сплесть,

А зипун-то онучи не стоит".

- "Поистерся немного, не всем щеголять;

Бедняку что бог дал, то и ладно.

А ты любишь гостей-то по платью встречать,

Сосед ходит недаром нарядно".

- "Ах, родные мои, - закричала жена,

Уж и гостя приветить нет воли!

Ну, хорош муженек1 хороши времена:

Не води с людьми хлеба и соли!

Да вот на-ка тебе! Не по-твоему быть!

Я не больно тебя испугалась!

Таки будет сосед ко мне в гости ходить,

Чтоб сердечко твое надрывалось!"

- "Коли так, ну и так! - муж жене отвечал.

Мне тебя переучивать поздно;

Уж и то я греха много на душу взял,

А соседа попробовать можно...

Перестанет кричать! Собери-ка поесть"

Я и то другой день без обеда,

Дай хоть хлеба ломоть да влей щей, коли есть3

Молоко-то оставь для соседа".

- "Да вот хлеба-то я не успела испечь!

Жена, с лавки вскочивши, сказала.

Коли хочешь поесть, почини прежде печь..."

И на печку она указала.

Муж ни слова на это жене не сказал;

Взял зипун свой и шапку с постели,

Постоял у окна, головой покачал

И пошел куда очи глядели.

Только он из ворот, сосед вот он - идет,

Шляпа набок, халат нараспашку,

От коневьих сапог чистым дегтем несет,

И застегнута лентой рубашка.

"Будьздоров, Пантелей! Что повесил, брат, нос?

Аль запала в головушку дума?"

- "Видишь, бойкий какой! А ты что мне

за спрос?"

Пантелей ему молвил угрюмо.

"Что так больно сердит! знать, болит голова,

Или просто некстати зазнался?.."

Пантелей второпях засучал рукава,

Исподлобья кругом озирался.

"Эх, была не была! Ну, держися, дружок!"

И мужик во всю мочь развернулся

Да как хватит соседа с размаху в висок,

И не охнул - бедняк протянулся.

Ввечеру Пантелей уж сидел в кабаке

И, слегка подгульнув с бурлаками,

Крепко руку свою прислонивши к щеке,

Песни пел, заливаясь слезами.

25 февраля 185,

ИЗМЕНА

Ты взойди, взойди,

Заря ясная,

Из-за темных туч

Взойди, выгляни;

Подымись, туман,

От сырой земли,

Покажись ты мне,

Путь-дороженька.

Шел к подруге я

Вчера вечером;

Мужички в селе

Спать ложилися.

Вот взошел я к ней

На широкий двор,

Отворил избы

Дверь знакомую.

Глядь - огонь горит

В чистой горенке,

В углу стол накрыт

Белой скатертью;

У стола сидит

Гость разряженный,

Вплоть до плеч лежат

Кудри черные.

Подле, рядом с ним,

Моя милая:

Обвила его

Рукой белою

И, на грудь к нему

Склонив голову,

Речи тихие

Шепчет ласково...

Поднялись мои

Дыбом волосы,

Обдало меня

Жаром-холодом.

На столе лежал

Белый хлеб и нож.

Знать, кудрявый гость

Зван был ужинать.

Я схватил тот нож,

К гостю бросился;

Не успел он встать,

Слова вымолвить

Облило его

Кровью алою;

Словно снег, лицо

Забелелося.

А она, вскочив,

Громко ахнула

И, как лист вздрогнув,

Пала замертво.

Стало страшно мне

В светлой горенке:

Распахнул я дверь,

На двор выбежал...

Ну, подумал я,

Добрый молодец,

Ты простись теперь

С отцом, с матерью!

И пришел мне в ум

Дальний, темный лес,

Жизнь разгульная

Под дорогою...

Я сказал себе:

Больше некуда!

И, махнув рукой,

В путь отправился...

Ты взойди, взойди,

Заря ясная,

Покажи мне путь

К лесу темному!

10 марта 185,

ЖЕНА ЯМЩИКА

Жгуч мороз трескучий,

На дворе темно;

Серебристый иней

Запушил окно.

Тяжело и скучно,

Тишина в избе;

Только ветер воет

Жалобно в трубе.

И горит лучина,

Издавая треск,

На полати, стены

Разливая блеск.

Дремлет подле печки,

Прислонясь к стене,

Мальчуган курчавый

В старом зипуне.

Слабо освещает

Бледный огонек

Детскую головку

И румянец щек.

Тень его головки

На стене лежит;

На скамье, за прялкой,

Мать его сидит.

Ей недаром снился

Страшяый сон вчера:

Вся душа изныла

С раннего утра.

Пятая неделя

Вот к концу идет,

Муж что в воду канул

Весточки не шлет.

"Ну, господь помилуй,

Если с мужиком

Грех какой случился

На пути глухом!..

Дело мое бабье,

Целый век больна,

Что я буду делать

Одиной-одна!

Сын еще ребенок,

Скоро ль подрастет?

Бедный!., все гостинца

От отца он ждет!.."

И глядит на сына

Горемыка-мать.

"Ты бы лег, касатик,

Перестань дремать!"

- "А зачем же, мама,

Ты сама не спишь,

И вечор все пряла,

И теперь сидишь?"

- "Ох, мой ненаглядный,

Прясть-то нет уж сил:

Что-то так мне грустно,

Божий свет немил!"

- "Полно плакать, мама!"

Мальчуган сказал

И к плечу родимой

Головой припал.

"Я не стану плакать;

Ляг, усни, дружок;

Я тебе соломки

Принесу снопок,

Постелю постельку,

А господь пошлет

Твой отец гостинец

Скоро привезет;

Новые салазки

Сделает опять,

Будет в них сыночка

По двору катать..."

И дитя забылось.

Ночь длинна, длинна...

Мерно раздается

Звук веретена.

Дымная лучина

Чуть в светце горит,

Только вьюга как-то

Жалобней шумит.

Мнится, будто стонет

Кто-то у крыльца,

Словно провожают

С плачем мертвеца...

И на память пряхе

Молодость пришла,

Вот и мать-старушка,

Мнится, ожила.

Села на лежанку

И на дочь глядит:

"Сохнешь ты, родная,

Сохнешь, - говорит,

Где тебе, голубке,

Замужем-то жить,

Труд порой рабочей

В поле выносить!

И в кого родилась

Ты с таким лицом?

Старшие-то сестры

Кровь ведь с молоком!

И разгульны, правда,

Нечего сказать,

Да зато им - шутка

Молотить и жать.

А тебя за разум

Хвалит вся семья,

Да любить-то... любит

Только мать твоя".

Вот в сенях избушки

Кто-то застучал.

"Батюшка приехал!"

Мальчуган сказал.

И вскочил с постели,

Щечки ярче роз.

"Батюшка приехал,

Калачей привез!.."

- "Вишь, мороз как крепко

Дверь-то прихватил!"

Грубо гость знакомый

Вдруг заговорил...

И мужик плечистый

Сильно дверь рванул,

На пороге с шапки

Иней отряхнул,

Осенил три раза

Грудь свою крестом,

Почесал затылок

И сказал потом:

"Здравствуешь, соседка!

Как живешь, мой свет?..

Экая погодка,

В поле следу нет!

Ну, не с доброй вестью

Я к тебе пришел:

Я лошадок ваших

Из Москвы привел".

- "А мой муж?" - спросила

Ямщика жена,

И белее снега

Сделалась она.

"Да в Москву приехав,

Вдруг он захворал,

И господь бедняге

По душу послал".

Весть, как гром, упала...

И, едва жива,

Перевесть дыханья

Не могла вдова.

Опустив ручонки,

Сын дрожал как лист...

За стеной избушки

Был и плач и свист...

"Вишь, какая притча!

Рассуждал мужик.

Верно, я не впору

Развязал язык.

А ведь жалко бабу,

Что и говорить!

Скоро ей придется

По миру ходить..."

"Полно горевать-то,

Он вдове сказал:

Стало, неча делать,

Бог, знать, наказал!

Ну, прощай покуда.

Мне домой пора;

Лошади-то ваши

Тут вот, у двора.

Да!.. ведь эка память,

Все стал забывать:

Вот отец сынишке

Крест велел отдать.

Сам он через силу

С шеи его снял,

В грамотке мне отдал

В руки и сказал:

"Вот благословенье

Сыну моему;

Пусть не забывает

Мать, скажи ему".

А тебя-то, видно,

Крепко он любил:

По смерть твое имя,

Бедный, он твердил".

15 марта - апрель 185,

УТРО НА БЕРЕГУ ОЗЕРА

Ясно утро. Тихо веет

Теплый ветерок;

Луг, как бархат, зеленеет,

В зареве восток.

Окаймленное кустами

Молодых ракит,

Разноцветными огнями

Озеро блестит.

Тишине и солнцу радо,

По равнине вод

Лебедей ручное стадо

Медленно плывет;

Вот один взмахнул лениво

Крыльями - и вдруг

Влага брызнула игриво

Жемчугом вокруг.

Привязав к ракитам лодку,

Мужички вдвоем,

Близ осоки, втихомолку,

Тянут сеть с трудом.

По траве, в рубашках белых,

Скачут босиком

Два мальчишки загорелых

На прутах верхом.

Крупный пот с них градом льется,

И лицо горит;

Звучно смех их раздается,

Голосок звенит.

"Ну, катай наперегонки!"

А на шалунов

С тайной завистью девчонка

Смотрит из кустов.

"Тянут, тянут! - закричали

Ребятишки вдруг.

Вдоволь, чай, теперь поймали

И линей и щук".

Вот на береге отлогом

Показалась сеть.

"Ну, вытряхивай-ка, с богом

Нечего глядеть!"

Так сказал старик высокий,

Весь как лунь седой,

С грудью выпукло-широкой,

С длинной бородой.

Сеть намокшую подняли

Дружно рыбаки;

На песке затрепетали

Окуни, линьки.

Дети весело шумели:

"Будет на денек!"

И на корточки присели

Рыбу класть в мешок.

"Ты, подкидыш, к нам откуда?

Не зови - придет...

Убирайся-ка отсюда!

Не пойдешь - так вот!.."

И подкидыша мальчишка

Оттолкнул рукой.

"Ну, за что ее ты, Мишка?"

Упрекнул другой.

"Экий малый уродился,

Говорил старик,

Всё б дрался он да бранился,

Экий озорник!"

- "Ты бы внука-то маленько

За вихор подрал:

Он взял волю-то раненько!"

Свату сват сказал.

"Эх!., девчонка надоела...

Сам я, знаешь, голь,

Тут подкидыша, без дела,

Одевать изволь.

Хлеб, смотри, вот вздорожает,

Ты чужих корми;

А ведь мать небось гуляет,

Прах ее возьми!"

- "Потерпи, - чай, не забудет

За добро господь!

Ведь она работать будет,

Бог даст, подрастет".

- "Так-то так... вестимо, надо

К делу приучить;

Да теперь берет досада

Без толку кормить.

И девчонка-то больная,

Сохнет, как трава,

Да всё плачет... дрянь такая!

А на грех жива!"

Мужички потолковали

И в село пошли;

Вслед мальчишки побежали,

Рыбу понесли;

А девчонка провожала

Грустным взглядом их,

И слеза у ней дрожала

В глазках голубых.

17 марта, первая половина сентября 185,

УПРЯМЫЙ ОТЕЦ

"Ты хоть плачь, хоть не плачь - быть

по-моему!

Я сказал тебе: не послушаю!

Молода еще, рано умничать!

"Мой жених-де вот и буян и мот,

Он в могилу свел жену первую..."

Ты скажи прямей: мне, мол, батюшка,

Полюбился сын Кузьмы-мельника.

Так сули ты мне горы золота

Не владеть тобой сыну знахаря.

Он добро скопил, - пусть им хвалится,

Наживи же он имя честное!

Я с сумой пойду, умру с голода,

Не отдам себя на посмешище,

Не хочу я быть родней знахаря!

Колдунов у нас в роду не было.

А ты этим-то мне, бесстыдница,

За мою хлеб-соль платить вздумала,

Женихов своих пересуживать!

Да ты внаешь ли власть отцовскую?

С пастухом, велю, под венец пойдешь!

Не учи, скажу: так мне хочется!"

Захватило дух в груди дочери.

Полотна белей лицо сделалось,

И, дрожа как лист, с мольбой горькою

К старику она в ноги бросилась:

"Пожалей меня, милый батюшка!

Не сведи меня во гроб заживо!

Аль в избе твоей я уж лишняя,

У тебя в дому не работница?..

Ты, кормилец мой, сам говаривал!

Что не выдашь дочь за немилого.

Не губи же ты мою молодость;

Лучше в девках я буду стариться,

День и ночь сидеть за работою!

Откажи, родной, свахе засланной".

- "Хороша твоя речь, разумница;

Только где ты ей научилася?

Понимаю я, что ты думаешь:

Мой отец, мол, стар, - ему белый гроб.

Красной девице своя волюшка...

Али, может быть, тебе не любо,

Что отец в почет по селу пойдет,

Что богатый зять тестю бедному

При нужде порой будет помочью?

Так ступай же ты с моего двора,

Чтоб ноги твоей в доме не было!"

- "Не гони меня, сжалься, батюшквз

Ради горьких слез моей матушки!

Ведь она тебя богом, при смерти,

Умоляла быть мне защитою...

Не гони, родной: я ведь кровь твоя!"

- "Знаю я твои бабьи присказки!

Что, по мертвому, что ль, расплакалась?

Да хоть встань твоя мать-покойнш,

Я и ей скажу: "Быть по-моему!"

Прокляну, коли не послушаешь!.."

Протекло семь дней: дело сладилось.

Отец празднует свадьбу дочери.

За столом шумят гости званые;

Под хмельком старик пляшет с радости.

Зятем, дочерью выхваляется.

Зять сидит в углу, гладит бороду,

На плечах его кафтан новенький,

Сапоги с гвоздьми, с медной прошвою *,

Подпоясан он красным поясом.

Молодая с ним сидит об руку;

Сарафан на ней с рядом пуговок,

Кичка с бисерным подзатыльником,

Но лицо белей снега чистого:

Верно, много слез красной девицей

До венца в семь дней было пролито.

Вот окончился деревенский пир.

Проводил старик с двора детище.

Только пыль пошла вдоль по улице,

Когда зять, надев шляпу на ухо,

Во весь дух пустил тройку дружную,

И без умолку под дугой большой

Залилися два колокольчика.

Замолчало все в селе к полночи,

Не спалось только сыну мельника;

Он сидел и пел на завалине:

То души тоска в песне слышалась,

То разгул, будто воля гордая

На борьбу звала судьбу горькую.

Стал один старик жить хозяином,

Молодую взял в дом работницу...

Выпал первый снег. Зиму-матушку

Деревенский люд встретил весело;

Мужички в извоз отправляются,

На гумнах везде молотьба идет,

А старик почти с утра до ночи

В кабаке сидит пригорюнившись.

"Что, старинушка, чай, богатый зять

Хорошо живет с твоей дочерью?.."

Под хмельком ему иной вымолвит;

Вмиг сожмет Пахом брови с проседью

И, потупив взор, скажет нехотя:

"У себя в дому за женой смотри,

А в чужую клеть не заглядывай!"

"За женой-то мне глядеть нечего;

Лучше ты своим зятем радуйся:

Вон теперь в грязи он на улице".

Минул свадьбе год. Настал праздничек,

Разбудил село колокольный звон.

Мужички идут в церковь весело;

На крещеный люд смотрит солнышко.

В церкви божией белый гроб стоит,

По бокам его два подсвечника;

В головах один, в зипуне худом,

Сирота-Пахом думу думает

И не сводит глаз с мертвой дочери...

Вот окончилась служба долгая,

Мужички снесли гроб на кладбище;

Привяла земля дочь покорную.

Обернулся аять к тестю бледному

И сказал, заткнув руки за пояс;

"Не пришлось пожить с твоей дочерью!

И хлеб-соль была, кажись., вольная,

А все как-то ей нездоровилось..."

А старик стоял над могилою,

Опустив в тоске на грудь голову...

И когда на гроб аемля черная

С шумом глыбами вдруг посыпалась

Пробежал мороз по костям его

И ручьем из глав слеаы брызнули...

И не раз с тех пор в ночь бессонную

Этот шум ему дома слышался.

18 марта - апрель 185,

1 В некоторых селах Воронежской губернии задники крестьянских сапог прошиваются для щегольства медною проволокою,

ТРИ ВСТРЕЧИ

Помню я вечер весенний,

Розовый блеск облаков;

Запах душистой сирени,

Светлые стекла прудов.

Яблонь расцветших вершины,

Группы черемух и лип

И, вдоль широкой равнины,

Сада причудливый вид.

Помню: близ липы склоненной,

В платьице белом своем,

Ты на скамейке зеленой

Рядом сидела с отцом;

Ярким пурпуровым блеском

Солнца вас луч облевал,

И на лице твоем детской

Нежный румянец играл.

Помню твой смех серебристый,

Звонкий, живой голосок,

Ямочки щек и душистый,

Свежий do кудрям венок.

Как в эту пору сияла

Радость в очах у тебя!

Что за миры создавала

В будущем ты для себя!

Дни и года миновали;

Детство твое протекло.

Вдруг ты узнала печали,

Слезы и бедности зло.

Из дому вас беспощадно

Выгнал за долг ростовщик;

С горя, в тоске безотрадной,

Умер отец твой старик.

Стала ты жить сиротою,

Горечь забот узнавать,

Молча, под кровлей чужою,

Ночи одна работать.

Так я расстался с тобою...

Но через год, при реке

Встретилась снова со мною

Ты в небольшом городке.

День уж к закату склонялся;

Шумом разлившихся вод,

Берег покрыв, любовался

Праздный, беспечный народ.

Помню: в роскошном наряде

Рядом с мужчиной ты шла;

Тайная злость в твоем взгляде

Слишком заметна была.

Помню: в толпе разнородной

Ты замечала не раз

Отзыв насмешки холодной,

Звуки двусмысленных фраз.

И на лице твоем грустном

Вдруг выступала тогда,

Горьким рожденная чувством,

Яркая краска стыда.

Было сознаться мне больно,

Кто с тобой рядом идет,

И я подумал невольно,

Что впереди тебя ждет.

21 марта 185,

* * *

Село замолчало; безлюдны дороги;

Недвижно бор темный стоит;

На светлые воды, на берег отлогий

Задумчиво месяц глядит.

Как яркие звезды, в тумане сверкают

Вдоль луга огни косарей,

И бледные тени их смутно мелькают

Вокруг разведенных огней.

И вторит отчетливо чуткое эхо

Уснувших давно берегов

Разгульные песни, и отзывы смеха,

И говор веселых косцов.

Вот песни умолкли; огни потухают;

Пустынно и тихо вокруг;

Лишь светлые звезды на небе сияют

И смотрят на воды и луг.

Как призраки, в зеркале вод отражаясь,

Зеленые ивы стоят

И, мерно от тихого ветра качаясь,

Чуть слышно ветвями шумят.

И в сумраке лунном, поднявшись высоко

Над крепко уснувшим селом,

Белеется церковь от изб недалеко,

Село осеняя крестом.

Спит люд деревенский, трудом утомленный,

Лишь где-нибудь бедная мать

Ребенка, при свете лучины зажженнойг

Сквозь сон продолжает качать;

Да с жесткой постели поднятый нуждок,

Бездетный и слабый старик

Плетет себе обувь дрожащей рукою

Из свежих размоченных лык.

27 марта 185, ,

* * *

Ах! признаюся, воля Ваша,

Мне надоела эта "Чаша",

И я б благую часть избрал,

Когда б огню ее предал.

Предмет, конечно, колоссальный,

Религиозный и печальный.

Но всех элегий грустный тон

В наш век и жалок и смешон.

Скажите, где здесь совершенство?

К тому ж, что скажет духовенство?

А здесь ведь очень важен глас

Больших бород и длинных ряс.

Не дай бог, если лоб их медный

Противоречье здесь найдет,

Ведь этой "Чаши" автор бедный

Ни за копейку пропадет.

2 апреля 185,

* * *

Не широк мой двор

Разгороженный,

Холодна изба

Нетопленная.

Не пошла мне впрок

Казна батюшки,

В один год ее

Прожил молодец.

Довелось бы мне

С моей удалью

К кабаку идти

Или по мируг

Да богат сосед

Живет под боком,

У него казна

Непочатая;

Как поедет он

В город с вечера,

Намахнешь свою

Шубу на плечи

И идешь, поешь,

Шапка на ухо,

А соседка ждет,

Песню слушает.

Продавай, сосед,

Муку в городе,

Молодой жене

Деньги надобны.

16 апреля 185,

С. В. ЧИСТЯКОВОЙ

Да не смущается сердце ваше,

веруйте в бога...

Ев. Иоанна, гл. XIV, ст. 1.

Тяжел ваш крест!.. Что было с вами

В глуши безлюдной и степной.

Когда у вас перед глазами,

На рыхлом снеге, сын родной,

Назад минуту жизни полный,

Как цвет, подрезанный косой,

Лежал недвижный и немой,

Мгновенной смертью пораженный?

Когда любимое дитя

Вы к жизни воплем призывали

И безответные уста

Своим дыханьем согревали?..

Тяжел ваш крест и ваша чаша

Горька! Но жив господь всего:

Да не смутится сердце ваше,

Молитесь, веруйте в него!

Слеза ль падет у вас - он знает

Число всех капель дождевыхг

И ваши слезы сосчитает,

Оценит каждую из них.

Он весь любовь, и жизнь, и сила,

С ним благо всё, с ним свет во тьме!..

И, наконец, скажите мне,

Ужели так страшна могила?

Что лучше: раньше умереть

Или страдать и сокрушаться,

Глядеть на зло, и зло терпеть,

И веровать, и сомневаться?

Утраты, нужды испытать,

Прочесть весь свиток жизни горькой,

Чтоб у дверей могилы только

Их смысл таинственный понять?

Блажен, кто к вечному покоюг

Не испытав житейских волн,

Причалил рано утлый челн,

Хранимый высшею рукою!

Кто знает? Может быть, в тот час,

Когда в тиши, в тоске глубокой,

Вы на молитве одинокой

Стоите долго, - подле вас

Ваш сын, теперь жилец небесный,

Стоит, как ангел бестелесный,

И слышит вас и, может быть

За вас молитвы он творит;

Иль в хоре ангелов летает,

И - чуждый всех земных забот

И славу бога созерцает,

И гимны райские поет!

К чему же плач? Настанет время,

Когда в надзвездной стороне

За все свое земное бремя

Вознаградитесь вы вполне.

Там, окруженный неба светом,

Сын радость с вами разделнт(

И, по разлуке в мире этом,

Вас вечность с ним соединит.

25 апреля 185,

КУПЕЦ НА ПЧЕЛЬНИКЕ

Меж ульев, к леску примыкая густому,.

Под тению гибких берез и ракит,

Недавно покрытая новой соломой,

Изба одинокая в поле стоит.

Вкруг ульев ветловый плетень. За избою

На толстых столбах обветшалый навес;

Правее ворота с одной вереею,

А далее поле, дорога и лес;

И как хорошо это поле! Вот гречка

Меж рожью высокой и спелым овсом

Белеется ярко, что млечная речка;

Вот стелется просо зеленым ковром,

Склонялся к почве густыми кистями;

С ним рядом желтеет овес золотой,

Красиво качая своими кудрями;

А воздух струится прозрачной волной,

И солнце так ярко, приветно сияет!

Вон коршун лукавый над рожью плывет,

Вдали колокольчик звенит, замирает,

И мир насекомых немолчно поет.

Близ пчельника, в поле, под тенью ракиты,

С купцом и сватами пчелинец сидит,

Широкая лысина шляпой покрыта,

Глаза его мутны, лицо все горит;

Лежат на щеках загорелых морщины,

И проседь белеет в его волосах;

Рубашка на нем из крученой холстины,

А ноги в онучах и в новых лаптях.

С ним рядом беседуют три его свата:

До плеч из-под шапок их кудри висят,

Все в синих рубахах, на шапках заплаты,

Все пылью покрыты с лица и до пят.

Пред ними, на белой разостланной тряпке,

Ведро деревянное с квасом стоит,

Желтеется мед в неокрашенной чашке 1

И черного хлеба краюха лежит.

Напротив пчелинца, в поддевке 2 суконной,

В жилете и в плисовых черных штанах,

Купец темно-русый на травке зеленой

Сидит, подбоченясь, с бутылкой в руках.

Подалее, в кичке, в цветном сарафане 1,

Невестка пчелинца, нагнувшись, стоит

И с салом свиным, на чугунном тагане,

Яичницу в глиняной чашке варит 2.

Левей, по дороге, близ ивы тенисто,

Две лошади подле повозок стоят

И два медолома во ржи золотистой,

Позавтракав, трубки лениво курят.

Безоблачно небо; безлюдно все поле;

Лишь пчелы жужжат, не смолкая, кругом,

Да громко, под тенью ракит, на просторе!

Ведут мужички свои речи с купцом.

1-й сват

Нет, ты уж на свата, купец, положися:

Ведь он не захочет душою кривить;

Давай-ка задаток да богу молися,

Товар - то же золото, можно купить.

Пчелинец

Не знаю я, сватушка, хитрых уловок;

Да мой и родитель-то был не таков.

Ты видишь, что за десять лучших колодок 3

Всего-то я выпросил триста рублев.

Купец

Эх, скуп ты, Кудимыч! грешишь против бога!

Знать, вздумал на старости в клад собирать2

И двадцать целковых, по-моему, много:

Ведь было б и мне из чего хлопотать.

2-й сват

Вестимо, где польза, легка и работа,

Я помню, говаривал кум мой Сысой:

Родись только просо, косить не забота,

Семья будет с кашей, хозяин с казной.

Пчелинец

Да, сватушка, любо на свете с казною.

А я вот на старости лет обеднел;

Лишился детишек, да вот и с женою

Жить вместе не долго господь мне велел.

Невестка, ты знаешь, зимой овдовела;

Сам стар: и пахать, и косить уж невмочь;

Тут горе - избушка недавно сгорела;

Одна мне утеха осталася - дочь.

Господь даст, голубушку к месту пристрою

(А ей наступил девятнадцатый год),

Тогда и глаза я покойно закрою.

Да денег-то нет: вся надёжа на мед.

Купец

Э, полно грустить-то... А лучше, Кудимыч,

Давай-ка вот выпьем по чарке одной!

Пчелинец

Спасибо, родимый мой, Яков Данилыч!

Премного доволен, спасибод родной!

Купец

Да кушай, дружище! Зачем тут считаться?

Сторгуемся - ладно, и нет - не порок;

Мне стыдно отказом твоим обижаться;

Я знаю тебя уж не первый годок.

Пчелинец

Да как же! Еще твой родитель покойный

Лет двадцать со мной по-приятельски жил.

Вот был человек-то! Уж этакой скромный!

А как он моих ребятишек любил!

Зато коли бабы порой посмеются

И скажут, бывало: "Вон едет купец!"

Ребята мои его ждут не дождутся,

Глядят на дорогу, и играм конец.

Душа был покойник!.. Поверишь, бывало,

Полсотни колодок он купит с двух слов.

Купец

Я сам не охотник болтать что попало.

Да что ж, ведь десяток не триста ж рублев?

Пчелинец

Ну, двадцать пять сбавлю: оно дешевенько,

Да надо тебе дать копейку нажить.

Купец

Спасибо, Кудимыч. Испей-ка маленько;

Успеем поладить: куда нам спешить!

Пчелинец

Я выпью; гляди только, Яков Данилыч,

Чтоб дело покончить по совести нам.

Купец

По совести кончим. Ну, кушай* Кудимыч!

Покамест я, кстати, налью и сватам.

2-й сват

Вот добрый купец-ат! Вишь, как угощает!

Люблю аа обычай!.. А что, сват Иван,

Мне кажется, день померкать начинает

И по нолю ходит какой-то туман?

3-й сват

В глазах, верно, сват, у тебя потемнело:

На поле идет всё своим чередом.

Туман или ясно - не важное дело...

Вот пчельник-то ходит немного кругом.

Купец

Послушай, Пахомовна, что там хлопочешь?

Поди-ка сюда, побеседуй со мной;

Ты, видно, меня и приветить не хочешь,

Как будто мы вовсе чужие с тобой.

Пахомовна

И, что ты! коли я тебя забывала?

Хозяйке грешно про гостей забывать.

Я всё за яичницей там хлопотала:

Дрова-то сырые, совсем не горят.

Купец

Небось, загорятся: закуска не к сроку.

Ты на-ка вот чарочку выпей пока;

А я ведь тебе приготовил обновку

Кусок миткалю и два красных платка.

Смотри же, как с свекром-то ладить я буду,

Так ты, молодица, меня поддержи;

А я и в другой раз тебя не забуду;

Теперь лишь по-прежнему мне послужи.

Поморщившись, баба стакан осушила

И вытерла губы слегка рукавом,

Намазала меду на хлеб, закусила

И бойко промолвила свекру потом:

"За чем у вас, батюшка, дело-то стало?

Уважь, коли можно, купец-ат хорош;

Иной нападет ведь такой тряпыхало,

Пожалуй, и денег гроша не возьмешь.

Вот прошлое лето, у свата Степана,

Какой-то проезжий его подпоил,

А после, мошенник, наделал изъяну,

И к вечеру след его в поле простыл".

- "Ты сущую правду сказала про свата,

Поднявшись, пчелинец с трудом бормотал,

Купцы надувают ведь нашего брата,

Я сам этот грех на себе испытал.

Ну, слушай же, Яков Данилыч! Вот видишь,

Признаться, ей-богу, в уме не было,

За то, что в расчете меня не обидишь,

Долой семь целковых! Куда что ни шло!"

- "Нет, так не придется. Я рад бы душою,

Да слишком, любезный, цена высока.

Ты, видно, не хочешь поладить со мною,

А ждешь к себе в гости купца-кулака?

Что ж? - Вольному воля; пожалуй, как знаешь,

Но только такого, как я, не найдешь:

С меня ты червонцы всегда получаешь 11

С другого и лыками всех не возьмешь".

Пахомовна ложки меж тем разложила,.

Холодного квасу в ведро подлила,

Поближе присесть всех гостей пригласила

И в чашке яичницу им подала.

И, весело гуторя, около чашки

Сваты и пчелинец уселись в кружок;

Разгладили бороды, скинули шапки,

И каждый взял ложку и хлеба кусок.

И дружно обед свой они продолжали;

Но хмельный пчелинец не ел и молчал;

Глаза старика через силу моргали,

И нос его в воздухе что-то клевал.

Купец и Пахомовна рядом сидели,

И глаз не сводил с нее ловкий сосед,

И щеки молодки румянцем горели...

Вот медом окончился сытный обед.

"Спасибо за хлеб-соль и пасKyj Кудимыч,

Сваты говорили и силились встать,

Спасибо тебе тоже, Яков Данилыч,

Довольны, родимый: уж неча сказать!"

- "Не стоит, сваточки: вы вовсе не ели,

Сватам, спотыкаясь, пчелинец сказал,

А что бы одну вы мне песенку спели?

Я песен, признаться, давно не слыхал!"

- "Ну, что же, Кудимыч, как будем мы ладить?

Платком утираясь, промолвил купец.

Нельзя ли с цены твоей что-нибудь сбавить?

Скажи покороче, - и делу конец".

- "Да вот что, кормилец, я сбавлю немного:

Ты хочешь мне двести и двадцать отдать,

Не то - так ступай себе... вон и дорога!

Я больше не стану с тобой толковать".

- "Сто двадцать!., упрям ты маленько,

Кудимыч!" - Как будто обидясь, купец повторил.

"Сто двадцать! Сто двадцать! как знаешь,

Данилыч!

Ни гроша не сбавлю, - и так уступил!" 1

- "Ну, верно, час добрый! Помолимся богу!

Куплю хоть в убыток назло кулакам!..

II, синий картуз приподнявши немного,

С пчелинцем ударил купец по рукам.

Да только, брат, вот что: ведь я покупаю

На божию волю, на милость твою,

И если я ульи плохие сломаю,

Поправь, ради дружбы, ошибку мою".

- "Не бойся, родимый, обиды не будет...

Родитель мой по смерть всегда говорил:

Будь честен, Ванюшка: господь не забудет,

Гляди, чтобы ты никого не забыл".

- "Давайте, ребята, проворней кадушку! *

Работников кликнув, купец им сказал,

Да, кстати сейчас же зажгите курушку 2

И вместе с ножом не аабудьте резец; s

Теперь уж позволь нам, хозяин, за дело,

И тотчас ребята работу начнут".

- "Час добрый, час добрый! работайте смело!

Пускай себе с богом на пчельник идут".

И вот медоломы к труду приступили.

Купец мужичков продолжал угощать,

И вновь даровое вино они пили

И стали с покупкой купца поздравлять.

Но праздник был полный для свата Ивана.

Смекнув, что без дела сидеть не рука,

Достал он жалейку свою из кармана

И, кашлянув, начал играть трепака.

Не долго Пахомовна смирно сидела,

Ей сватова песня знакома была,

В красавице бабе вся кровь закипела,

И, вставши, плясать она бойко пошла;

И крепко под такт застучала котами,

Рукой подбоченяся, грудью вперед,

И тихо вокруг поводила глазами,

И градом катился с лица ее пот.

"Спасибо, невестка! - воскликнул Кудимыч.

Всему свое время, - гулять так гулять!..

Как думаешь, батюшка, Яков Данилыч,

Такого нам праздника долго ведь ждать?"

- "Катай! и моя не щербата копейка!

Вскочив и шатаясь, сват Карп закричал.

Ну, что ж ты там дремлешь с своею жалейкой?

Играй веселее, коли заиграл!"

И, свистнув, он крепко притопнул ногами.

Хватил оземь шапку, подперся в бока,

Тряхнул молодецки густыми кудрями

И начал вприсядку плясать трепака.

И долго со звуком жалейки сливался

И свист его звонкий, и стук сапогов...

На пляску с улыбкой купец любовался

И думал: "Ну, раз я надул мужичков,

Не дурно б теперь и в другой постараться".

Меж тем подошел уж один медолом...

"Ну что, брат: успели ли с медом убраться?"

Хозяин работнику молвил тишком.

"Вот есть о чем думать! ведь нам не учиться!

Ну, польза от меду, хозяин, придет:

Полтиною можно на рубль поживиться;

Все ульи на выбор... отличнейший сорт!"

- "Ступай же, там все убери хорошенько1

Мы скоро поедем, - купец отвечал.

Ну что, друг Кудимыч! Ведь дело плохенько!

Ты медом-то крепко меня наказал!

Не дай уж в обиду, - прибавь две колодки...

Такая досада, и сам я не свой!"

- "Ох, нет ли, родимый, какой тут уловки?"

Кудимыч сказал, покачав головой.

"Какой же уловки?.. Я разве мошенник?

Tы стало быть, хочешь меня обижать?"

- "Ей-богу, не думал!.. Пойдем-ка на пчельник:

Колодку сверх счета не шутка отдать".

Купец говорил, что одной маловато,

Но твердо пчелинец стоял на своем

И тут же сослался на первого свата,

Промолвил: "Мы знаем ведь, дело-то в чем!"

Насилу упрямый купец согласился,

Пчелинцу сто двадцать рублей отсчитал,

И честью своей перед ним похвалился1

И шляпу в подарок ему обещал 1.

И вот все на пчельник отправились вместе,

Пахомовна в тряпку посуду взяла,

И только на прежнем, оставленном месте

Дымился огонь и белела зола.

Толкая друг друга, махая руками,

Сваты охмелевшие медленно шли,

И пыль загребали с дороги ногами,

И под руки свата-пчелинца вели.

"Ну, вот когда вдоволь мы все погуляли!

Сватам с расстановкой старик говорил.

Вишь, дело какое... и мед мы продали,

И шляпу мне добрый купец посулил.

Вот праздник-то бог дал!.. Теперь я с казною...

Еще десять ульев последних продам;

Построю избушку... и дочку зимою

За парня хорошего замуж отдам...

Постойте... постойте... ведь я и забылся...

Эх, то-то, ведь старому пить не рука!

Я, кажется, с вами за что-то бранился?..

Простите, родные, меня, старика!"

- "Да что ты, Кудимыч! - свцты отвечали.-

Не грех ли об этом тебе говорить,

Коли от тебя мы обиду видали?

Нам пбвек, родимый, тебя не забыть".

Сват Карп, головою кудрявой качая

И старую шапку назад заломив,

С открытою грудью шел, песнь напевая,

Широкую руку к щеке приложив:

"Эх, воля моя, молодецкая воля!

Ненадолго, верно, была ты дана:

Сгубила тебя горемычная доля,

Навек погубила злодейка-жена!

Как вспомнишь ту волю - слеза навернется,

И с горя б на свет, на людей не глядел!

Да, видно, живи, молодец, как живется,

Когда свое счастье беречь не умел!"

И долго сваты на дороге шумели...

Но силы остаток им стал изменять!

Их очи без цели и мысли глядели,

И речи их трудно уж было понять.

До пчельника кой-как с трудом дотащившись.

Меж ульев бродили они с полчаса,

И все наконец, на траву повалившись,

В тяжелой дремоте закрыли глаза.

И всё приутихло... Один лишь Кудимыч

Порою невнятно сквозь сон бормотал:

"Сто двадцать... сто двадцать... Как знаешь,

Данилыч!

Ни гроша не сбавлю... Я сразу сказал".

Садилося солнце. Волнистые нивы

Горели румянцем; весь запад пылал.

Чуть слышно шептали зеленые ивы;

Вечерней прохладою воздух дышал.

Очистивши улей, подарок пчелинца,

Купец отдал бабе миткаль и платки,.

Промолвил: "Ну8 вот тебе вдруг три гостинца!

Носи, не жалей, с моей легкой руки;

У тебя ведь обновок, я думаю, мало?"

- "Ох, мало, касатик! откуда их взять?

Нам после пожара, как лето настало,

Ц хлеб-то пришлось у людей занимать!

Теперь хоть от меду копейка собьется,

Старик не минует избушку купить;

А дочь-то опять жениха не дождется...

Да, плохо, кормилец мой, стало нам жить!

Ц. думаю в город... в кухарки наняться...

Не то похороним, глядишь, старика,

Дочь станет в селе без приюта шататьсял

И я-то останусь тогда без куска...

"Эх, жаль, - купец думал, - дела в беспорядке...

В другой раз тут нечего будет купить,

Ну, если б я знал, что пчелинец в упадке,

Мне в мутной воде рыбу легче б ловить..."

Меж тем уж коней запрягли медоломы;

Купец сел в повозку, картуз приподнял,

Слегка поклонился молодке знакомой

И тронуть своих лошадей приказал,

И лошади крупною рысью пустились,

На уздах раздался бубенчиков звук,

И спицы тяжелых колес закружились,

И пыль за повозками встала вокруг...

Вот кони, исчезнув за пылью густою,

Еще на горе показалися раз,

Свернули налево и вдруг за горою

В глубокой лощине пропали из глаз.

А прель 185,

1 В свободное время любимое занятие пчелинцев, кроме починки старых ульев, выделка из дерева чашек, ложек и т. п. Эти произведения, разумеется, бывают самой грубой работы.

2 Одежда - род казакина.

1 Продажа меда у мужичка-пчелинца считается праздником. В это время он приглашает родных и знакомых погулять на счет покупателя, и бабы надевают тогда лучшие платья.

2 Яичница - любимое полевое кушанье деревенских пчелинцев.

3 Улей и колодка имеют одно и то же значение.

1 Мужики степных губерний почитают для себя величайшею обидою, если им платят за какой-либо товар разорванными билетами или старою серебряною монетою.

1 Подобного рода проделки некоторыми покупателями меда употребляются нередко. Пьяный пчелинец бессознательно повторяет слова купца и, что всего удивительнее, опять остается его приятелем; проспавшись, бедняк не помнит ничего, сочтет вырученные ва мед церьги и скажет: "Эх, дешевенько я продал мед-то купцу: ну, видно, его счастье!"

1 В кадушку кладется мед, вынутый из улья.

2 Курушкою медоломы подкуривают пчел.

3 Большой нож и резец (острый железный крюк) необходимы при очищении улья.

1 Подарить пчелинцу рукавицы или шляпу почти каждый покупатель меду считает своею обязанностию.

ВЕЧЕР ПОСЛЕ ДОЖДЯ

Замерли грома раскаты. Дождем окропленное поле

После грозы озарилось улыбкой румяного солнца.

Заревом пышет закат. Золотисто-румяные тучи

Ярко горят над вершиной кудрявого леса.

Спят неподвижные нивы, обвеяны негой вечерней.

О, как хорош этот воздух, грозой и дождем освеженный!

Как ему рады повсюду, куда он проник, благодатный!

Видел я в полдень вот этот цветок темно-синий: от жару

Грустно свернув лепестки, он клонился к земле

раскаленной;

Вот он опять развернулся и держится прямо на стебле.

Солнце-художник покрыло его золотистою краской,

Светлые капли, как жемчуг, горят на головке махровой;

Крепко прильнула к нему хлопотливо жужжащая

пчелка,

Сок ароматный сбирая. А как забелелася ярко

Гречка расцветшая, чистой омытая влагой от пыли!

Издали кажется, снег это белой лежит полосою.

Словно воздушный цветок, стрекоза опустилась

на колос;

Бедная! долго ждала она капли прозрачной из тучки.

Вышел сурок из норы своей темной, кругом оглянулся,

Стал осторожно на задние лапки и слушает: тихо...

Только кричит где-то перепел и распевает овсянка;

Весело свистнул и он и водицы напился из лужи.

Вот пожилой мужичок показался из лесу. Под мышкой

Держит он свежие лыки. Окинувши поле глазами,

Шляпу он снял с головы, сединой серебристой покрытой,

Тайно молитву творя, осенился крестом и промолвил:

"Экую радость послал нам господь - проливной этот

дождик!

Хлеб-ат в неделю поправится так, что его не узнаешь".

27 мая 185,

ДОНЦАМ

Да здравствует донцов воинственное племя,

Да здравствует и млад и стар!

Привет вам всей Руси за славу в наше время!

Привет за славу вашу встарь!

Русь помнит те былые годы,

Когда свой гибельный удар,

Сын дикой степи и свободы,

Бросал ваш предок на татар;

Когда от Дона до Урала

И вдоль днепровских берегов

Внезапной молнией сверкала

Казачья сабля меж врагов.

И помнит Русь тот день великий,

Когда бесстрашный богатырь

К подножью Грозного владыки

Поверг обширную Сибирь;

И подвиг дивный и кровавый,

Которым в летопись веков

На память вечную и славу

Внесен разрушенный Азов.

Привет донцам! увековечен

Ваш сильный, доблестный народ,

И знает мир, как вами встречен

Войны отечественной год:

Весь Дон восстал, на голос чести

И день и ночь казак летел

И крови в битвах грозной мести

Последней капли не жалел.

Минула грозная година:

Повесив шашку на стене,

Казак за делом селянина

Забыл о славе и войне.

Но вот венгерец брани пламя

Рукой мятежною раздул,

Донец опять родное знамя,

Наследье дедов, развернул,

Оставил мирные станицы

И на постах передовых

С отвагой новой за границей

Явился в битвах роковых.

"Вперед, донцы, врагу навстречу!

Долой мундир! через реку!"

И молодцы уж под картечью,

Не страшны волны казаку,

Плывут... земля уж под ногами...

"Ура!" - вмиг шашки из ножен,

И берег, взятый удальцами,

Победы кликом потрясен.

Мятеж утих... года минули...

И вдоль дунайских берегов,

Как грозный лес, опять сверкнули

Стальные дротики донцов.

Привык казак к огню и бою,

Ему не страшно по реке

В глухую полночь под грозою

Пуститься в легком челноке,

Подкрасться к вражескому стану,

Канат у судна отрубить

И из-под носа оттомана

Его спокойно уводить,

Схватить "язык", открыть дороги

В лесах, болотах и горах,

И в неприятельских шатрах

Наделать шуму и тревоги,

Иль, подбоченясь молодцом,

На скакуне своем степном

Скрываясь в поле под туманом,

В руке с губительным арканом

Врага беспечного открыть

И вдруг - с коня его схватить.

Войны испытанные дети,

Русь помнит ваши имена!

Недаром славою столетий

Покрыты Дона знамена:

Вы вашей кровию вписали

Любовь к Руси в ее скрижали...

Теперь опять гроза шумит.

Восстань же снова, Дон наш славный!

Оковы брат твой православный

Четыре века уж влачит.

Как жалкий раб, четыре века

Он кровь и слезы проливал

И даже имя человека,

Святое имя потерял!

Но жив господь суда и мщенья!

Он грянет карой громовой!

Русь кровью выкупит своей

Родного племени спасенье!..

Вперед, казак! Тебя зовет

И кровь и плен твоих собратов!

Благословит тебя господь!

Благословит отец твой Платов,

И племя страждущих славян,

И царственный твой атаман.

Вперед, донцы! да разовьются

Родные ваши знамена,

И с честью ваши имена

Из рода в роды пронесутся!

Да поздний внук ваш на Дону

На вас с любовию укажет

И детям с гордостию скажет:

"Они в великую воину

За честь и славу христианства

Казнили зависть и тиранство".

Между январем и августом 185,

1 Турки называют христиан гяурами, то есть собаками,

НЕУДАЧНАЯ ПРИСУХА

Удар за ударом,

Полуночный гром,

Полнеба пожаром

Горит над селом.

И дождь поливает,

И буря шумит,

Избушку шатает,

В оконце стучит.

Ночник одиноко

В избушке горит;

На лавке широкой

Кудесник сидит.

Сидит он - колдует

Над чашкой с водой,

То на воду дует,

То шепчет порой.

На лбу бороздами

Морщины лежат,

Глаза под бровями

Как угли горят.

У притолки парень

В халате стоит:

Он, бедный, печален

И в землю глядит.

Лицо некрасиво,

На вид простоват,

Но сложен на диво

От плеч и до пят.

"Ну, слушай: готово!

Хоть труд мой велик,

Промолвил сурово

Кудесник-старик,

Я сделаю дело:

Красотка твоя

И душу и тело

Отдаст за тебя!

Ты сам уж, вестимо,

Зевать - не зевай:

Без ласки ей мимо

Пройти не давай..."

- "Спасибо, кормилец!

За всё заплачу;

Поможешь - гостинец

С поклоном вручу.

Крупы, коли скажешь,

Мешок нипочем!

А денег прикажешь

И денег найдем".

И с радости дома

Так парень мой спал,

Что бури и грома

Всю ночь не слыхал.

Пять дней пролетело...

Вот раз вечерком

На лавке без дела

Лежит он ничком.

На крепкие руки

Припав головой,

Колотит от скуки

Об лавку ногой.

И вдруг повернулся,

Плечо почесал,

Зевнул, потянулся

И громко сказал:

"Слышь, мамушка! бают,

У нас в деревнях,

Вишь, доки бывают,

И верить-то страх!

Кого, вишь, присушат,

Немил станет свет:

Тоска так и душит!..

Что - правда аль нет?"

- "Бывают, вестимо,

Ответила мать.

Не дай бог, родимый,

Их видеть и знать!.."

"Ну правда - так ладно!

Сын думал. - Дождусь!..

Эх, жить будет славно,

Коли я женюсь!.."

Но, видно, напрасно

Кудесник шептал

И девице красной

Тоской угрожал:

Другого красотка

Любила тайком

За песни, походку

И кудри кольцом...

А парень гуляет,

Как праздник придет,

Лицо умывает

И гребень берет,

И кудри направо,

Налево завьет,

Подумает: "Браво!"

И пальцем щелкнет.

Как снег в чистом поле,

Рубашка на нем,

Кумач на подоле

Краснеет огнем;

На шляпе высокой,

Меж плисовых лент,

Горит одиноко

Витой позумент.

Онучи обвиты

Кругом бечевой,

И лапти прошиты

Суровой пенькой.

Тряхнет волосами,

Идет в хоровод.

"Ну вот, дескать, нами

Любуйся, народ!"

Как встретился с милой

Ни слов, ни речей:

Что в памяти было

Забыл, хоть убей!

Вдруг правда случайно

До парня дошла:

Уж девкина тайна

Не тайной была...

Вся кровь закипела

В бедняге... "Так вот,

Он думал, - в чем дело!

Кудесник-ат врет.

Не грех ему палкой

Бока обломать,

Обманщику... Жалко

Мне руки марать!"

И два дня угрюмый,

Убитый тоской,

Все думал он думу

В избушке родной.

На третий, лишь только

Отправилась мать

На речку в ведерко

Водицы набрать,

С гвоздя торопливо

Котомку он снял;

"Пойду, мол!.." - и живо

Ремни развязал.

В тряпице рубашку

В нее полошил

И с ложкою чашку

Туда ж опустил,

Халат для дороги

Про непогодь взял...

Мать входит - он в ноги

Ей пал и сказал;

"Ну, мамушка, горько,

Признаться, идти

С родимой сторонки...

А видно, прости!"

Мать так и завыла:

"Касатик ты мой!

Ах, крестная сила!

Что это с тобой?"

- "Да что тут мне биться

Как рыбе об лед!

Пойду потрудиться,

Что бог ни пошлет.

И тут жил трудами,

Талана, вишь, нет..."

Старушка руками

Всплеснула в ответ:

"Да как же под старость

Мне жить-то одной?

Ведь ты моя радость,

Кормилец родной!"

И к сыну припала

На грудь головой

И все повторяла:

"Кормилец родной!"

Сын крепко рукою

Хватил себя в лоб

И думал с собою:

"Прямой остолоп!

Ну, вот тебе, здравствуй!..

Наладилось мне:

Иди, малый! царствуй

В чужой стороне!

А стало - старушке

Одной пропадать:

Казны-то полушки

Ей негде достать".

И парень украдкой

Лицо отвернул

И старую шапку

На лавку швырнул.

"Ну полно, родная!

Я в шутку... пройдет...

Все доля дурная...

Наука вперед,

Румяное солнце

К полям подошло,

В избушке оконце

Огнем валило,

Румянит, золотит

Лесок в стороне.

Мой парень молотит

Овес на гумне.

Тяжелые муки

В душе улеглись,

Могучие руки

За труд принялись.

Цеп так и летает,

Как молния, жжет,

На сноп упадает,

По колосу бьет.

Бог помочь, детина!

Давно б так пора!..

Долой ты, кручина,

Долой со двора!

7 августа 185,

СТАРЫЙ МЕЛЬНИК

Отдыхай, старик,

Думу думая;

Замолчала-спит

Твоя мельница.

Убыла вода

Под колесами,

Не шумит ручей

За плотиною.

Рано кончил он

Молодой разгул,

Погубил, прожил

Силу юную.

И текут его

Слезы каплями,

По сырой земле

Тихо точатся.

Было времечко,

Пел он весело,

Рассыпал кругом

Брызги-золото,

Серебром кипел

Под колесами,

Поднимал ключом

Пену белую.

И сиял, горел

Против солнышка

Цветной радугой,

Огнем-искрами.

Из живой волны

В полночь тихую

Высыпал на свет

Дивы чудные,

Запоют они

И заплещутся.

Закипит вокруг

Вода жемчугом,

Великан старик

Под березою

Весь как лунь седой

Им откликнется...

И стоишь, дрожишь,

Песни слушаешь,

Инда волосы

Встают иглами...

Чуть зажгла заря

Небо синее

Мужички тащат

Хлеб на мельницу.

Вмиг заставки все

Дружно выдвинешь

Жернова начнут

Свою музыку.

И на камни рожь

Тихим дождиком

Из ковшей идет,

В муку мелется.

Только гул стоит

Вокруг мельницы,

Ходит ходенем

Пол бревенчатый.

И бежит на шум

Рыбка смелая,

Стоит бредень взять

Будешь с ужином.

Отдохнуть прилег

Спишь под музыку,

В богатырском сне

Видишь праздники.

К мужику пришел

Место первое,

Что ни год, кафтан

Новый на плечи.

Отвезешь вина,

Пшена знахарю,

И копишь добро

Припеваючи...

Не тужи, старик!

Было пожито.

Хоть не сын, так внук

Вспомнит дедушку!

Есть на черный день

В сундуке казна,

В крепком закроме

Хлеб некупленый.

11 августа 185,

* * *

Подле реки одиноко стою я под тенью ракиты,

Свет ослепительный солнца скользит по широким

уступам

Гор меловых, будто снегом нетающим плотно покрытых.

В зелени яркой садов, под горою, белеются хаты.

Бродят лениво вдоль луга стада, - и по пыльной дороге

Тянется длинный обоз; подгоняя волов утомленных,

Тихо идут чумаки, и один черномазый хохленок

Спит крепким сном на возу, беззаботно раскинувши

руки.

Но поглядите налево: о боже, какая картина!

Влага прозрачная, кажется, дышит, разлившись

широко!

Синее небо и белые, тихо плывущие тучки,

Берега желтый песок, неподвижного леса вершины,

Тонкий пушистый камыш и рыбак, опускающий сети,

Всё отразилось в стекле этой влаги так живо и ясно,

Так сохранило всю чудную прелесть и тени и света,

Что вдохновенный художник с своею волшебною

кистью,

Смелый поэт с своим словом послушным сознали б

здесь оба

Жалкую бедность искусства пред жизнию вечной

природы!..

С первого взгляда всё кажется просто, но сколько тут

силы,

Жизни, величия, новых предметов для песен и думы!

Слышишь ли эти немолчные звуки серебряной влаги?

Что она хочет сказать? не разгула ли просит и воли?

Иль на своем языке непонятном и годы и веки

Вторит свободно торжественный гимн вездесущему

богу?

Есть ли таинственный смысл в этом говоре ветра

с листами?

Я ли один созерцаю присутствие бога в творенье,

Иль надо мною здесь духи витают незримой толпою,

Жизнию, мне незнакомой, живут, и доступен им лучший,

Полный прекрасного, мир с его тайнами, силой

и славой?

Видно, не чужд он и мне: будто что-то родное я слышу

В шепоте ветра с травою и в говоре волн под ногами.

Вижу на каждом шагу своем тайны; но сладко мне

думать:

В царстве природы не лишний я гость с моей думой

и песней.

12 августа 185,

БУРЛАК

Эх, приятель, и ты, видно, горе видал,

Коли плачешь от песни веселой!

Нет, послушай-ка ты, что вот я испытал,

Так узнаешь о жизни тяжелой!

Девятнадцати лет, после смерти отца,

Я остался один сиротою;

Дочь соседа любила меня, молодца,

Я женился и зажил с женою!

Словно счастье на двор мне она принесла,

Дай бог царство небесное бедной!

Уж такая-то, братец, хозяйка была,

Дорожила полушкою медной!

В зимний вечер, бывало, лучину зажжет

И прядет себе, глаз не смыкает;

Петухи пропоют - ну, тогда отдохнет

И приляжет; а чуть рассветает

Уж она на ногах, поглядишь - побежит

И овцам, и коровам даст корму,

Печь истопит и снова за прялкой сидит

Или что прибирает по дому.

Летом рожь станет жать иль снопы подавать

С земи на воз, - и горя ей мало.

Я, бывало, скажу: "Не пора ль отдыхать?"

- "Ничего, говорит, не устала".

Иногда ей случится обновку купить

Для утехи, так скажет: "Напрасно:

Мы без этого будем друг друга любить,

Что ты тратишься, сокол мой ясный!"

Как в раю с нею жил!.. Да не нам, верно, знать,

Где и как нас кручина застанет1

Улеглася жена в землю навеки спать...

Вспомнишь - жизнь немила тебе станет!

Вся надежа была - словно вылитый в мать,

Темно-русый красавец сынишка.

По складам уж псалтырь было начал читать...

Думал: "Выйдет мой в люди мальчишка!"

Да не то ему бог на роду написал:

Заболел от чего-то весною,

Я и бабок к нему, знахарей призывал,

И поил наговорной водою,

Обещался рублевую свечку купить,

Пред иконою в церкви поставить,

Не услышал господь... И пришлось положить

Сына в гроб, на кладбище отправить...

Было горько мне, друг, в эти черные дни!

Опустились совсем мои руки!

Стали хлеб убирать, - в поле песни, огни,

А я сохну от горя и скуки!

Снега первого ждал: я продам, мол, вот рожь,

Справлю сани, извозничать буду,

Вдруг, беда ва бедой, - на скотину падеж...

Чай, по гроб этот год не забуду!

Кой-как зиму провел; вижу - честь мне не та:

То на сходке иной посмеется:

"Дескать, всякая вот что ни есть мелкота

Тоже в дело мирское суется!"

То бранят за глаза: "Не с его-де умом

Жить в нужде: видишь, как он ленится;

Нет, по-нашему так: коли быть молодцом,

Не тужи, хоть и горе случится!"

Образумил меня людской смех, разговор:

Видно, бог свою помочь мне подал!

Запросилась душа на широкий простор...

Взял я паспорт; подушное отдал...

И пошел в бурлаки. Разгуляли тоску

Волги-матушки синие волны!..

Коли отдых придет - на крутом бережку

Разведешь огонек в вечер темный,

Из товарищей песню один заведет,

Те подхватят, - и вмиг встрепенешься,

С головы и до ног жар и холод пойдет,

Слезы сдержишь - и сам тут зальешься!

Непогода ль случится и вдруг посетит

Мою душу забытое горе

Есть разгул молодцу: Волга с шумом бежит

И про волю поет на просторе;

Ретивое забьется, и вспыхнешь огнем!

Осень, холод - не надобна шуба!

Сядешь в лодку - гуляй! Размахнешься веслом,

Силой с бурей помериться любо!

И летишь по волнам, только брызги кругом...

Крикнешь: "Ну, теперь божия воля!

Коли жить - будем жить, умереть - так умрем!"

И в душе словно не было горя!

17 августа 185,

ЛЕСНИК И ЕГО ВНУК

"Дедушка, дедушка! Вот я чудес-то когда насмотрелся!

Песней наслушался всяких!., и вспомню, так сердце

забьется.

Утром я сел на поляне под дубом и стал дожидаться,

Скоро ли солнышко встанет. В лесу было тихо, так

тихо,

Словно все замерло... Вижу я, тучки на небе алеют

Больше да больше, и солнышко встало! Как будто

пожаром

Лес осветило! Цветы на поляне, листы на деревьях,

Ожило все, засияло... ну, точно смеется сквозь слезы

Божьей росы!.. Сквозь просеку увидел я чистое поле:

Ярким румянцем покрылось оно, а пары подымались

Выше и выше, и золотом тучки от солнца горели.

Бог весть, кто строил из тучек мосты, колокольни,

хоромы,

Горы какие-то с медными шапками... Диво, и только!

Глянул я вверх: надо мною на ветках была паутина,

Мне показалось, серебряной сети я вижу узоры.

Сам-то паук длинноногий, как умный хозяин, поутру

Вышел, работу свою осмотрел и две ниточки новых

Бойко провел, да и скрылся под листиком, - вот уж

лукавый!..

Вдруг на сухую березу сел дятел и носиком длинным

Начал стучать, будто вымолвить хочет: "Проснитеся,

сони!"

Слышу, малиновка где-то запела, за нею другая,

И раздалися в кустах голоса, будто праздник великий

Вольные птички встречали... Так весело!.. Ветер

прохладный

Что-то шепнул потихоньку осине, - она встрепенулась,

С листьев посыпались светлые капли, как дождик,

на травку;

Вдруг зашумели березы, орешник, и лепет, и говор

По лесу всюду пошел, словно гости пришли на беседу..."

- "Ох ты, кудрявый шалун, наяву начинаешь ты

грезить!

Ветер в лесу зашумел - у него это чудо большое.

Любишь ты сказки-то слушать и сам их рассказывать

мастер.

Вишь, вчера вечером сел у ручья да глазеет на звезды,

Невидаль точно какая! Колол бы ты лучше лучину!

Что, и ручей, чай, вчера рассказал тебе нового много?"

- "Как же, рассказывал, дедушка! Я любовался

сначала,

Как потухала заря, и на небе, одна за другою,

Звездочки стали выглядывать; мне показалось

в ту пору:

Ангелов светлые очи глядят к нам оттуда на землю.

Видел я, как подымался и месяц над лесом; не знаю,

Что он не смотрит, как солнышко? все будто думает

что-то!

Любо мне было. Прилег я на травку под ивой зеленой,

Слышу, ручей говорит: "Хорошо мне журчать в темном

лесе:

В полночь тут дивы приходят ко мне, поют песни

и пляшут;

Только раздолья здесь нет. Будет время, я выйду

на волю,

Выйду из темного леса, увижу я синее море;

В море дворцы из стекла и сады с золотыми плодами;

Есть там русалки, белей молока их открытые плечи;

Очи как звезды горят; в волосах дорогие каменья.

Есть там старик чародей; рассылает он ветры по воле;

Слушают рыбы его; вести чудные реки приносят..."

- "Вот погоди, подрастешь - позабудешь ты эти

рассказы;

Люди за них не дадут тебе хлеба, а скажут: трудней!

Вон наш пастух с ранних лет обучился играть

на свирели,

Так и состарился нищим, всё новые песни слагает!"

- "Разве не плакал ты, дедушка, сам, когда вечером

поздним

Брался пастух за свирель и по темному лесу далеко

Песнь соловьиная вдруг разливалась, - и все замолкало,

Словно и лес ее слушал, и синее небо, и звезды?..

Нет, не брани меня, дедушка! Вырасту, буду трудиться,

Буду и песни я петь, как поет ветерок перелетный,

Вольные птицы по дням, по ночам темный лес

под грозою,

Буду петь радость и горе и улыбаться сквозь слезы!"

20 августа 185,

* * *

Полно, степь моя, спать беспробудно:

Зимы-матушки царство прошло,

Сохнет скатерть дорожки безлюдной,

Снег пропал, - и тепло и светло.

Пробудись и умойся росою,

В ненаглядной красе покажись,

Принакрой свою грудь муравою,

Как невеста, в цветы нарядись.

Полюбуйся: весна наступает,

Журавли караваном летят,

В ярком золоте день утопает,

И ручьи по оврагам шумят.

Белоснежные тучки толпами

В синеве, на просторе, плывут,

По груди у тебя полосами,

Друг за дружкою, тени бегут.

Скоро гости к тебе соберутся,

Сколько гнезд понавьют, - посмотри!

Что за звуки, за песни польются

День-деньской от зари до зари!

Там уж лето... ложись под косою,

Ковыль белый, в угоду косцам!

Подымайся, копна за копною!

Распевайте, косцы, по ночам!

И тогда, при мерцанье румяном

Ясных зорек в прохладные дни,

Отдохни, моя степь, под туманом,

Беззаботно и крепко усни.

(Октябрь) 185,

БУРЯ

Тучи идут разноцветной грядою по синему небу.

Воздух прозрачен и чист. От лучей заходящего солнца

Бора опушка горит за рекой золотыми огнями.

В зеркале вод отразилися небо и берег,

Гибкий, высокий тростник и ракит изумрудная зелень.

Здесь чуть заметная зыбь ослепительно блещет

от солнца,

Там вон от тени крутых берегов вороненою сталью

Кажется влага. Вдали полосою широкой, что скатерть,

Тянется луг, поднимаются горы, мелькают в тумане

Села, деревни, леса, а за ними синеется небо.

Тихо кругом. Лишь шумит, не смолкая, вода у плотины;

Словно и просит простора и ропщет, что мельнику

служит,

Да иногда пробежит ветерок по траве невидимкой,

Что-то шепнет ей и, вольный, умчится далеко.

Вот уж и солнце совсем закатилось, но пышет доселе

Алый румянец на небе. Река, берега и деревья

Залиты розовым светом, и свет этот гаснет, темнеет...

Вот еще раз он мелькнул на поверхности дремлющей

влаги,

Вот от него пожелтевший листок на прибрежной осине

Вдруг, как червонец, блеснул, засиял - и угас

постепенно.

Тени густеют. Деревья вдали принимать начинают

Странные образы. Ивы стоят над водок"! как будто

Думают что-то и слушают. Бор как-то смотрит угрюмо.

Тучи, как горы, подъятые к небу невидимой силой,

Грозно плывут и растут, и на них прихотливою грудой

Башен, разрушенных замков и скал громоздятся

обломки.

Чу! Пахнул ветер! Пушистый тростник зашептал,

закачался,

Утки плывут торопливо к осоке, откуда-то с криком

Чибис несется, сухие листы полетели с ракиты.

Темным столбом закружилася пыль на песчаной дороге,

Быстро, стрелою коленчатой молния тучи рассекла,

Пыль поднялася густее, - и частою, крупною дробью

Дождь застучал по зеленым листам; не прошло

и минуты - Он превратился уж в ливень, и бор встрепенулся

от бури,

Что исполин, закачал головою своею кудрявой

И зашумел, загудел, словно несколько мельниц

огромных

Начали разом работу, вращая колеса и камни.

Вот все покрылось на миг оглушительным свистом,

и снова

Гул непонятный раздался* похожий на шум водопада.

Волны, покрытые белою пеной, то к берегу хлынут,

То побегут от него и гуляют вдали на свободе.

Молния ярко блеснет, вдруг осветит и небо и землю,

Миг - и опять все потонет во мраке, и грома удары

Грянут, как выстрелы страшных орудий. Деревья

со скрипом

Гнутся и ветвями машут над мутной водою.

Вот еще раз прокатился удар громовой - и береза

На берег с треском упала и вся загорелась, как светоч.

Любо глядеть на грозу! Отчего-то сильней в это время

Кровь обращается в жилах, огнем загораются очи,

Чувствуешь силы избыток и хочешь простора и воли!

Слышится что-то родное в тревоге дремучего бора,

Слышатся песни, и крики, и грозных речей отголоски...

Мнится, что ожили богатыри старой матушки-Руси,

С недругом в битве сошлись и могучие меряют силы...

Вот темно-синяя туча редеет. На влажную землю

Изредка падают капли дождя. Словно свечи, на небе

Кое-где звезды блеснули. Порывистый ветер слабеет,

Шум постепенно в бору замирает. Вот месяц поднялся,

Кротким серебряным светом осыпал он бора вершину,

И, после бури, повсюду глубокая тишь воцарилась,

Небо по-прежнему смотрит с любовью на землю.

Октябрь 1854

* * *

Подула непогодушка с родной моей сторонушки,

Пришла от милой грамотка, слезами вся облитая;

Назад она прислала мне кольцо мое заветное.

Сгубили ненаглядную, сгубили - замуж выдали!

Лежит она в чужом дому, в постели жесткой

при смерти,

Кладет вину и жалобу на мужа да на мачеху...

Гори огнем, добро мое! прощай, родная матушка!

Не долго быть мне, молодцу, твоей подпорой крепкою.

Уж что за день без солнышка, а жизнь без друга

милого!

Октябрь 185,

ПОРЧА

(Болесть)

"Сходи-ка, старуха, невестку проведать,

Не стала б она на дворе голосить".

- "А что там я стану с невесткою делать?

Ведь я не могу ей руки подложить.

Вот, нажили, бог дал, утеху под старость!

Твердила тебе: "Захотел ты, мол, взять,

Старик, белоручку за сына на радость

Придется тебе на себя попенять".

Вот так и сбылось! Что ни день - с ней забота:

Тут это не так, там вон то не по ней,

То, вишь, не под силу ей в поле работа,

То скажет: в избе зачем держим свиней.

Печь топит - головка от дыму кружится,

Все б ей вот опрятной да чистою быть,

А хлев велишь чистить - ну, тут и ленится,

Чуть станешь бранить - и пошла голосить:

"Их-ох! Их-ох!"

- "Старуха, побойся ты бога!

Зачем ты об этом кричишь день и ночь?

Ну, знахаря кликни; беды-то немного,

У бабы ведь порча, ей надо помочь.

А лгать тебе стыдно! она не ленится,

Без дела и часу не станет сидеть;

Бранить ее станешь - ответить боится;

Коли ей уж тошно - уйдет себе в клеть,

И плачет украдкой, и мужу не скажет:

"Зачем, дескать, ссору в семье начинать?"

Гляди же, господь тебя, право, накажет;

Невестку напрасно не след обижать".

- "Ох, батюшки, кто говорит-то, - досада!

Лежи на печи, коли бог наказал;

Ослеп и оглох, - ну чего ж тебе надо?

Туда же, жену переучивать стал!

И так у меня от хозяйства по дому,

Хрыч старый, вот эдак идет голова,

Да ты еще вздумал ворчать по-пустому,

Тьфу! вот тебе что на твои все слова!

Вишь, важное дело, что взял он за сына

Разумную девку, мещанскую дочь,

Ни платья за нею, казны ни алтына,

Теперь и толкует: "Ей надо помочь!"

Пришла в чужой дом, - и болезни узналал

Нет, я еще в руки ее не взяла..."

Тут шорох старуха в сенях услыхала

И смолкла. Невестка в избушку вошла.

Лицо у больной было грустно и бледно:

Как видно, на нем положили следы

Тяжелые думы, и труд ежедневный,

И тайные слезы, и горечь нужды.

"Ну, что же, голубушка, спать-то раненько,

Возьми-ка мне на ночь постель приготовь

Да сядь поработай за прялкой маленько"

Невестке сквозь зубы сказала свекровь.

Невестка за свежей соломой сходила,

На нарах, в сторонке, ее постлала,

К стене в изголовье зипун положила,

Присела на лавку и прясть начала.

В избе было тихо. Лучина пылала,

Старик беззаботно и сладко дремал,

Старуха чугун на полу вытирала,

И только под печью сверчок распевал

Да кот вкруг старухи ходил, увивался

И, щурясь, мурлыкал; но баба ногой

Толкнула его, проворчав: "Разгулялся!

Гляди, перед порчею, видно, какой".

Вдруг дверь отворилась: стуча сапогами,

Вошел сын старухи, снял шляпу, кафтан,

Ударил их об пол, тряхнул волосами

И крикнул: "Ну, матушка, вот я и пьян!"

- "Что это ты сделал? когда это было?

Ты от роду не пил и капли вина!"

- "Я не пил, когда мое сердце не ныло,

Когда, как былинка, не сохла жена!"

- "Спасибо, сыночек!., спасибо, беспутный!..

Уж я и ума не могу приложить!

Куда же мне деться теперь, бесприютной?

Невестке что скажешь - начнет голосить,

Не то - сложит руки, и горя ей мало;

Старик только ест да лежит на печи.

А вот и от сына почету не стало,

Живи - сокрушайся, терпи да молчи!

Ах, царь мой небесный! Да это под старость

Хоть руки пришлось на себя наложить!

Взрастила, взлелеяла сына на радость,

Он мать-то уж скоро не станет кормить!"

- "Неправда! я пб смерть кормить тебя буду!

Я лучше зипун свой последний продам,

Пойду в кабалу, а тебя не забуду

И крошку с тобой разделю пополам!

Ты мною болела, под сердцем носила

Меня, и твоим молоком я вспоен.

Сызмала меня ты к добру приучила,

И вот тебе честь и земной мой поклон...

Да чем же невестка тебе помешала?

За что на жену-то мою нападать?"

- "Гляди ты, беспутный, пока я ее встала,

Я скоро заставлю тебя замолчать!.."

- "На, бей меня, матушка! бей, чтоб от боли

Я плакал и выплакал горе мое!

Эхма! не далось мне таланта и доли!

Когда ж пропадешь тыг худое житье?"

- "Вот дело-то! жизнь тебе стала постыла!

Ты вздумал вино-то от этого пить?

Так вот же тебе!.."

И старуха вскочила

И кинулась палкою сына учить.

Невестка к ней броситься с лавки хотела,

Но только что вскрикнула: "Сжалься хоть раз!"

И вдруг пошатнулась назад, побледнела,

И на пол упала.

"Помилуй ты нас,

Царица небесная, мать пресвятая!

Ах, батюшки! - где тут вода-то была?

Что это с тобою, моя золотая?"

Над бабой свекровь голосить начала.

"Ну, матушка, бог тебе будет судьею!.."

Сын тихо промолвил и сам зарыдал.

"Чай, плачут?.. Аль ветер шумит за стеною?

Проснувшись, старик на печи рассуждал.

Не слышу... Знать, сын о жене все горюет;

У ней эта порча, тут можно понять,

Старуха не смыслит, свое мне толкуем

А нет, чтобы знахаря к бабе позвать".

Октябрь 185,

БОБЫЛЬ

Посвящается Н. В. Кукольнику

Дай взгляну веселей:

Дума не помога.

Для меня ль, бобыля,

Всюду не дорога!

Без избы - я пригрет,

Сокол - без наряда,

Без казны - мне почет,

Умирать не надо!

В чистом поле идешь

Ветерок встречает,

Забегает вперед,

Стежки подметает.

Рожь стоит по бокам,

Отдает поклоны;

Ляжешь спать - под тобой

Постлан шелк зеленый;

Звезды смотрят в глаза;

Белый день настанет

Умывает pocat

Солнышко румянит.

На людей поглядишь

Право, смех и горе!

Целый век им труды

На дворе и в поле.

А тут вот молодец:

За сохой не ходит

Да привет, и хлеб-соль,

И приют находит.

Ну, а нечего есть

Стянешь пояс крепче,

Волосами тряхнешь

Вот оно и легче.

А не то - к богачам:

Им работник нужен;

Помолотишь денек

Вот тебе и ужин.

Уж зато, коли есть

Зипунишка новый,

На ногах сапоги,

В кошельке целковый

И раздумье прошло,

И тоска пропала;

Сторонись, богачи:

Бедность загуляла!

Как взойдешь в хоровод

Да начнешь там пляску,

При вечерней заре,

С присвистом вприсядку,

Бабы, девки глядят,

Стукают котами,

Парни нехотя в лад

Шевелят плечами.

Вот на старости лет

Кто-то меня вспомнит,

Приглядит за больным,

Мертвого схоронит?

Да бобыль-сирота

Ничего не просит;

Над могилой его

Буря поголосит,

Окропит ее дождь

Чистою слезою,

Принакроет весна

Шелковой травою.

Октябрь 185,

РАССКАЗ ЯМЩИКА

Век жить - увидишь и худо порою.

Жаль, что вот темно, а то из окна

Я показал бы тебе: за рекою

Есть у нас тут деревенька одна.

Там живет барин. Господь его знает,

Этакой умница, братец ты мой,

Ну, а теперь ни за что пропадает.

Раз он немножко размолвил с женой!

Барыня сделала что-то не ладно,

Муж сгоряча-то ее побранил.

Правду сказать, ведь оно и досадно!

Он без ума ее, слышно, любил.

Та - дело барское, знаешь, обидно

К матушке нежной отправилась в дом

Да сиротою прикинулась, видно,

С год и жила со старухой вдвоем.

Только и тут она что-то... да это

Дело не наше, я сам не видал...

Барин-ат сох; иногда до рассвета

С горя и глаз, говорят, не смыкал.

Всё, вишь, грустил да жены дожидался,

Ей поклониться он сам не хотел;

Ну, а потом в путь-дорогу собрался,

Нанял меня и к жене полетел.

Как помирился он с нею, не знаю,

Барыня что-то сердита была...

Сам-ат я, братец ты мой, помекаю

Мать поневоле ее прогнала.

Вот мы поехали. Вижу - ласкает

Барин жену: то в глаза ей глядит,

То, знаешь, ноги ковром укрывает,

То этак ласково с ней говорит,

Ну, а жена дожимает плечами,

В сторону смотрит - ни слова в ответ...

Он и пристал к ней почти со слезами:

"Или в тебе и души, дескать, нет?

Я, дескать, всё забываю, прощаю...

Так же люблю тебя, милый мой друг..."

Тут она молвила что-то - не знаю,

И покатилася со смеху вдруг...

Барин притих. Уж и зло меня взяло!

Я как хвачу коренного кнутом...

После одумался - совестно стало:

Тройка шла на гору, шла-то с трудом;

Конь головой обернулся немного,

Этак глядит на меня, всё глядит...

"Ну, мол, ступай уж своею дорогой.

Грех мой на барыне, видно, лежит..."

Вот мы... о чем, бишк, я речь вел сначала?

Да, - я сказалj что тут барин притих.

Вот мы и едем. Уж ночь наступала.

Я приударил лошадок лихих.

Въехали в город... Эхма! Забываю,

Чей это двор, где коней я кормил?

Двор-то мощеный... постой, вспоминаю...

Нет, провались он, совсем позабыл!

Ну, ночевали. Заря занималась...

Барин проснулся - глядь: барыни нет!

Кинулись шарить-искать, - не сыскалась;

Только нашли у ворот один след,

Кто-то, знать, был с подрезными санями...

Мы тут в погоню... Уж день рассветал;

Верст этак семь пролетели полями

След неизвестно куда и пропал.

Мы завернули в село, да в другое

Нет нигде слуху; а барин сидит,

Руки ломает. Лицо-то больное,

Сам-ат озяб; словно лист весь дрожит...

Что мне с ним делать? Проехал немного

И говорю ему: "Следу, мол, нет;

Этой вот, что ли, держать нам дорогой?*

Он и понес чепуху мне в ответ.

Сердце мое облилось тогда кровью!

"Эх, погубил, мол, сердечный ты мой,

Жизнь и здоровье горячей любовью!"

Ну и привез его к ночи домой.

Жаль горемычного! Вчуже сгрустнется:

В год он согнулся и весь, поседел.

Нынче над ним уж и дворня смеется:

"Барин-ат наш, мол, совсем одурел..."

Дивно мне! Как он жену не забудет!

Нет вот, поди! коротает свой век!

Хлеба не ест, все по ней, вишь, тоскует...

Этакой, братец ты мойг человек!

1 ноября 185,

УТРО

Звезды меркнут и гаснут. В огне облака.

Белый пар по лугам расстилается.

По зеркальной воде, по кудрям лозняка

От зари алый свет разливается.

Дремлет чуткий камыш. Тишь - безлюдье

вокруг.

Чуть приметна тропинка росистая.

Куст заденешь плечом - на лицо тебе вдруг

С листьев брызнет роса серебристая.

Потянул ветерок, воду морщит-рябит.

Пронеслись утки с шумом и скрылися.

Далеко-далеко колокольчик звенит.

Рыбаки в шалаше пробудилися,

Сняли сети с шестов, весла к лодкам несут...

А восток все горит-разгорается.

Птички солнышка ждут, птички песни поют,

И стоит себе лес, улыбается.

Вот и солнце встает, из-за пашен блестит,

За морями ночлег свой покинуло,

На поля, на луга, на макушки ракит

Золотыми потоками хлынуло.

Едет пахарь с сохой, едет - песню поет;

По плечу молодцу все тяжелое...

Не боли ты, душа! отдохни от забот!

Здравствуй, солнце да утро веселое!

16 ноября 1854 январь 1855

ВСТРЕЧА ЗИМЫ

Поутру вчера дождь

В стекла окон стучал,

Над, землею туман

Облаками вставал.

Веял холод в лицо

От угрюмых небес,

И, бог знает о чем,

Плакал сумрачный лес.

В полдень дождь перестал,

И, что белый пушок,

На осеннюю грязь

Начал падать снежок.

Ночь прошла. Рассвело.

Нет нища облачка.

Воздух легок и чист,

И замерзла река.

На дворах и домах

Снег лежит полотном

И от солнца блестит

Разноцветным огнем.

На безлюдный простор

Побелевших полей

Смотрит весело лес

Из-под черных кудре,

Словно рад он чему,

И на ветках берез,

Как алмазы, горят

Капли сдержанных слез.

Здравствуй, гостья-зима!

Просим милости к нам

Песни севера петь

По лесам и степям.

Есть раздолье у нас,

Где угодно гуляй;

Строй мосты по рекам

И ковры расстилай.

Нам не стать привыкать,

Пусть мороз твой трещит:

Наша русская кровь

На морозе горит!

Искони уж таков

Православный народ:

Летом, смотришь, жара

В полушубке идет;

Жгучий холод пахнул

Все равно для него:

По колени в снегу,

Говорит: "Ничего!"

В чистом поле метель

И крутит, и мутит,

Наш степной мужичок

Едет в санках, кряхтит:

"Ну, соколики, ну!

Выносите, дружки!"

Сам сидит и поет:

"Не белы-то снежки!.."

Да и нам ли подчас

Смерть не встретить шутЯ,

Если к бурям у нас

Привыкает дитя?

Когда мать в колыбель

На ночь сына кладем

Под окном для него

Песни вьюга поет.

И разгул непогод

С ранних лет ему люб,

И растет богатырь,

Что под бурями дуб.

Рассыпай же, зима,

До весны золотой

Серебро по полям

Нашей Руси святой!

И случится ли, к нам

Гость незваный придет

И за наше добро

С нами спор заведет

Уж прими ты его

На сторонке чужой,

Хмельный пир приготовь,

Гостю песню пропой;

Для постели ему

Белый пух припаси

И метелью засыпь

Его след на Руси!

20 ноября 185,

* * *

Воздадим хвалу Русской земле.

(Сказание о Мамаевом побоище)

Уж как был молодец

Илья Муромец,

Сидел сиднем Илья

Ровно тридцать лет,

На тугой лук стрелы

Не накладывал,

Богатырской руки

Не показывал.

Как проведал он туту

Долго сидючи,

О лихом Соловьел

О разбойникег

Снарядил в путь коня:

Его первый скок

Был пять верст, а другой

Пропал из виду.

По коню был седок,

К князю в Киев-град

Он привез Соловья

В тороках живьем.

Вот таков-то народ

Руси-матушки!

Он без нужды не вдруг

С места тронется;

Не привык богатырь

Силой хвастаться,

Щеголять удальством.

Умом-разумом.

Уж зато кто на брань

Сам напросится,.

За живое его

Тронет не в пору,

Прочь раздумье и лень!

После отдыха

Он, как буря, встает

Против недруга!

И поднимется клич

С отголосками,

Словно гром загремит

С перекатами.

И за тысячи верст

Люд откликнется.

И пойдет по Руси

Гул без умолку.

Тогда всё трын-трава

Бойцу смелому:

На куски его режь,

Не поморщится.

Эх, родимая мать,

Русь-кормшшца!

Не пришлось тебе знать

Неги-роскоши!

Под грозой ты росла

Да под вьюгами,

Буйный ветер тебя

Убаюкивал,

Умывал белый снег

Лицо полное,

Холод щеки твои

Подрумянивал.

Много видела ты

Нужды смолоду,

Часто с злыми людьми

|На смерть билася.

То не служба была,

Только службишка;

Вот теперь сослужи

Службу крепкую.

Видишь: тучи несут

Гром и молнию,

При морях города

Загораются.

Все друзья твои врозь

Порассыпались,

Ты одна под грозой...

Стой, Русь-матушка!

Не дадут тебе пасть

Дети-соколы.

Встань, послушай их клич

Да порадуйся...

"Для тебя - всё добро,

Платье ценное

Наших жен, кровь и жизнь

Всё для матери".

Пронесет бог грозу,

Взглянет солнышко,

Шире прежнего, Русь,

Ты раздвинешься!

Будет имя твое

Людям памятно,

Пока миру стоять

Богом сужено.

И уж много могил

Наших недругов

Порастет на Руси

Травой дикою!

8 декабря 185,

ВНЕЗАПНОЕ ГОРЕ

Вот и осень пришла. Убран хлеб золотой,

Все гумно у соседа завалено...

У меня только смотрит оно сиротой,

Ничего-то на нем не поставлено!

А уж я ль свою силу для пашни жалел,

Был ленив за любимой работою,

Иль как надо удобрить ее не умел,

Или начал посев не с охотою?

А уж я ли кормилице - теплой весне

Не был рад и обычая старого

Не держался - для гостьи с людьми наравне

Не затеплил свечу воску ярого!..

День и ночь всё я думал: авось, мол, дождусь!

Стану осенью рожь обмолачивать,

Все, глядишь, на одежду детишкам собьюсь

И оброк буду в пору уплачивать.

Не дозрела моя колосистая рожь,

Крупным градом до корня побитая!..

Уж когда же ты, радость, на двор мой войдешь?

Охд беда ты моя непокрытая!

Посидят, верно, детки без хлеба зимой,

Без одежды натерпятся холоду...

Привыкайте, родимые, к доле худой!

Закаляйтесь в кручинушке смолоду!

Всем не стать пировать... К горьким горе идет,

С ними всюду как друг уживается,

С ними сеет и жнет, с ними песни цоет,

Когда грудь по частям разрывается!..

16 декабря 185,

РАССКАЗ КРЕСТЬЯНКИ

Ох, много, мои матушки,

И слез я пролила,

И знала горя горького,

И нужд перенесла!

Тут бог послал безвременье

Овин у нас сгорел,

Тут, эдак через полгода!

Вдруг муж мой заболел.

Пора была рабочая - И кинуть жаль его,

И в поле-то не y6paно,

Как надо, ничего,

А там детишки малые,

Хлопочешь день-деньской,

Разломит все суставчики

Ночною-то порой.

Раз в поле я работаю

Жара, терпеть невмочь,

Напиться-то мне нечего...

Пока настала ночь,

Уж так я утомилася

Не подыму руки.

Щемит мое сердечушко

И ноет от тоски.

Ох, ну-ка, мол, проведаю

Больного я пойду;

Пришла, а он, касатик мой,

Уж мечется в бреду.

Теленок был на привязи

Покромку оборвал

И всю солому кой-куда

В избе поразбрыкал.

Сынишка перепуганный

Сидит, кричит в углу,

А дочь грудная ползает

И плачет на полу.

Я на нее как глянула

Едва не обмерла!

Взяла бедняжку на руки

Да к мужу подошла.

"Васильевич! Васильевич!

Опомнись, мол, на час.

Уж на кого, родименький.

Ты покидаешь нас?"

Он застонал, голубчик мой

Рукой вот так махнул,

Сказал: "На волю божию"

Да навек и уснул.

Осталася с детишйами

Одна я одиной...

Покрылся без хозяина

Широкий двор травой.

Пришла зима с морозами

А я без дров сижу.

Не знаю себе отдыха,

Горюю и тужу.

Тут дети просят хлебушка,

Покою не дают,

Там лошади голодные

Стоят и корму ждут;

То надо печь соломою

Топить и щи варить;

То за водою на реку

С ведерками сходить;

То снег самой откидывать

Лопатой от ворот,

Денек-ат как помаешься,

Еда на ум нейдет.

Детишки, мои ягодки,

Сиротками глядят,

Общипаны, оборваны,

Худеют да болят.

Смотрю на них и думаю:

"Уж чем их я вскормлю?"

И думу свою крепкую

И сплю-то не засплю...

Вдруг за меня посватался

Зажиточный мужик;

Такой, господь с ним, взбалмошный,

Причудливый старик,

Всегда с женою ссорился,

А бабу грех корить

Она была разумная,

Умела домом жить.

И был он мне не по сердцу,

А вышла за него;

Теперь глаза и колет мне

Семья-то вся его:

"Что вот-де навязалася

Какая-то с детьми,

Сама родила, нянчила,

Сама их и корми!"

Да благо, что сиротки-то

Пригреты у меня,

А о себе-то, матушкиг

Уж не забочусь я.

23 декабря 185,

ЧЕРЕМУХА

Много листьев красовалося

На черемухе весной

И гостей перебывалося

Вплоть до осени сырой.

Издалёка в ночь прохладную

Ветерок к ней прилетал

И о чем-то весть отрадную

Ей, как друг, передавал.

,yTbj бывало, загорается

Алой зорьки полоса

Разной краской покрывается

На кудрях ее роса.

И она вся зарумянится,

Сон вабудет, гостя ждет;

Смотришь - гость любимый явится,

Сядет, свищет и поет...

Но пришла зима сердитая,

И, как уголь, вся черна,

На морозе, беззащитная;

Сиротой стоит она.

И меня весна покинула,

Милый друг меня забыл;

С ним моя вся радость минула,

Он мою всю жизнь сгубил.

Всё к нему сердечко просится,

Всё его я жду, одна;

Но ко мне, знать, не воротится,

Как к черемухе, весна...

1854

* * *

Уж не я ли тебя, милая, упрашивал,

Честью, ласкою, как друга, уговаривал:

"Позабудь меня - ты после будешь счастлива,

Обвенчают нас - ты вспомнишь волю девичью.

У меня зимой в избушке сыро, холодно,

Мать-старуха привередлива, причудлива,

Сестры злы, а я головушка разгульная,

Много горя ты со мною понатерпишься".

Ты не верила, сквозь слезы улыбалася,

Улыбаясь, обняла меня и молвила:

"Не покинь меня, надёжа, всё я вынесу,

При тебе и злое горе будет радостью...а

Уж на что ж теперь ты поздно стала каятьеяз

На свекровь и на золовок горько плакаться?

Не они тоски-кручины тебе придали

Что трава от ветра, от меня ты высохла.

Разлюбил я друга, как - и сам не ведаю!

Ноет мое сердце, разума не слушает:

О тебе печалюсьt об иной я думаю,

Ты вся сокрушилась, - весь и я измучился!

1854, январь 1855

* * *

Сибирь!.. Напишешь это слово

И вдруг свободная мечта

Меня уносит в край суровый.

Природы дикой красота

Вдали встает передо мною.

И, мнится, вижу я Байкал

С его прозрачной глубиною,

И цепи гор с громадой скал,

И бесконечную равнину

Вокруг белеющих снегов,

И грозных, девственных лесов

Необозримую вершину...

Но вот проходит этот бред,

И снова видишь пред собою:

Диван с подушкою худою,

Комод, старинный туалет,

Семь стульев, стол на жалких ножках,

Навоз какой-то на полу,

Цветы в каких-то глупых плошках

И, наконец, кота в углу, ч

Да вот пришел старик сердитый,

О похоронах говорит

И, кажется, меня бранит,

Что моей тетки гроб открытый

До церкви я не проводил.

2 января 1855

* * *

На какую ж вину и беду

Я состарился рано без старости,

И терплю с малолетства нуждух

Й не вижу отрады и радости?

Только я, бедный, на ноги стал

Сиротою остался без матушки;

И привета и ласки не знал

Во всю жизнь от родимого батюшки.

Помню, как он, бывало, возьмет

С полки крашеной книгу измятую,

Под хмельком мне приказ отдает

Прочитать ему заповедь пятую,

И ударит об стол кулаком...

Я стою, от испуга шатаюся.

Что скажу - позабуду потому

Начинаю опять - заикаюся...

Помню, как я не раз убегал

По утрам в лес эеленый украдкою,

Что родной, меня он принимал,

Утешал речью тихой и сладкою,

И когда по нем буря порой

С грозным шумом, бывало, расходится,

Притаюся я в чаще глухой,

И мне страшно и любо становится.

И не раз я с любовью глядел,

Когда солнце над ним поднималося,

И на листьях румянец горел,

И кругом меня все просыпалося.

Годы шли... Стал я ночи не спать,

Думы думать про степи раздольные,

Чудных авуков игру понимать,

Втихомолку слагать песни вольные.

Но иное судил мне господь...

Где тут петь, когда жизнь уж наскучила,

И не слезы из глаз - кровь течет8

И всю душу кручина измучила!

У людей хоть и бедность, да мир.

У меня в доме крик, ссора шумная,

При тяжелой нужде - хмельной пир,

При печали - веселость безумная.

Но как доля моя ни горька,

И сквозь слезы петь песни мне хочется.

Лежит на сердце камнем тоска

На уста звуки чудные просятся.

И придет час - отрада души,

Песню грустную сложишь украдкою,

И забудется горе в тиши,

И на миг жизнь покажется сладкою!..

18 января 1855

* * *

Пошутила я - и другу слово молвила:

"Не ходи ты темной ночью в наш зеленый сад:

Молодой сосед догадлив, он дознается,

Быль и небыль станет всем про нас рассказывать".

Милый друг мой, что ненастный день, нахмурился,

Не подумал и ответил мне с усмешкою;

"Не молвы людской боишься ты, изменница,

Верно, видеться со мною тебе не любо".

Вот неделя - моя радость не является,

Засыпаю - мне во сне он, сокол, видится,

Просыпаюсь - мне походка его чудится,

Вспомню речь его - все сердце разрывается.

Для чего же меня, друг мой, ты обманывал,

Называл душою, дорогою радостью?

Покидая радость, ты слезы не выронил

И с душой расстался, что с заботой скучною.

Не виню я друга, на себя я плачуся:

Уж зачем его я слушала, лелеяла?

Полюбить умела лучше милой матери,

Позабыть нет силх разлюбить - нет разума.

19 января 1855

* * *

Взгляни: небесный свод безоблачен над нами,

И безмятежно угасает день,

И листья темных ив, нависших над водами,

Объяли сон и сладостная лень.

Не тронется трава, камыш не шевелится,

резлюдны берега, молчит полей простор,

И солнце на покой торжественно садится,

И в золоте горит недвижный бор.

Повсюду тишина и мир невозмутимый...

Лишь слышен мельницы однообразный шум

Да резвой рыбы плеск... О друг неутомимый!

- Зачем же ты один и мрачен и угрюм?

Вот оттого-то так мне тяжело и больно,

Что все покоится в глубокой тишине,

Тогда как нет отрады только мне,

Тогда как плачу я от горьких дум невольно.

20 января 1855

УЛИЧНАЯ ВСТРЕЧА

Словно безлюдный, спокоен весь город.

Солнце чуть видно сквозь сеть облаков,

Пусто на улице. Утренний холод

Вывел узоры на стеклах домов.

Крыши повсюду покрыты коврами

Мягкого снега; из труб там и сям

Дым подымается кверху столбами,

Вьется, редеет, подобно клочкам

Тучек прозрачных, - и вдаль улетает...

Скучная улица! Верно, народ

Здесь неохотно дворы покидает...

Вот только баба, согнувшись, несет

Гробик под мышкою... Вот и другая

Встретилась с нею, поклон отдала,

Кланяясь, молвила: "Здравствуй, родная!"

Остановилась и речь повела:

"Кому же этот гробик-то

Ты, мать моя, взяла,

Сыночек, что ли, кончился

Иль дочка умерла?"

- "Сынка, моя голубушка,

Сбираюсь хоронить;

Да вот насилу сбилася

И гробик-то купить.

А уж свечей и ладану

Не знаю где и взять...

Есть старый самоваришког.

Хочу в заклад отдать.

Муж болен. Вот три месяца

Лежит все на печи,

Просить на бедность - совестно,

Хоть голосом кричи!"

- "И, мать! и я стыдилася

Просить в твои года...

Глупа была, уж что таить,

Глупа да и горда.

Теперь привыкла, горя нет;

Придешь в знакомый дом,

Поплачешь да поклонишься,

Расскажешь обо всем:

Вдова, мол, я несчастная...

Глядишь - присесть велят,

Дадут какое платьишко

И к чаю пригласят.

Другое дело, мать моя,

Под окнами ходить,

Вестимо, это совестно.

Уж надо нищей быть.

А примут тебя в комнате,

Какой же тут порок?..

Tы, кажется, кручинишься,

Что помер твой сынок?"

- "Ох, я ведь с ним заботушки

Немало приняла!..

Кормить его, по немочи,

Я грудью не могла.

Поутру жидкой кашицы

Вольешь ему в рожок,

Сосет ее он, бедненький,

Да тем и сыт денек.

Тут, знаешь, у нас горенка

Зимой-то что ледник,

Чуть сонный он размечется,

Ну и подымет крик...

И весь дрожит от холода...

Начнешь ему дышать

На красные ручонки-то,

Ну и заснет опять".

- "И плакать тебе нечего,

Что бог его прибрал...

Он, мать моя, я думаю,

Недолго прохворал?"

- "С неделю, друг мой, маялся

И не брал в рот рожка;

Бывало, только капельку

Проглотит молока.

Вчера, моя голубушка,.

Ласкаю я его,

Глядь - слезки навернулися

На глазках у негог

Как будто жизнь безгрешную

Он кинуть не хотел...

А умер тихо, бедненький,

Как свечкаа догорел!"

- "О чем же ты заплакала?

Тут воля не твоя.

И дети-то при бедности

Железы, мать моя!

Вот у меня Аринушка

И умница была,

По бархатуt душа мояЛ

Шить золотом могла;

Бывало, 8а работою

До петухов сидит,

А мне с поклоном по людям

И выйти не велит:

"Сама уж, дескать, маменька,

Я пропитаю вас".

Работала, работала,

Да и лишилась глаз.

Связала мои рученьки:

Ведь чахнет от тоски;

Слепа, а вяжет кое-как

Носчишки да чулки.

Чужого калача не съест,

А если и возьмет

Кусок какой от голода,

Все сердце надорвет:

И ест, и плачет глупая;

Журишь - ответа нет...

Вот каково при бедности

С детьми-то житьг мой свет!.."

- "Ох, горько, моя милая!

Растет дитя - печаль,

Умрет оно - своя ведь кровь,

Жаль, друг мо, крепко жаль!"

- "Молися богу, мать моя,

Не надобно тужить.

Прости же, я зайду к тебе

Блинов-то закусить".

Бабы расстались. На улице снова

Пусто. Заборы и стены домов

Смотрят печально и как-то сурово.

Солнце за длинной грядой облаков

Спряталось. Небо так бледно, бесцветно,

Точно как мертвое... И облака

Так безотрадно глядят, бесприветно,

Что поневоле находит тоска...

Январь 1855

* * *

Погуляла вода

По зеленым лугам,

Вдоволь бури понаслушалась;

Поломала мостов,

Подтопила дворов,

Вольной жизнью понатешилась.

Миновала весна,

Присмирела река,

По песку течет - не мутится;

В ночь при месяце спит,

Дунет ветер - молчит,

Только хмурится да морщится.

Погулял молодец

По чужим сторонам,

Удальством своим похвастался;

По пирам походил,

Чужих жен поласкал,

Их мужьям придал заботушки.

А теперь при огне

Сиди лапоть плети,

Всю вину на старость сваливай;

Молодая жена

Ею колет глаза,

Ну, раз не рад - а смалчивай.

Январь 1855

* * *

Над светлым озером пурпуровой зари

Вечерний пламень потухает.

На берегу огни разводят косари,

И беззаботно собирает

Рыбак близ камыша сеть мокрую в челнок.

Уснули в сумраке равнины,

И только изредка прохладный ветерок

Пошевелит листы осины.

Люблю я этот час, когда со всех сторон

Ко мне идут густые тени,

И веет свежестью, и воздух напоен

Дыханьем дремлющих растений;

Когда становится яснее каждый звук,

Горит зарница надо мною.

И месяц огненный, безмолвный ночи круг!

Встает над ближнею горою.

Что нужды? Этот день печально я прожил

Под гнетом горьких впечатлений,

Зато теперь кипит во мне избыток сил

И новых чувств и размышлений.

Я вновь теперь живу! и как отраден мне

И сон полей в тиши безлюдной,

И этих ярких звезд, горящих в вышине,

Язык торжественный и чудный!

Январь 1855

ЕЛКА

Посвящается

кн. Е. П. Долгорукой

Одиноко вырастала

Елка стройная в лесу,

Холод смолоду узнала,

Часто видела грозу.

Но, покинув лес родимый,

Елка бедная нашла

Уголок гостеприимный,

Новой жизнью зацвела.

Вся огнями осветилась,

В серебро вся убралась,

Словно вновь она родилась,

В лучший мир перенеслась.

Дети нужды и печали!

Точно елку, вас, сирот,

Матерински приласкали

И укрыли от невзгод.

Обогрели, приютили,

Свят и светел ваш приют,

Здесь вас рано научили

Полюбить добро и труд.

И добра живое семя

Не на камень упадет:

Даст господь, оно во время

Плод сторичный принесет.

Начат сев во имя бога.

Подрастайте, в добрый час!

Жизни тесная дорога

Пораздвинется для вас.

Но невзгода ль вас застанет

На пути, или порок

Сети хитрые расставит

Детства помните урок.

Для борьбы дана вам сила;

Не родное по крови,

Вам свет истины открыло

Сердце, полное любви.

И о нем воспоминанье

Да хранит вас в дни тревог,

В пору счастья и страданья,

Как добра святой залог.

Январь 1855

ДРУГ

(Степь)

Пусть снова дни мои мне горе принесут,.

Часы тяжелого томленья,

Я знаю, выкупит восторг иных минут

Другие чувства и явленья.

Когда поверхность вод при месяце блести,

Когда закат огнем пылает,

Иль по дороге вихрь густую пыль кружит,

Иль в полночь молния блистает,

Когда поля зимой под белым пухом спятЛ

Иль гнется лес от вьюги грозной,

Иль на небе столбы, как радуги, горят

При свете солнца в день морозный,

За всем отрадно мне и весело следитьх

Всё так знакомо мне и ново,

И всё я в памяти желал бы сохранить,

Замкнуть в обдуманное слово!..

Природа, ты одна, наставник мой и друг,

Мир, полный мысли, мне открыла,

Счастливым сделала печальный мой досуг

И с бедной долей примирила!

От тайной ли тоски болит и ноет грудь,

Иль мучит сердце нужд тревога,

В твои объятия спешу я отдохнуть,

Как в храм невидимого бога.

И мне ли не любить тебя от всей души,

Мой друг, не знающий забвенья!

Меня и мертвого ты приютишь в тиши,

Теперь живого утешенье!

Март 1855

СЛЕПОЙ ГУСЛЯР

Давно уж не вижу я солнца и неба,

Не знаю, как мир и живет и цветет,

Как птица, не сею зернистого хлеба,

Пою и ночуюг где бог приведет.

Но слух мой в замену отрадного зренья

Неведомой силою чудно развит,

Когда и былинка стоит без движенья,

Со мною незримая жизнь говорит:

Листок ли на землю сырую ложится.

Змея ли ползет где-нибудь в стороне,

Камыш ли сквозь сон вдалеке шевелится,

Я всё различаю в ночной тишине;

И голос веселья, и стон тайной муки

В тревоге дневной я умею ловить;

И в душу однажды запавшие звуки

В согласные песни спешу перелить.

Когда же порой, окруженный гостями,

Под крышей чужою найду я приют,

И гусли вздрогнут у меня под рукам,

И звуки волнами от струн потекут,

Откуда-то вдруг во мне сила возьмется,

Забегают пальцы, и кровь закипит,

Развернется дума, - и песня польется...

И свет мои очи тогда озарит!

Мне кажется, вижу я степи раздолье,

Блеск солнца и краски душистых цветов,

И светлые воды, и луга приволье,

И темные сени родимых лесов,

Пою - и на мне подымается волос,

И впалые щеки румянцем горят,

И звучным становится слабый мой голос.

И гости, заслушавшись, молча сидят.

Умолкну - гусляра толпа окружает.

Но я уж не слышу тут грома речей:

Душа, словно ветер, по свету гуляет,

И слезы ручьями бегут из очей!

Март 1855

(П. И. САВОСТЬЯНОВУ)

Не спится мне. Окно отворено,

Давно горят небесные светила,

Сияет пруд, в густом саду темно,

Ночь ясная безмолвна, как могила...

Но там - в гробах - наверно, есть покой;

Здесь жизни пир; во тьме кипят желанья,

Во тьме порок идет своей тропой,

Во тьме не спят ни страсти, ни страданья!

И больно мне и страшно за людей,

В ночной тиши мне чудятся их стоны,

И вижу я, как в пламени страстей

И мучатся и плачут миллионы...

И плачу я... Мне думать тяжело,

Что день и ночь, минута и мгновенье

Родят на свет невидимое зло

И новое, тяжелое мученье.

24 июня 1855

В ЛЕСУ

(После выздоровления)

Привет тебе, знакомец мой кудрявый!

Прими меня под сень твоих дубов,

Раскинувших навес свой величавый

Над гладью светлых вод и зеленью лугов.

Как жаждал я, измученный тоскою,

В недуге медленном сгорая, как в огне,

Твоей прохладою упиться в тишине

И на траву прилечь горячей головою!

Как часто в тягостном безмолвии ночей,

В часы томительного бденья,

Я вспоминал твой мрак, и музыку речей,

И птиц веселый свист и пенье,

И дни давнишние, когда свой скучный дом

Я покидал, ребенок нелюдимыйг

И молча в сумраке твоем

Бродил, взволнованный мечтой невыразимой!

О, как ты был хорош вечернею порой,

Когда весь молнией мгновенно освещался

И вдруг на голос тучи громовой

Разгульным свистом откликался!

И любо было мне!.. Как с существом родньга,

С тобой я всем делился откровенно:

И горькою слезой, и радостью мгновенной,

И песнью, сложенной под говором твоим.

Тебя, могучего, не изменили годы!..

А я, твой гость, с летами возмужал,.

Но в пламени страстей, средь мелочной невзгоды.

Тяжелой горечи я много испытал...

Ужасен этот яд! Он вдруг не убивает,

Не поражает, как небесный гром:

Он сушит мозг, в суставы проникает,.

Жжет тело медленным огнем!

Паду ль я, этим ядом пораженный,

Утратив крепость сил и песен скромный дар,

Иль новых дум и чувств узнаю свет и жар,

В горниле горя искушенный,

Бог весть, что впереди! Теперь, полубольной,

Я вновь под сень твою, лес сумрачныйг вступаю

И слушаю приветный говор твой,

Тебе мою печал, как другуг поверяю!..

Август 1855

* * *

Отвяжися, тоска,

Пылью поразвейся!

Что ва грусть, коли жив,

И сквозь слезы смейся!

Не диковинка - пир

При хорошей доле;

Удаль с горя поет,

Пляшет и в неволе.

Уж ты как ни хвались

Умной головою

Громовых облаков

Не отвесть рукою.

Грусть-забота не спит,

Без беды крушится;

Беззаботной душе

И на камне спится.

Коли солнышка нет

Ясный месяц светит;

Изменила любовь,

Песня не изменит!

Сердце просит не слез,

А живет отрадой;

Вот умрешь - нуг тогда

Ничего не надо.

18 октября 1855

19 ОКТЯБРЯ

Что это за утро! Серебряный иней

На зелени луга лежит;

Камыш пожелтевший над речкою синей

Сквозною оградой стоит.

Над черною далью безлюдной равнины

Клубится прозрачный туман,

И длинные нити седой паутины

Опутали серый бурьян.

А небо так чисто, светло, безмятежно,

Что вон - далеко в стороне

Я вижу - мелькнул рыболов белоснежный

И тонет теперь в вышине.

Веселый, прохладой лугов освеженный,

Я красного солнышка жду,

Любуюсь на пашни, на лес обнаженный

И в сонную чащу вхожу.

Листы шелестят у меня под ногами,

Два дятел а где-то стучат...

А солнышко тихо встает над полями,

Озера румянцем горят.

Вот ярко блеснули лучи золотые

И крадутся в чащу берез

Всё дальше и дальше, - и ветки сырые

Покрылися каплями слез.

У осени поздней, порою печальной,

Есть чудные краски свои,

Как есть своя прелесть в улыбке прощальной,

В последнем объятье любви.

19 октября 1855

ДЕЛЕЖ

Да, сударь мой, нередко вот бывает!

Отец на стол, а детки за дележ,

И брата брат за шиворот хватает...

Из-за чего? И в толк-ат не возьмешь!

У вас-то, бар, я чаю, нет разлада...

А мужики, известно, вахлаки:

У них за грош - остуда и досада,

За гривенник какой-нибудь - пинки!

Тут из-за баб, детишек выйдет злоба...

Вот мы теперь: всего-то двое нас

Мой брат да я; женаты, сударь, оба,

И хлеб всегда имели про запас;

И жили бы себе, домком сбирались...

Нет, погоди! Вишь, жены не в ладу:

Вон у одной коты поистаскались...

"Я, - говорит, - на речку не пойду;

Пускай идет невестка, коли хочет,

Ей муж успел обнову-то купить..."

А та себе, как бешеная, вскочит.

Начнет вот так руками разводить

И ну кричать! "А ты что за дворянка?

Котов-де нет, да села и сидит..."

И тут пойдет такая перебранка,.

Что у тебя в ушах инда звенит.

Брат за жену, глядишь, замолвит слово

И дурою мою-то назовет,

А у тебя на слово пять готово,

- Boт, сударь мой, потеха и пойдет!

Всё это так... И при отце бывало.

Да старичок нас скоро разводил;

Чуть крикнет! "Эй!" - бежишь куда попало,

Не то - беда! Ох, крут покойник был!

Как помер он, мой брат и позазнался;

Срамит меня, срамит мою жену"

Вы, дескать, что? Старшим-то я остался,

Я, говорит, вас вот как поверну!

И повернул... Тут надо лык на лапти

Он бражничать возьмется да гулять;

Ты цеп берешь - он ляжет на полати...

Ну, одному не растянуться стать.

Жена его всё, знаешь, поджигает!

"Делись, дескать! Твой брат-то лежебо,

Как куколку жену-то снаряжает,

Исподтишка весь дом поразволок..."

Сама-то, вишь, она скупенька больно,

Готова век в отрепьях пропадать,

Да любит жить хозяйкой самовольной.

По-своему всё, знаешь, повершать.

Ну, а моя бабенка не сварлива,

А грех таить - от щегольства не прочь,

Да и того... в работе-то ленива,

Что есть, то есть, - тут ложью не помочь.

Вот, сударь мой, и завязалось дело:

Что день, то шум, под шумом и заснешь;

И брату-то все это надоело,

И мне равно, - и начали дележ...

Сперва-то мы по совести делились,

Не сладили - взялись было за суд;

Ну, кое-как в расправе помирились,

Остался спор за старенький хомут...

И я кричу, и брат не уступает:

"Нет, - говорит, - хоть тресни, не отдам!"

Я за шлею, - он, знаешь, вырывает

Да норовит ударить по рукам.

И смех и грех!.. Стоим за дрянь горою!..

Вдруг, сударь мой, моргнуть я не успел,

Как крикнул брат: "Возьми, пусть за тобою!"

Да на меня хомут-то и надел.

Я сгоряча в шлее позапутлялся;

Народ орет: "Вот, обрядил коня!.."

Уж так-то я в ту пору растерялся

Инда слеза прошибла у меня!..

Вам, сударь, смех... Нет, тут смешного мало:

Ведь брат-то мой по-барски чаял жить;

Взялся за гуж - ан силы недостало,

Тужил, тужил - и начал с горя пить.

И мне не мед... Ведь праздников не знаешы

Работаешь, спины не разогнешь,

Чуть непогодь - все стонешь да перхаешь...

Вот, сударь мой5 мужицкий-то дележ!

26 октября 1855

* * *

Над полями вечерняя зорька горит,

Алой краскою рожь покрывает,

Зарумянившись, лес над рекою стоит.

Тихой музыкой день провожает.

Задымились огни на крутом бережку,

Вкруг огней косари собралися,

Полилась у них песнь про любовь и тоску,

Отголоски во мрак понеслися.

Ну, вачем тут один я под ивой сижу

И ловлю заунывные звуки,

Вспоминаю, как жил, да насильно бужу

В бедном сердце заснувшие муки?

Эх ты, жизнь, моя жизнь! Ночь, бывало, не спишь,

Выжидаешь минутку досуга;

Чуть семья улеглась, - что на крыльях летишь

В темный сад ненаглядного друга!

Ключ в кармане давно от калитки готов,

И к беседке знакома дорожка...

Свистнешь раз соловьем в сонной чаще кустов,

И раскроется настежь окошко.

Стало, спят старики... И стоишь, к голове

С шумом кровь у тебя приливает.

Вот идет милый друг по росистой траве,

"Это ты!" - и на грудь припадает.

И не видишь, не знаешь, как время летит...

Уж давно зорька ранняя светит,

Сад густой золотистым румянцем покрыт,

Ничего-то твой взгляд не заметит.

Эх, веселые ночки! что сон вы прошли...

Волю девицы разом сковали:

Старика жениха ей, бедняжке, нашли,

Полумертвую с ним обвенчали...

Безотрадной тоске не сломить меня вдруг:

Много сил у меня и отваги!

Каково-то тебе, ненаглядный мой друг,

Под замком у ревнивого скряги!

27 октября 1855

* * *

Не смейся, родимый кормилец!

Кори ты меня не кори

Куплю я хозяйке гостинец,

Ну, право, куплю, посмотри.

Ведь баба-то, слышь, молодая,.

Красавица, вот что, мой свет!

А это беда небольшая,

Что лыс я немножко да сед.

Иной ведь и сокол по виду.

Да что он? живет на авось!

А я уж не дамся в обиду,

Я всякого вижу насквозь!

Соседи меня и поносят:

Над ним-де смеется жена...

Не верь им, напрасно обносят,

Все враки, все зависть одна!

Ну, ходит жена моя в гости,

Да мне это нуждушки нет,

Не стать мне ломать свои кости,

За нею подсматривать вслед.

Я крут! и жена это знает,

Во всем мне отчет отдает...

Случится ли, дом покидает,

Она мне винца принесет.

Ну что ж тут? И пусть себе ходит!

Она вот пошла и теперь...

О-ох, поясницу-то сводит!

А ты никому, свет, не верь.

29 октября 1855

ВЫЕЗД ТРОЕЧНИКА

Ну, кажись, я готов:

Вот мой кафтанишко,

Рукавицы на мне,

Новый кнут под мышкой...

В голове-то шумит...

Вот что мне досадно!

Правда, хмель ведь не дурь,

Выспался - и ладно.

Ты жена, замолчи:

Без тебя все знаю,

Еду с барином... да!

Эх, как погуляю!

Да и барин!.. - поди

У родного сына

Он невесту отбил,

Стало, молодчина!

Схоронил две жены,

Вот нашел и третью...

А сердит... чуть не так

Заколотит плетью!

Ну, ништо... говорят,

Эта-то невеста

И сама даст отпор,

Не отыщешь места.

За богатство идет,

Ветрогонка, значит;

Сына пустит с сумой,

Мужа одурачит...

Сын, к примеру, не глуп,

Да запуган, верно:

Все глядит сиротой,

Смирен... вот что скверно!

Ну, да пусть судит бог.

Что черно и бело...

Вот лошадок запречь

Это наше дело!

Слышь, жена! погляди,

Каковы уздечки!

Вишь, вот медный набор,

Вот мохры, колечки.

А дуга-то, дуга,

В золоте сияет...

Прр... шалишь, коренной!

Знай песок копает!

Ты, дружок, не блажи;

Старость твою жалко!..

Так кнутом проучу

Станет небу жарко!..

Сидор вожжи возьмет

Черта не боится!

Пролетит - на него

Облачко дивится!

Только крикнет: "Ну, ну!

Эх ты, беззаботный!"

Отстает позади

Ветер перелетный!

А седок-то мне - тьфу!..

Коли скажет: "Легче!"

Нет, мол, сел, так сиди

Да держись покрепче.

Уж у нас, коли лень,

День и ночь спим сряду;

Коли пир - наповал,

Труд - так до упаду;

Коли ехать - катай!

Головы не жалко!

Нам без света светло,

Без дороги - гладко!

Ну, Матрена, прощай!

Оставайся с богом;

Жди обновки себе

Да гляди за домом.

Да, - кобыле больной

Парь трухою ногу...

Не забудь!.. А воды

Не давай помногу.

Ну-ка, в путь! Шевелись!

Эх, как понеслися!

Берегись ты, мужик,

Глух, что ль?., берегися!..

Октябрь 1855

ПОСЛЕДНЕЕ СВИДАНЬЕ

"Зачем это ты, матушка,

Кручинишься всегда

И отдыха и праздника

Не знаешь никогда?

Коли вот дома дедушка,

Так ты сидишь себе,

Как будто и здорова ты

И весело тебе;

А чуть одна останешься

Иль дедушка заснет,

Всё плачешь ты да молишься,

Аж грусть меня возьмет".

- "Ты не грусти, касаточка,

Поди ко мне, присядь,

Я буду сказку сказывать,

Коли не хочешь спать.

Сошью тебе и куколку;

Ты никогда, смотри,

Подружкам или дедушке,

Дружок, не говори,

Что плачу я... Ты умница,

Всегда такою будь.

Ну, сядь же, поцелуй меня,

Приляг ко мне на грудь.

Вот так. Что, хорошо тебе?

Ну, спи тут у меня.

Какая ты красавица,

Касаточка моя".

- "А я в обед с подружками

Играла на гумне...

Зачем это, родимая,

Они смеются мне?

А где, дескать, отец-ат твой

И как его зовут,

И сами переглянутся

Да со смеху помрут...

Сказать им не придумаешь

В ту пору ничего.

И станет что-то стыдно мне...

Не знаю отчего".

- "Твои подружки дурочки,

Не след к ним и ходить;

А ты, моя касаточка,

Ты станешь мать любить?"

- "Ну, вот ты и заплакала!

Нечаянно войдет,

Глядишь, в избушку дедушка

Бранить тебя начнет".

- "Не буду, ненаглядная,

Послушаюсь тебя.

Ну, вот уж мне и весело.

Ну, обними ж меня!"

Горит заря вечерняя,

Листы дерев молчат,

Во ржи густой без умолку

Перепела кричат.

Вдоль речки тени длинные

Легли от берегов.

Туман встает и стелется

По бархату лугов.

По роще шум от мельницы

Во все концы идет,

И шум тот роща слушает,

Листом не шевельнет.

Давно в избушке смерклося;

Покрывшись зипуном,

Малютка спит, не тронется,

На лавке под окном.

Мать сучит шерсть на варежки,

Ночник едва горит,

А серый кот на конике

Мышонка сторожит.

Но вот звенят бубенчики

И слышен скрип ворот,

Дверь настежь отворяется,

Гость нежданный идет.

Плечистый и приземистый,

Лицо что маков цвет8

Бородка светло-русая,

На лбу морщинки нет.

Халат суконный на плечи

Накинут щегольски,

Рубашка темно-синяя,

Со скрипом сапоги.

Вошел он бойкой поступью,

Картуз проворно снял,

Раскланялся с хозяйкою

И весело сказал:

"Настасья Агафоновнал

Поклон тебе и честь!

Я к вам по старой памяти,

Прикажешь ли присесть?"

Хозяйка зарумянилась

И молвила в ответ!

"В угоду ль будет батюшке?

Его, вишь, дома нет".

- "Э1 что тут, все уладится:

Прикрикнет - помолчи.

Вот ты о самоварчике

Сперва похлопочи".

И кучеру кудрявому

Купчина молодец

Велел достать под войлоком

Дорожный погребец.

На девушку с улыбкою

Настасье указал

И два медовых пряника

Ей молча передал.

Гуляют тучи но небу;

Село покойно спит;

На тайны мира здешнего

Ночь черная глядит.

Все видит, где что деется3

Все знает издавна...

И вот слезами крупными

Заплакала она...

Молчит Настасья бедная,

Не сводит глаз с окна;

Не смотрит ли кто с улицы

Все думает она.

И страшно ей и совестно,

Беда, коли опять

Пойдет молва недобрая,

Куда- тогда бежать?..

Купчине нет заботушки,

Сидит он за столом

И называет кучера

Набитым дураком.

"Да скоро ли ты, увалень,

Подашь мне самовар?"

И кучер с горя чешется

И раздувает жар:

Поотдохнет, пощурится,

Надсадит кашлем грудь

И снова принимается

В трубу со свистом дуть.

"Ну, слава тебе господи!

Насилу пар пошел..."

И самовар с досадою

Поставил он на стол.

Но только гость подвивулся

Поближе к огоньку,

Ваял бережно на чайницы

Щепоточку чайку

И стал его заваривать

Беда как тут была:

Хозяина нелегкая

Как на смех принесла.

Старик седой с сутулиной,

Угрюмый и рябой,

На нем лаптишки старые,

В пыли чекмень худом.

Неласково и пристально

На гостя он взглянул,

Взглянул на дочь с усмешкою

И голову тряхнул.

"Зачем это пожаловал,

Коли велишь спросить?

Да ты тут по-домашнему...

Уж чай уселся пить".

- "Нельзя-с... погреться надобно,

В дороге-то продрог...

Здоров ли, как смогаешься,

Как милует вас бог?"

- "Ништо... живем по-старому...

А помнятся ль тебе

Слова твои разумные

Вот в этой же избе?

Давненько, сам ты ведаешь,

А я их не забыл.

Ты, пес, мне в ноги кланялся

И вот что говорил:

"Прости меня... не гневайся...

Вот образом клянусь

Тебя на волю выкуплю,

На дочери женюсь".

Торгаш, торгаш бессовестный,

Ты рад, что обманул...

Уж лучше бы мне в ту пору

Ты в сердце нож воткнул.

Ведь я теперь посмешище

У добрых-то людей.

А дочь как щепка высохла;

Все от тебя, злодей.

Вон девочка несчастная,

Изволь-ка отвечать:

Что, любо нам на улицу

Бедняжку выпускать?"

Смутился гость. Рукой со лба

Отер холодный пот

И думал: дело скверное,

Не в духе старый черт!

Пришлось кошель развязывать...

"Эх, Агафон Петров!

Ну, стоит ли нам ссориться,

Шуметь из пустяков!

Как быть! Не то случается

На свете меж людьми,

Да все концы хоронятся...

Вот сто рублей... возьми!"

Старик назад попятился,

Немного покраснел

И на Настасью бледную

Пытливо поглядел.

"Ну, дочка... вот ты плакалась:

Нас нищими зовут,

Казна, вишь, с неба валится,

Бери, коли дают".

Дочь вспыхнула, что зарево,

И к гостю подошла;

В глазах у ней мутилося,

Но речь тверда была:

"Не надо нам казны твоей!

Не смейся надо мной!"

И деньги на пол бросила

Дрожащею рукой.

"Вишь, - молвил гость, - знать, дешево

Чужое-то добро".

И гнулся в три погибели,

Сбирая серебро.

Седой старик не вытерпел

И крикнул: "Осмотрись!

Пощупай и в лоханке-то

Там звякнуло, кажись!

Эх, Настя, Настя бедная!

Сгубила ты свой век!

Гляди, как тварь-то ползает;

А!., тоже человек!.."

Дочь опустила голову

И плакала навзрыд,

Как будто разом выплакать

Хотела гнев и стыд.

"Ух, батюшки, измучился!

Всю спину изломал!"

Насилу выпрямляяся,

Купчина рассуждал.

И, за дверь тихо выбравшись,

Стал кучера ругать:

"Впрягай коней-то, увалень!

Покудова мне ждать?"

"Эхма!" - в ответ послышалось!

И, плюнув на ладонь,

Дугу взял кучер нехотя

И натянул супонь.

И стал просить хозяина!

"Ой, как болит живот!

Чайку там не осталося?

Равно он пропадет".

- "Толкуй вот с деревенщиной!

Смеется ведь, смотри.

Пошел в избушку, увалень,

Что нужно, собери".

Гремят, звенят бубенчики...

Купчина под дождем

Свою досаду горькую

Отмщает на другом:

"Дороги-то, дороги-то!

Поедешь, да не рад!

За чем это бездельники

Исправники глядят?"

Молчит избушка тесная.

Настасья в темноте

Стоит и богу молится

О дочке-сироте.

Старик лежит и думает:

"Еще прожит денек.

А что-то завтра старосте

Скажу я про оброк..."

Октябрь 1855

МУЗЫКА ЛЕСА

Без конца поля

Развернулися,

Небеса в воде

Опрокинулись.

За крутой курган

Солнце прячется,

Облаков гряда

Развернулася.

Поднялись, растут

Горы медные,

На горах дворцы

Золоченые.

Между гор мосты

Перекинуты,

В серебро и сталь

Позакованы.

По траве, по ржи

Тени крадутся,

В лес густой бегут,

Собираются.

Лес стоит, покрыт

Краской розовой,

Провожает день

Тихой музыкой.

Разливайтеся,

Звуки чудные!

Сам не знаю я,

Что мне весело...

Все мне кажется,

Что давным-давно

Где-то слышал я

Эту музыку.

Все мне помнится

Сумрак вечера,

Тесной горенки

Стены темные.

Огонек горел

Перед образом,

Как теперь горит

Эта звездочка.

На груди моей

Милой матушки

Я дремал, и мне

Песни слышались.

Были песни те

Звуки райские,

Неземная жизнь

От них веяла!..

И тогда сквозь сон

Все мне виделся

Яркий блеск и свет

В темией горенке.

Бе от этого ль

Так мне весело

Слушать в сумерки

Леса музыку,

Что при ней одной

Детство помнится,

Безотрадный день

Забывается?

Начало ноября 18SS

* * *

Затеплились звезды одна за другою

Над темного далью лугов;

Куда-то со скрипом, за сонной рекою,

Проехал обоз чумаков.

Задумав поужинать, подле залива

Рыбак разложил огонек;

И вдруг осветились: плакучая ива,

Плечистый старик и челнок,

Развесистый невод, подпертый шестами,

Шалаш на крутом берегу,

Кусты лозняка и, вдали за кустами,

Стреноженный конь на лугу.

Вот в сторону, верно, испуганный светом,

Со свистом кулик пролетел...

Bсe тихо... лишь в поле, туманом одетом,

Бог весть кто-то песню запел.

А к полночи, кажется, дождь соберется.

Уж наволочь кой-где пошла;

Теперь мужичок его ждет не дождется:

Ведь рожь наливать начала!

Ложись, горожанин, в постель пуховую

И спи до утра без забот!

Хлеб будет: крестьянин свечу восковую

Сегодня ж с молитвой зажжет.

Вот тучки находят; отрада народа,

Господь даст, и дождик пойдет...

Уж сколько же завтра душистого меда

Пчела моя в поле найдет!

7 ноября 1855

НА ВЗЯТИЕ КАРСА

Во храмы, братьи! на колени!

Восстал наш бог, и грянул гром!

На память поздних поколений

Суд начат кровью и огнем...

Таков удел твой, Русь святая,

Величье кровью покупать;

На грудах пепла, вырастая,

Не в первый раз тебе стоять.

В борьбе с чужими племенами

Ты возмужала, развилась

И над мятежными волнами

Скалой громадной поднялась.

Опять борьба! Растут могилы...

Опять стоишь ты под грозой!

Но чую я, как крепнут наши силы,

И вижу я, как дети рвутся в бой...

За Русь! - гремит народный голос,

За Русь! - по ратям клик идет,

И дыбом подымается мой волос,

За Русь! - душа и тело вопиет.

Рее во гневе проснулось и все закипело;

Великою мыслью всё царство живет;

На страшные битвы за правое дело

Народ оскорбленный, как буря, идет.

Задвигались рати, как тучи с громами,

Откликнулись степи, вздрогнули леса,

Мелькают знамена с святыми крестами,

И меркнут от пыли густой небеса.

За падших героев отмщенье настало:

По суше, по морю гул битвы пошел,

И знамя Ислама позорно упало,

Над Карсом поднялся двуглавый орел.

Да здравствует наша родная держава,

Сынов-исполинов бессмертная мать!

Да будет тебе вековечная слава,

Облитая кровью, могучая рать!

Пусть огнедышащих орудий

Нам зевы медные грозят,

Мы не закроем нашей груди

Гранитом стен и сталью лат.

Любовь к отчизне закалила

В неравных спорах наш народ,

Вот сверхъестественная сила

И чудотворный наш оплот!

Твердыня Руси - плоть живая,

Несокрушимая стена,

Надежда, слава вековая,

И честь, и гордость - все она!

За нас господь! Он Русью правит,

Он с неба жезл царю пошлет;

Царь по волнам жезлом ударит

И рати двинутся вперед,

И грянут новые удары...

И вам, защитникам Луны,

За грабежи и за пожары

Отплатят Севера сыны.

80 ноября 1855

ПЕСНЯ

Ковыль, моя травушка, ковыль бесприютная,

Росла ты nog бурями, от вноя повысохла,

Идет зима с вьюгами, а все ты шатаешься;

Прошла почти молодость, - отрады нет молодцу.

Жил нома - кручинился, покинул дом на горе;

Работал без устали - остался без прибыли;

Служил людям правдою - добра я не выслужил;

Нашел друга по сердцу - сгубил свою голову!

О милой вся думушка, и грусть, и заботушка,

Жду, вот с нею встречуся, а встречусь - раскаюся:

Скажу ей что ласково - молчит и не слушает;

Я мукою мучуся - она улыбается...

Легко красной девице чужой тоской тешиться,

С ума сводить молодца, шутить злой изменою;

Полюбит ненадолго - забудет по прихоти,

Без друга соскучится - нарядом утешится...

Уж полно печалиться! - твердят мне товарищи.

Чужое безвременье нетрудно обсуживать!

Узнаешь бессонницу, повесишь головушку,

Прощаяся навеки с последнею радостью...

Ковыль, моя травушка, ковыль бесприютная,

Росла ты под бурями, от зноя повысохла...

Когда же мы, бедные, с тобой красовалися?

Зачем с тобой, горькие, на свет показалися?

1855

НОВАЯ УТРАТА

Давно ль повеселел мой уголок печальный,

Давно ль я меж друзей сидел,

И слушал их, и радовался тайно?..

И вот опять осиротел!

Кругом глубокое молчанье..

Одним я позабыт, другой умчался в даль...

Да и кому нужна моя печаль?

У веского свое страданье!

Последний друг безвременно зарыт...

Угас, замученный борьбою,

С суровой долею, с бесчувственной семьею,

Тоскою медленной убит!

Погибли молодые силы!

Безжалостной судьбы не мог он победить...

Мой бедный друг! И гроб твой до могилы

Не удалось мне проводить!

Все чудится - я слышу милый голос,

Все жду, что друг отворит дверь...

Один остался я теперь,

На сжатой ниве позабытый колос!

Безоблачны покуда ,небеса,

Но сердце у меня недаром замирает,

И этот стих недаром вызывает

Слезу на грустные глаза...

Так иногда, перед грозою,

Над зеркальной поверхностью реки,

Тревожно делая круги,

Щебечет ласточка порою...

Между 13 марта и 10 апреля 1856

НИКОЛАЮ ИВАНОВИЧУ ВТОРОВУ

Как другу милому, единственному другу,

Мой скромный труд тебе я посвятил.

Ты первый взор участья обратил

fla музу робкую, мою подругу.

Ты показал мне новый, лучший путь.

На нем шаги мои направил,

И примирил с людьми, и жизнь любить заставил"

Развил мой ум, согрел мне. ?рудь...

Я помню все! Что б ни было со мйою,

В одном себе по гроб не изменю:

В день радости, в день горя - под грозою,

В моей душе твой образ сохраню.

26 марта 185S

РАССКАЗ МОЕГО ЗНАКОМОГО

Позвольте-ко... Сысой... Сысой...

Не вспомню вот отечества...

Ах, боже мой! И брат-то свой

Из нашего купечества...

Ну, все равно-с! Мужик - добряк

И голова торговая,

А смирен, сударь, то есть так,

Что курица дворовая.

Ни боже мой-с не пьет вина!

Ребенок с ребятишками...

Но слабость у него одна

И спит, то есть, за книжками...

Оно - ничто. Тут нет вреда,

Из книг, то есть, выведывать

И что и как... да вот-с беда

Любил он проповедовать.

В торговле-де у нас обман,

Нам верить-де сомнительно,

И то, и то... такой туман,

Что слушать уморительно.

Бранил и бил отец крутой

Его за эти шалости,

Все толку нет... Махнул рукой

И перестал... из жалости!

И вздумал он-с его женить.

Сын плачет, убивается.

"Постой, дескать! Зачем спешить?"

В ногах, то есть, валяется!

Отец сказал, что это вздор,

Одно непослушание.

Сын так и сяк... и бросил спор,

Исполнил приказание.

Жена лицом что маков цвет,

Дородная, работница,

Метет, скребет, встает чуть свет,

И мыть и шить охотница.

Ну-с муж того... ей не мешал.

Что думал - дело темное,

И все, то есть, сидел - читал,

Все разное-с, мудреное.

Когда-то он, когда с женой

Словечком, перебросится!

Лежит, то есть, что пень какой,

Пойдет куда - не спросится...

Жена со зла и ну рыдать:

Что вот-де напущение

И день читать, и ночь читать,

Жены милее чтение!..

Муж все молчит. Картуз возьмет,

На рынке пошатается...

Нельзя-с, купец!.. Домой придет,

Никак не начитается.

Грустит жена: зачем она

Жизнь девичью покинула?

Она ль глупа? Она ль дурна?..

Да книжки в печь и кинула.

Тот, знаете, тужил-тужил,

Да с кислою улыбкою

И молвил ей: "Себя сгубил,

Связал тебя ошибкою..."

Возьмет картуз, из дома вон,

На рынке пошатается.

Придет домой - опять трезвон!

Жена не унимается:

"Куда ходил? За чем пропал?

Такой-сякой и грамотник!

Жена плоха, иной искал...

Не грамотник, ты лапотник!"

А завтра то ж, и после то ж,

Попреки да разладица,

И нет, то есть, добра на грош,

Такая беспорядица!

Оказия-с!.. Жену винить?

Любовь, то есть, ревнивая...

И мужа, сударь, грех чернить:

Природа молчаливая...

Молчал он год, молчал он два,

Читал что попадалося,

Тайком, то есть... Но голова...

Да-с! тут вот помешалося.

Он жив теперь. Все вниз глядит,

Ничем не занимается,

Глуп, энаете!.. И все молчит

Да горько улыбается.

Март 1856

* * *

У кого нет думы

И забот-кручины,

Да зато ееть радость

Уголок родимый.

Сядет он, усталый,

С мицрю женою,

Отдохнет в беседе

Сердцем и душою.

На дворе невзгода,

Свечка нагорает...

На полу малютка

Весело играет.

К дому он подходит

Путь неровный гладок;

Ужинать присядет

Бедный ужин сладок.

Не с кем поделиться

Теплыми словами,

Поведешь беседу

С мертвыми стенами!

Облаку да ветру

Горе порасскажешь

И с подушкой думать

С вечера приляжешь.

26 апреля 1856

* * *

Помню я: бывало, няня,

Долго сидя за чулком,

Молвит: "Баловень ты, Ваня,

Все дурачишься с котом.

Встань, подай мою шубейку;

Что-то холодно, дрожу...

Да присядь вот на скамейку,

Сказку длинную скажу".

И старушка с расстановкой

До полночи говорит.

С приподнятою головкой

Я сижу. Свеча горит.

Петухи давно пропели.

Поздно. Тянется ко сну...

Где-то дрожки прогремели...

И под говор я засну.

Сон покоен. Утром встанешь

Прямо в садик... Рай земной!

Песни, говор... А как глянешь

На росинки - сам не свой!

Чуть сорока защекочет

Понимаешь, хоть молчишь,

Упрекнуть она, мол, хочет,

"Здравствуй, Ваня! Долго спишь!"

А теперь ночной порою

На груди гора лежит:

День прожитый пред тобою

Страшным призраком стоит.

Видишь зла и грязи море,

Племя жалкое невежд,

Униженье, голод, горе,

Клочья нищенских одежд.

Пот на пашнях за сохами,

Пот в лесу аа топором,

Пот на гумнах за цепами,

На дворе и за двором.

Видишь горькие потери,

Слезы падшей красоты

И затворенные двери

Для убитой нищеты...

И с тоскою ждешь рассвета,

Давит голову свинец.

О, когда же горечь эта

Вся исчезнет наконец!

27 апреля 1856

(В АЛЬБОМ Н. В. ПЛОТНИКОВОЙ)

Прохладно. Все окна открыты

В душистый и сумрачный сад.

В пруде горят звезды. Ракиты

Над гладью хрустального спят.

Певучие звуки рояли

То стихнут, то вновь потекут;

С утра соловьи не смолкали

В саду - и теперь всё поют.

Поник я в тоске головою,

Под песни душа эамерла...

Затем, что под кровлей чужою

Минутное счастье нашла...

6 мая 1856

(В АЛЬБОМ М. И. ЖЮНО)

И дик и невесел наш север холодный,

Но ты сохранила вполне

Горячее сердце и разум свободный

В суровой, чужой стороне.

С тяжелой тоскою по родине дальней,

Скромна, благородно-горда,

Ты шла одиноко дорогой печальной

Под гнетом забот и труда.

Ты злому невежде и плуту не мстила;

Как голубь, нежна и кротка,

Ты черные сплетни презреньем казнила,

Прощала всегда дурака.

Ты грусти своей показать не хотела

Пред бедной и жалкой толпой

И смело на пошлые лица глядела,

Сквозь слезы смеялась порой.

Но рано иль поздно минует невзгода

Недаром ты крепла в борьбе,

Как дочери милой, родная природа

Откроет объятья тебе.

И ты отдохнешь... Но под кровлей родною

Не помни минувшего зла;

Поверь: на Руси не одною душою

Ты крепко, любима была.

Май 1856

* * *

Чуть сошлись мы - друг друга узнали.

Ваши речи мне в душу запали,

Но, увы! не услышать мне их,

Не услышать мне звуков родных.

Не помочь, видно, горю словами!

На мгновенье я встретился с вами,

Расстаюсь навсегда, навсегда:

Унесетесь вы бог весть куда!

Вот как жизнь иногда бестолкова!

Вот как доля глупа и сурова!

Уж как ляжет она на плечах

Белый свет помутится в глазах!

Май (?) 1856

* * *

День и ночь с тобой жду встречи,

Встречусь - голову теряю;

Речь веду, но эти речи

Всей душой я проклинаю.

Рвется чувство на свободу,

На любовь хочу ответа,

Говорю я про погоду,

Говорю, как ты одета.

Не сердись, не слушай боле:

Этой лжи я сам не верю.

Я не рад своей неволе,

Я не рад, что лицемерю.

Такова моя отрада,

Так свой век я коротаю:

Тяжело ль - молчать мне надо,

Полюблю ль - любовь скрываю.

Май или июнь (?) 1856

ПАХАРЬ

Солнце за день нагулялося,

За кудрявый лес спускается;

Лес стоит под шапкой темною,

В золотом огне купается.

На бугре трава зеленая

Спит, вся искрами обрызгана,

Пылью розовой осыпана

Да каменьями унизана.

Не слыхать-то в поле голоса,

Молча ворон на меже сидит,

Только слышен голос пахаря,

За сохой он на коня кричит.

С ранней зорьки пашня черная

Бороздами подымается,

Конь идет - понурил голову,

Мужичок идет - шатается...

Уж когда же ты, кормилец наш,

Возьмешь верх над долей горькою?

Из земли ты роешь золото,

Сам-то сыт сухою коркою!

Зреет рожь - тебе заботушка:

Как бы градом не побилася,

Без дождей в жары не высохла,

От дождей не пол ожил ася.

Хлеб поспел - тебе кручинушка:

Убирать ты не управишься,

На корню-то он осыплется,

Без куска-то ты останешься.

Урожай - купцы спесивятся;

Год плохой - в семье все мучатся,

Все твой двор не поправляется,

Детки грамоте не учатся.

Где же клад твой заколдованный,

Где талан твой, пахарь, спрятался?

На труды твои да на горе

Вдоволь вчуже я наплакался!

Лето 1856

В САДУ

При заре по воде - и румянец и тень,

В чаще песня да свист раздается;

Притаил сад дыханье, весь нега и лень,

По кудрям его золото льется.

Долго ль буду я тут одиноко бродить,

Слушать песню и свист соловьиный,

Надрывать свою грудь, свое сердце крушить,

Молча сдерживать слезы кручины?

На печаль, милый друг мой, тебя я узнал,

На тоску я с тобой повстречался,

На беду моим светом и счастьем назвал,

Всей душою к тебе привязался!

Уж и так мои дни были днями потерь:

Гибли молодость, сила, здоровье...

Выносил я, терпел... Каково ж мне теперь,

Знает бог да мое изголовье!

Нет, не жить мне с тобою под крышей одной;

Как простимся - и полно встречаться!

Тяжело, мне и горько расстаться с тобой,

Легче б телу с душою расстаться!

И за что ж ты, мой друг, у меня отнята?..

Ты права. Не тебя обвиняю;

Виноват, видно, я да моя беднота...

В первый раз я ее проклинаю!

Лето 1856

Щ. В. ПЛОТНИКОВОЙ

Как голубь, кротка и нежна,

Как лань молодая, пуглива,

О боже! да будет она,

Как ангел небесный, счастлива.

26 августа 1856

СПЛЕТНЯ

Живи как отшельник,

Гуляй или плачь

Найдет тебя сплетня,

Придет твой палач!

Двери не отворит

Под дверь подползет,

Ограда мешает

Сквозь камень пройдет.

В чем грешен, не грешен

В набат прогудит,

Навек обесчестит,

По гроб осрамит.

И в грязь тебя втопчет

И недруг и друг...

Проклятая сплетня!

Проклятый недуг!

1856

* * *

Рассыпались звезды, дрожат и горят;

За пашнями диво творится:

На воздухе синие горы висят,

И в полыми люд шевелится.

Подвинулось небо назад от земли,

Воде золотой уступило;

Без ветра плывут по воде корабли,

Бока их огнем охватило...

А ночь через лес торопливо ползет,

Ползет - и листа не зацепит;

Насупила брови, глазами сверкнет

Широкое поле осветит.

Опять я с тоскою домой ворочусь.

Молчал бы, да нет моей мочи:

Один я средь поля пятном остаюсь,

Чернее и пашен, и ночи!

Гляжу и любуюсь: простор и краса...

В себя заглянуть только стыдно:

Закиданы грязью мои небеса,

Звезды ни единой не видно!..

1856

ГНЕЗДО ЛАСТОЧКИ

Кипит вода, ревет ручьем,

На мельнице и стук и гром,

Колеса-то в воде шумят,

А брызги вверх огнем летят,

От пены-то бугор стоит,

Что мост живой, весь пол дрожит.

Шумит вода, рукав трясет,

На камни рожь дождем течет,

Под жерновом муку родит,

Идет мука, в глаза пылит.

Об мельнике и речи нет.

В пыли, в муке, и лыс, и сед,

Кричит весь день про бедный люд:

Вот тот-то мот, вот тот-то плут...

Сам, старый черт, как зверь глядит,

Чужим добром и пьян, и сыт;

Детей забыл, жену извел;

Барбос с ним жил, барбос ушел...

Одна певунья-ласточка

Под крышей обжилась,

Свила-слепила гнездышко,

Детьми обзавелась.

Поет, пока не выгнали.

Чужой-то кров - не свой;

Хоть не любо, не весело,

Да свыкнешься с нуждой.

В ночь темную под крылышко

Головку подогнет

И спит себе под гром и стук,

Носком не шевельнет.

1856

(Н. И. ВТОРОВУ)

Возверзи печаль твою на господа

и той тя препитает.

Ну вот, я дождался рассвета,

Гляжу в окно - все нет добра!

Черт знает! Ни зима, ни лето...

Беги хоть с горя со двора!

Мой друг! Скажите, ради бога,

Когда ж падет надежный снег,

Окончится езда телег,

Настанет зимняя дорога?

Напрасно я за ворота

Спешу, обозов поджидая,

Безмолвна улица пустая,

Двор пуст, в кармане пустота!..

Дай помолюсь в тоске-печали!

Не медли, матушка-зима!

Мы без тебя оголодали,

Всем дворникам грозит сума...

О горе, горе! В избах пусто...

Куда же денется у нас

В кадушках припасенный квас

И наша кислая капуста,

Чем дорожит, к чему привык

Наш русский барин и мужик?

Аминь! Да будет власть господня!

Лукич мой просится сегодня

К вам в гости. Этакой осел!

Как зюзя с ярмарки пришел...

23 декабря 1856

* * *

С кем теперь мне сидеть

В опустелом дому?

Кому стану я петь

О прожитой весне?

На призывный мой клич

Не приходят друзья,

Не заводят со мной

Задушевных речей:

Успокоила их

Мать сырая земля;

Крепким сном они спят

Под доской гробовой.

Лишь меня, сироту,

Словно ветер ковыль,

Горе гонит вперед

По дороге глухой.

1856 (?)

ПЕВИЦЕ

О, пой еще! Безумной муки

Я снова жажду до конца!

Пусть унесут святые звуки

Вседневный холод от лица.

И вновь откликнется послушно

В душе, отравленной тобой,

Что угасало равнодушно,

Что было отнято судьбой.

Воскреснут вновь былые грезы

И принесут иной весны

Давно утраченные слезы,

Давно подавленные сны.

И песен вольные призывы

Сойдут, любовию полны,

Как на безжизненные нивы

Сиянье солнца и весны.

1856 (?)

* * *

Полночь. Темно в горенке.

Тишина кругом,

Вот идет под окнами

Дворник с фонарем.

Яркий свет полоскою

Проскользнул в окно,

Глянул на печь белую,

И - опять темно.

Экая бессонница,

Скука и тоска!

Диво! всё мне чудятся

Речи мужичка!

Точно, как и вечером,

Он сидит со мной,

С жидкою бородкою,

Желтый, испитой,

Зипунишка старенький,

От спины кряхтит...

Вот бедняк откашлялся,

Глухо говорит:

"Смолоду, касатик мой,

Силку потерял,

У купца на мельнице

Всё кули таскал.

Жил-то, знаешь, в бедности,

Кони - плохота,

А в избушке курево,

Грязь и теснота.

И сынишка ползает,

И теленок тут...

Ну да что уж! Ведомо,

Как у нас живут!

Дай, мол, я поправлюся,

Взял и нанялся,

Плата, знаешь, добрая,

Из того взялся.

Думок много думалось:

И коня купить,

Мало-мальски грамоте

Сына обучить.

Что ж, мол, он без разума

Скоротает век?

Соху знай и борону - Будь и человек.

Вздумано - не сделано

Год поработил,

Угодил хозяину,

А живот сорвал.

Зажил хуже прежнего...

Все бы не беда,

Сын-ат... сын-ат, батюшка...

От холеры... да!

Тяжело на старости,

Божья власть... ништо!

А трудиться надобно;

Человек на то".

Чем мне заплатить тебе,

Бедный мужичок,

За святую истину,

За благой урок?

1856 (?)

(Н. И. ВТОРОВУ)

Из библиотеки старинной

Вам том разрозненный дарю;

Я, признаюсь, морали чинной

В сатире скучной не люблю.

Она, как видно, очень мало

Задела. заживо дворян:

Едва ль не лучше, чем бывало8

Они дерут своих крестьян.

Желаю вам под этой пылью

Сыскать побольше добрых лиц,

Пусть веет сладостною былью

На вас от сереньких страниц.

Да,- кстати! новость сообщаю:

Мой Дмитрич далеко... увы!

Я сам извозчиков встречаю

И дворник с ног до головы!

1856 (?)

СТАРОСТА

Что не туча темная

По небу плывет

На гумно по улице

Староста идет.

Борода-то черная,

Красное лицо,

Волоса-то жесткие

Завились в кольцо.

Пузо перевязано

Красным кушаком,

Плечи позатянуты

Синим кафтаном.

Палкой подпирается,

Бровью не ведет;

В сапоги-то новые

Мера ржи войдет.

Он идет по улице

Без метлы метет;

Курица покажется

В ворота шмыгнет.

Одаль да с поклонами

Мужички идут,

Ребятишки малые

Ко дворам ползут.

Утомился староста:

На гумне стоит,

Гладит ус и бороду

Да на люд глядит.

На небе ни облачка,

Ветерок-ат спит,

Солнце землю-матушку

Как огнем палит.

От цепов-то стук и дробь,

Стонет все гумно;

Баб и девок жар печет,

Мужичков равно.

Староста надумался!

"Молоти дружней!"

Баб и девок пот прошибу

Мужичков сильней.

Бабу чернобровую

Староста позвал,

Речь-то вел разумную|

Дело толковал.

Дура-баба плюнула,

Молотить пошла.

To-Tot значит, молодость,

В нужде не была!

Умная головушка

Рубит не сплеча:

Староста не выпустил

Слова сгоряча.

На скирды посматривал,

Поглядел на рожь,

Поглядел и вымолвил;

"Умолот хорош!"

Улыбнулся ласково,

Девок похвалил,

Бабе с бровью черною

Черта посулил.

"Вечером, голубушка,

Чистить хлев пошлю..."

- "Не грешно ли, батюшка?"

- "Не, коли велю!"

Баба призадумалась...

Староста пошел,

Он прошел по улице,

Без метлы подмел.

На гумне-то стон стоит,

Весело гумно:

Потом обливается

Каждое зерно.

Между 1856 и 1858

* * *

Первый гром прогремел.

Яркий блеск в синеве!

В теплом воздухе песни и нега;

Голубые цветки в прошлогодней траве

Показались на свет из-под снега.

Пригреваются стекла лучом золотым;

Вербы почки свои распустили;

И с надворья гнездо над окошком моим

Сизокрылые голуби свили!

Что за робкие гости! Чуть мимо идешь

Торопливо головки поднимут,

Смотрят долго и зорко... Того только ждешь,

Что бедняжки приют свой покинут.

Как я рад им! Боюсь и окно отворять:

Все мне кажется, их испугаю;

Беззащитным созданьям легко помешать,

А легко ль им живется - я знаю.

Чуть окрасится небо полоской огня

И сквозь стекла рассвет забелеет

Воркотнёю своей они будят меня:

Посмотри, мол, как зорька алеет.

Стал уютней, светлей уголок мой теперь:

Этой кроткой семьи новоселье,

Может быть, после смут, и борьбы, и потерь

Предвещает мне мир и веселье!

Весна 1857

* * *

Медленно движется времяг

Веруй, надейся и жди...

Зрей, наше юное племя!

Путь твой широк впереди.

Молнии нас осветили,

Мы на распутье стоим...

Мертвые в мире почили,

Дело настало живым.

Сеялось семя веками,

Корни в земле глубоко;

Срубишь леса топорами,

Зло вырывать нелегко:

Нам его в детстве привили,

Деды сроднилися с ним...

Мертвые в мире почили,

Дело настало живым.

Стыд, кто бессмысленно тужит,

Листья зашепчут - он нем!

Славаг кто истине служит,

Истине жертвует всем!

Поздно глаза мы открыли,

Дружно на труд поспешим...

Мертвые в мире почили,

Дело настало живым.

Рыхлая почва готова,

Сейте, покуда весна:

Доброго дела и слова

Не пропадут семена.

Где мы и как их добыли

Внукам отчет отдадим...

Мертвые в мире почили,

Дело настало живым.

14 сентября 1857

ЛАМПАДКА

Пред образом лампадка догорает,

Кидая тень на потолок...

Как много дум, дум горьких, вызывает

Глазам знакомый огонек!

Я помню ночь: перед моей кроваткой,

Сжав руки, с мукою в чертах,

Вся бледная, освещена лампадкой,

Молилась мать моя в слезах.

Я был в жару. А за стеною пели,

Шел пир семейный, как всегда...

Испуганный, я вздрагивал в постели...

Зачем не умер я тогда?

Я помню день: лампадка трепетала;

Шел дождик, по стеклу звеня.

Отец мой плакал... мать в гробу лежала...

В глазах мутилось у меня.

Но молодость сильна. Вдали блестело;

Полна надежды, жить спеша,

Из омута, где сердце холодело,

Рвалась вперед моя душа.

Вот эта даль, страна моей святыни,

Где, мне казалось, свет горит...

Иду по ней, - и холодом пустыни

Со всех сторон меня язвит.

Увы! лампадки яркое сиянье,

Что было, пробуждая вновь,

Бросает луч на новое страданье

Недавних ран живую кровь!

Я не нашел с годами лучшей доли,

Не спас меня заветный путь

От тонких игл, что входят против воли

В горячий мозг, в больную грудь.

Все мрак и плач... рубцы от бичеванья...

Рассвет спасительный далек...

И гаснут дни средь мрака и молчанья,

Как этот бледный огонек!

1857

* * *

Смеркает день. В бору темнеет.

Пожар зари над ним краснеет.

Во влажной почве лист сухой

Без звука тонет под ногой.

Недвижны сосны. Сон их чудный

Так полон грез. Едва-едва

Приметна неба синева

Сквозь ветви. Сетью изумрудной

Покрыла цепкая трава

Сухое дерево. Грозою

Оно на землю свалено

И до корней обожжено.

Тропинка черной полосою

Лежит в траве. По сторонам

Грибы белеют тут и там.

Порою ветер шаловливый

Разбудит листья, слышен шум,

И вдруг все стихнет - и на ум

Приходят сказочные дивы.

Слух раздражен. Вот в чаще треск

И, мнится, видишь яркий блеск

Двух ярких глаз... Одно мгновенье

И все пропало. Вот река;

В зеленой раме лозняка

Ее спокойное теченье

Так полно силы. В челноки:

Собрали сети рыбаки,.

Плывут; струи бегут от весел;

Угрюмый берег тень отбросил;

Мост под телегами дрожит;

И скрип колес и стук копыт

Тревожат цаплю, и пугливо

Она летит из-под куста.

Веселый шум и суета

На мельнице. Нетерпеливо

Вода сердитая ревет,

Мелькает жернов торопливо...

Пора домой. Уж ночь идет,

Огни по небу рассыпает.

Пора домой: семья забот

Меня давно там поджидает;

Приду, - и встретит у ворот,

И крепко, крепко обоймет...

1857

* * *

Светит месяц в окна...

Петухи пропели;

Погасил я свечку

И лежу в постели.

Спать бы - да не спится.

Весь я как разбитый;

Голову и сердце

Мучит день прожитый.

Пусть бы мне на долю

Выпал труд тяжелый,

Да хоть сон покойны,

Да хоть час веселый!

Что ж ты, жизнь-веселье,

Пропадаешь даромз,

Улетаешь прахом,

Исчезаешь паром?

Есть же ведь у птички,

Что поет в лазури,

Воля да раздолье

И приют от бури.

Запоет зарею

Кто-нибудь услышит;

Веселее смотрит,

Легче грудью дышит.

Ты же, как ни бейся.

Все не в честь, не в радость:

И другим не нужен,

И себе-то в тягость.

1857

* * *

Покой мне нужен. Грудь болит,

Озлоблен ум, и ноет тело.

Все, от чего душа скорбит,

Вокруг меня весь день кипело.

Куда бежать от громких слов?

Мы все добры и непорочны!

Боготворить себя готов

Иной друг правды безупречный!

Убита совесть, умер стыд,

И ложь во тьме царит свободно;

Никто позора не казнит,

Никто не плачет всенародно!..

Меж нами мучеников нет,

На крик: "Спасите!" - нет ответа!..

Не выйдем мы на божий свет:

Наш рабский дух боится света!

Быть может, в воздухе весь вред,

Чему бы гибнуть - процветает,

Чему б цвести - роняет цвет

И жалкой смертью умирает...

1857

СОХА

Ты, соха ли, наша матушка,

Горькой бедности помощница,

Неизменная кормилица,

Вековечная работница!

По твоей ли, соха, милости

С хлебом гумны пораздвинуты,

Сыты злые, сыты добрые,

По полям ковры раскинуты?

Про тебя и вспомнить некому...

Что ж молчишь ты, бесприветная,

Что не в славу тебе труд идет,

Не в честь служба безответная?..

Ах, крепка, не знает устали

Мужичка рука железная,

И покоит соху-матушку

Одна ноченька беззвездная!

На меже трава зеленая,

Полынь дикая качается,

Не твоя ли доля горькая

В ее соке отзывается?

Уж и кем же ты придумана,

К делу навеки приставлена?

Кормишь малого и старого,

Сиротой сама оставлена...

1857

* * *

Ах ты, бедность горемычная,

Дома в горе терпеливая,

К куску черствому привычная,

В чужих людях боязливая!

Всем ты, робкая, в глаза глядишь,

Сирота, стыдом убитая,

К богачу придешь - в углу стоишь.

Бесприветная, забытая.

Ты плывешь - куда водой несет,

Стороной бредешь - где путь дадут,

Просишь солнышка - гроза идет,

Скажешь правду - силой рот зажму

У тебя весна без зелени,

А любовь твоя без радости,

Твоя радость безо времени,

Немочь с голодом при старости.

Век ты мучишься да маешься,.

Все на сердце грусть великая;

С белым светом ты расстанешься

На могиле травка дикая!

1857

УДАЛЬ И ЗАБОТА

Тает забота, как свечка,

Век от тоски пропадает;

Удали горе - не горе,

В цепи закуй - распевает.

Ляжет забота - не спится,

Спит ли, пройди - встрепенется;

Спит молодецкая удаль,

Громом ударь - не проснется.

Клонится колос от ветра,

Ветер заботу наклонит;

Встретится удаль с грозою

На ухо шапку заломит.

Всех-то забота боится,

Топнут ногой - побледнеет;

Топнут ногою на удаль

Лезет на нож, не робеет.

По смерть забота скупится,

Поздно и рано хлопочет;

Удаль, не думав, добудет,

Кинет на ветер - хохочет.

Песня заботы - не песня;

Слушать - тоска одолеет;

Удаль присвистнет, притопнет

Горе и думу развеет.

Явится в гости забота

В доме и скука и холод;

Удаль влетит да обнимет

Станешь и весел и молод.

1857

БЕСТАЛАННАЯ ДОЛЯ

Доля бесталанная,

Что жена сварливая,

Не уморит с голода,

Не накормит досыта.

Дома - гонит из дому,

Ведет в гости на горе,

Ломит, что ни вздумает,

Поперек да надвое.

Ах, жена сварливая

Пошумит - уходится,

С петухами поздними

Заснет - успокоится.

Доля бесталанная

Весь день потешается.

Растолкает сонного

Всю ночь насмехается,

Грозит мукой, бедностью,

Сулит дни тяжелые,

Смотреть велит соколом1

Песни петь веселые.

Песни те веселые

Свистом покрываются,

После песен в три ручья

Слезы проливаются.

1857

* * *

Незаменимая, бесценная утрата!

И вера в будущность, и радости труда,

Чем жизнь была средь горести богата,

Все сгублено без цели и плода!

Как хрупкое стекло, все вдребезги разбито

Железным молотом судьбы!

Так вот зачем так много лет прожито

В тяжелом воздухе, средь горя и борьбы!

Осталась боль... Незримо и несмело,

Но враг подходит в тишине,

До времени изношенное тело

Горит на медленном огне...

Жизнь обманула горько и обидно!

А все не верится... все хочешь на пути,

В глухой степи, где зги не видно,

Хоть точку светлую найти.

Но где ж она? Где отдохнуть возможно?

Где путеводные, небесные огни?

Неужто кончатся так пошло и ничтожно

Слезами памятные дни?..

Так, полная тревожного волненья,

Не смея тишины дыханьем нарушать,

Младенца милого последние мгновенья

Тоскливо сторожит трепещущая мать.

Неужто он умрет? И, чуду верить рада"

В слезах пред образом ниц падает она;

Но час пробил. Едва зажженная лампада

Таинственной рукой погашена...

1857

РАЗГОВОРЫ

Новой жизни заря

И тепло и светло;

О добре говорим,

Негодуем на зло.

За родимый наш край

Наше сердце болит;

За прожитые дни

Мучит совесть и стыд.

Что нам цвесть не дает,

Держит рост молодой,

Так и сбросил бы с плеч

Этот хлам вековой!

Где ж вы, слуги добра?

Выходите вперед!

Подавайте пример!

Поучайте народ!

Наш разумный порыв,

Нашу честную речь

Надо в кровь претворить,

Надо плотью облечь.

Как поверить словам

По часам мы растем!

Закричат: "Помоги!"

Через пропасть шагнем!

В нас душа горяча,

Наша воля крепка,

И печаль за других

Глубока, глубока!..

А приходит пора

Добрый подвиг начать,.

Так нам жаль с головы

Волосок потерять:

Тут раздумье и лень,

Тут нас робость возьмет...

А слова... на словах

Соколиный полет!..

1857

НИЩИЙ

И вечерней и ранней порою

Много старцев, и вдов, и сирот

Под окошками ходит с сумою,

Христа ради на помощь зовет.

Надевает ли сумку неволя.

Неохота ли взяться за труд,

Тяжела и горька твоя доля,

Бесприютный, оборванный люд!

Не откажут тебе в подаянье,

Не умрешь ты без крова зимой,

Жаль разумное божье созданье,

Человека в грязи и с сумой!

Но беднее и хуже есть нищий:

Не пойдет он просить под окном,.

Целый век, из одежды да пищиг

Он работает ночью и днем.

Спит в лачужке, на грязной соломе,

Богатырь в безысходной беде,

Крепче камня в несносной истоме,

Крепче меди в кровавой нужде.

По смерть зерна он в землю бросает.

По смерть жнет, а нужда продает;

О нем облако слезы роняет.

Про тоску его буря поет.

1857

ДЕРЕВЕНСКИЙ БЕДНЯК

Мужичка-бедняка

Господь бог наградил:

Душу теплую дал

И умом наделил.

Да злодейка нужда,

И глупа и сильнаг

Закидала его

Сором, грязью она.

Едким дымом в избе,

И курной и сыройх

Выедает глаза,

Душит зимней порой.

То работа невмочь,

То расправа и суд

Молодца-силача

В три погибели гнут.

Присмирел он, притихг

Речи скупо ведет,

Исподлобья глядит,

Силу в землю кладет.

Захирей его конь

Бедный черт виноват,

Плаксу бабу бранит

И голодных ребят.

Пропадай, дескать, всё!..

На печь ляжет ничком,

Вихорь крышу развей,

С горя все нипочем!

А как крикнут "Пожар!"

Не зови и не тронь:

За чужое добро

Рад и в дым и в огонь.

Коли хмель в голове

Загуляет душа:

Тут и горе прошло,

Тут и жизнь хороша.

На дворе под дождем

Он зипун распахнет,

Про леса и про степь

Да про Волгу поет.

Проспался, где упал,

- И притих он опять:

Перед всеми готов

Шапку рваную снять.

Схватит немочь - молчит,

Только зубы сожмет;

Скажут: смерть подошла

Он рукою махнет.

1857

ТОСКА

Как у нас по селу

Путь-дорога лежит,

По степной по глухой

Колокольчик звенит.

На мосту прозвенит,

За горой запоет,

Молодца-удальца

За собою зовет.

Ax, у нас-то житье

От сохи к бороне,

Наяву - сухота,

Нужда-горе во сне.

В синеву да в туман

Наше поле ушло,

Любо ясным очам,

Да плечам тяжело...

По траве ль, по росе

Алый вечер идет

По буграм, по межам

Хищных птиц перелет.

Стон кукушки в лесу,

Чей-то плач за рекой...

Дать бы волю тоске

Пролилась бы слезой.

А вдали облака

Охватило огнем:

Высоко поднялась

Колокольня с крестом.

Золотой городок

Вдоль по взморью стоит,

Из серебряных труб

Дым янтарный валит.

Пролетит на ночлег

Белый голубь в село.

В синеве - по заре

Загорится крыло.

Уж и где ж ты, трава,

Без покосу растешь

Молодецкая жизнь,

Без печали идешь?

Ах ты, глушь-тишина,

Все ковыль, камыши

На всю степь закричи,

Не ответит души.

1857

(ИЗ ЗАПИСКИ)

На языке чужом я начал объясняться,

Устав от русской чепухи:

Век просвещения!.. Чему тут удивляться,

Коща А. А. писал стихи?

1857 или 1858

НОЧЛЕГ В ДЕРЕВНЕ

Душный воздух, дым лучины,

Под ногами сор,

Сор на лавках, паутины

По углам узор;

Закоптелые полати,

Черствый хлеб, вода,

Кашель пряхи, плач дитяти...

О, нужда, нужда!

Мыкать горе, век трудиться,

Нищим умереть...

Вот где нужно бы учиться

Верить и терпеть!

1857 ми 1858

ДЕДУШКА

Лысый, с белой бородою,

Дедушка сидит.

Чашка с хлебом и водою

Перед ним стоит.

Бел как лунь, на лбу морщины,

С испитым лицом.

Много видел он кручины

На веку своем.

Все прошло; пропала сила,

Притупился взгляд;

Смерть в могилу уложила

Деток и внучат.

С ним в избушке закоптелой

Кот один живет.

Стар и он, и спит день целый,

С печки не спрыгнет.

Старику немного надо:

Лапти сплесть да сбыть

Вот и сыт. Его отрада

В божий храм ходить.

К стенке, около порога,

Станет там, кряхтя,

И за скорби славит бога

Божее дитя.

Рад он жить, не прочь в могилу

В темный уголок...

Где ты черпал эту силу,

Бедный мужичок?

1857 или 1858

ПРЯХА

Ночь и непогодь. Избушка

Плохо топлена.

Нитки бедная старушка

Сучит у окна.

Уж грозы ль она боится,

Скучно ли, - сидит,

Спать ложилась, да не спится,

Сердце все щемит.

И трещит, трещит лучина,

Свет на пряху льет.

Прожитая грусть-кручина

За сердце берет.

Бедность, бедность! Муж, бывало,

Хоть подчас и пил,

Все жилось с ним горя мало:

Все жену кормил.

Вот под старость, как уж зренье

Потерял навек,

Потерял он и терпенье

Грешный человек!

За сохой ходить - не видит,

Побираться - стыд,

Тут безвинно кто обидит

Он молчит, молчит.

Плюнет, срамными словами

Долю проклянет

И зальется вдруг слезами,

Как дитя, ревет...

Так и умер. Бог помилуй

Вот мороз-то был!

Бились, бились! Сын могилу

Топором рубил!..

Паренек тогда был молод,

Вырос, возмужал,

Что за сила! В зной и холод

Устали не знал!

Поведет ли речь, бывало,

Что старик ведет;

Запоет при зорьке алой

Слушать, дух замрет...

Человек ли утопает,

Иль изба горит,

Что б ни делал - все бросает,

Помогать бежит.

И веселье и здоровье

Дал ему господь:

Будь хоть камень изголовье,

Лег он - и заснет...

Справить думал он избушку,

В бурлаки пошел;

Нет! Беречь ему старушку

Бог уж не привел!

Приустал под лямкой в стужу,

До костей промок,

Платье - ветошь, грудь наружу,

Заболел и слег.

Умер, бедный! Мать узнала

Слез что пролила!

Ум и память потеряла,

Грудь надорвала!

И трещит, трещит лучина;

Нитке нет конца;

Мучит пряху грусть-кручина,

Нет на пей лица.

Плач да стон она всё слышит

И, припав к стеклу,

На морозный иней дышит;

Смотрит: по селу

Кто-то в белом пробегает,

С белой головой,

Горстью звезды рассыпает

В улице пустой;

Звезды искрятся... А вьюга

В ворота стучит...

И старушка от испуга

Чуть жива сидит.

1857 или 1858

* * *

Постыдно гибнет наше время!..

Наследство дедов и отцов,

Послушно носит наше племя

Оковы тяжкие рабов.

И стоим мы позорной доли!

Мы добровольно терпим зло:

В нас нет ни смелости, ни воли...

На нас проклятие легло!

Мы рабство с молоком всосали,

Сроднились с болью наших ран.

Нет! в нас отцы не воспитали,

Не подготовили граждан.

Не мстить нас матери учили

За цепи сильным палачам

Увы! бессмысленно водили

За палачей молиться в храм!

Про жиэнь свободную не пели

Нам сестры... нет! под гнетом зла

Мысль о свободе с колыбели

Для них неведомой была!

И мы молчим. И гибнет время...

Нас не пугает стыд цепей

И цепи носит наше племя

И молится за палачей...

Между 1857 и 1861

* * *

Тяжкий крест несем мы, братья,

Мысль убита, рот зажат,

В глубине души проклятья,

Слезы на сердце кипят.

Русь под гнетом, Русь болеет;

Гражданин в тоске немой;

Явно плакать он не смеет,

Сын об матери больной!

Нет в тебе добра и мира,

Царство скорби и цепей,

Царство взяток и мундира,

Царство палок и плетей.

Между 1857 и 1861

* * *

Падет презренное тиранство,

И цепи с пахарей спадут,

И ты, изнеженное барство,

Возьмешься нехотя за труд.

Не нам - иному поколенью

Отдашь ты бич свой вековой,

И будешь ненавистной тенью,

Пятном в истории родной...

Весь твой разврат и вероломство,

Все козни время обнажит,

И просвещенное потомство

Тебя проклятьем поразит.

Мужик - теперь твоя опора,

Твой вол - и больше ничего

Со славой выйдет из позора,

И вновь не купишь ты его.

Уж всходит солнце земледельца!..

Забитый, он на месть не скор;

Но знай: на своего владельца

Давно уж точит он топор...

Между 1857 и 1861

* * *

Ах, прости, святой угодник!

Захватила злоба дух:

Хвалят бурсу, хвалят вслух;

Мирянин - попов поклонник,

Чтитель рясы и бород

Мертвой школе гимн поет.

Ох, знаком я с этой школой!

В ней не видно перемен:

Та ж наука - остов голый,

Пахнет ладаном от стен.

Искони дорогой торной

Медных лбов собор покорный

Там идет бог весть куда,

Что до цели за нужда!

Знай - долби, как дятел, смело...

Жаль, работа нелегка:

Долбишь, долбишь, кончишь дело

Плод не стоит червяка.

Ученик всегда послушен,

Безответен, равнодушен,

Бьет наставникам челом

И дуреет с каждым днем.

Чуждый страсти, чуждый миру,

Ректор спит да пухнет с жиру,

И наставников доход

Обеспечен в свой черед...

Что до славы и науки!

Всё слова, пустые звуки!..

Дали б рясу да приход!

Поп, обросший бородою,

По дворам с святой водою

Будет в праздники ходить,

До упаду есть и пить,

За холстину с причтом драться,

Попадьи-жены бояться,

Рабски кланяться рабам

И потом являться в храм.

Но авось пора настанет

Бог на Русь святую взглянет,

Благодать с небес пошлет

Бурсы молнией сожжет!

27 мая 1858

ДАЧНАЯ ЖИЗНЬ

Дождь и холод - нет погоды!

Выйти некуда - хоть брось!

Виды - сальные заводы...

Выздоравливай небось!

Наслаждайся в этом рае!

Слушай, музыка пошла:

Свинки хрюкают в сарае,

Лай собака подняла,

На дворе кричат вороны,

Ветер свищет и поет;

В поле слякоть, рожь поклоны

Поминутно отдает.

Вот так дача! Вот так радость!

Тут от скуки пропадешь!

Тут не жизнь, а просто - гадость,

Тут от холоду умрешь!

Правда, книги - утешенье,

Но ведь день читать, читать,

В голове пойдет круженье,

Можно зренье потерять!

Не пойти ль к соседу с горя?

Там хоть люди, говор, смех,

Отдохнешь, шутя иль споря...

Как тут быть? Идти не грех.

Жаль, сосед с утра до ночи

Занят делом... Боже мой!

Как ему хватает мочи?

Это мученик святой!

Он умен - в глаза не скажет:

"Эх, брат, шут тебя принес!.."

Он и виду не покажет,

А подумать... гм!.. вопрос!

Что ж? повеситься мне, что ли?

Нет, на даче не рука!

Стало дурно, хорошо ли

Марш с двора! Ей-ей, тоска!

7 июня 1858

* * *

В синем небе плывут над полями

Облака с золотыми краями;

Чуть заметен над лесом туман,

Теплый вечер прозрачно-румян.

Вот уж веет прохладой ночною;

Грезит колос над узкой межою;

Месяц огненным шаром встает,

Красным заревом лес обдает.

Кротко звезд золотое сиянье,

В чистом поле покой и молчанье;

Точно в храме, стою я в тиши

И в восторге молюсь от души.

Июль 1858

* * *

Ярко звезд мерцанье

В синеве небес;

Месяца сиянье

Падает на лес.

В зеркало залива

Сонный лес глядит;

В чаще молчаливой

Темнота лежит.

Слышен меж кустами

Смех и разговор;

Жарко косарями

Разведен костер.

По траве высокой,

С цепью на ногах,

Бродит одиноко

Белый конь впотьмах.

Вот уж песнь заводит

Песенник лихой,

Из кружка выходит

Парень молодой.

Шапку вверх кидает,

Ловит - не глядит,

Пляшет-приседает,

Соловьем свистит.

Песне отвечает

Коростель в лугах,

Песня замирает

Далеко в полях...

Золотые нивы,

Гладь да блеск озер,

Светлые заливы,

Без конца простор,

Звезды над полями,

Глушь да камыши...

Так и льются сами

Звуки из души!

Июль 1858

* * *

В чистом поле тень шагает,

Песня из лесу несется,

Лист зеленый задевает,

Желтый колос окликает,

За курганом отдается.

За кургапом, за холмами,

Дым-туман стоит над нивой,

Свет мигает полосами,

Зорька тучек рукавами

Закрывается стыдливо.

Рожь да лес, зари сиянье,

Дума бог весть где летает...

Смутно листьев очертанье,

Ветерок сдержал дыханье,

Только молния, сверкает.

Июль 1858

* * *

Детство веселое, детские грезы...

Только вас вспомнишь - улыбка и слезы...

Голову няня в дремоте склонила,

На пол с лежанки чулок уронила,

Прыгает кот, шевелит его лапкой,

Свечка уж меркнет под огненной шапкой,

Движется сумрак, в глаза мне глядит...

Зимняя вьюга шумит и гудит.

Прогнали сон мой рассказы старушки.

Вот я в лесу у порога избушки;

Ждет к себе гостя колдунья седая

Змей подлетает, огонь рассыпая.

Замер лес темный, ни свиста, ни шума,

Смотрят деревья угрюмо, угрюмо!

Сердце мое замирает-дрожит...

Зимняя вьюга шумит и гудит.

Няня встает и лениво зевает,

На ночь постелю мою оправляет.

"Ляг, мой соколик, с молитвой святою,

Божия сила да будет с тобою..."

Нянина шубка мне ноги пригрела,

Вот уж в глазах у меня запестрело,

Сплю и не сплю я... Лампадка горит.

Зимняя вьюга шумит и гудит.

Вечная память, веселое время!

Грудь мою давит тяжелое бремя,

Жизнь пропадает в заботах о хлебе,

Детство сияет, как радуга в небе...

Где вы - веселье, и сон, и здоровье?

Взмокло от слез у меня изголовье,

Темная даль мне бедою грозит...

Зимняя вьюга шумит и гудит.

7 ноября 1858

* * *

Ехал из ярмарки ухарь-купец,

Ухарь-купец, удалой молодец.

Стал он на двор лошадей покормить,

Вздумал деревню гульбой удивить.

В красной рубашке, кудряв и румян,

Вышел на улицу весел и пьян.

Собрал он девок-красавиц в кружок,

Выхватил с звонкой казной кошелек.

Потчует старых и малых вином:

"Пей-пропивай! Поживем - наживем!..

Морщатся девки, до донышка пьют,

Шутят, и пляшут, и песни поют.

Ухарь-купец подпевает-свистит,

Оземь ногой молодецки стучит.

Синее небо, и сумрак, и тишь.

Смотрится в воду зеленый камыш.

Полосы света по речке лежат.

В золоте тучки над лесом горят.

Девичья пляска при зорьке видна,

Девичья песня за речкой слышна,

По лугу льется, по чаще лесной...

Там услыхал ее сторож седой;

Белый как лунь, он под дубом стоит,

Дуб не шелохнется, сторож молчит.

К девке стыдливой купец пристает,

Обнял, целует и руки ей жмет.

Рвется красотка за девичий круг:

Совестно ей от родных и подруг,

Смотрят подруги - их зависть берет.

Вот, мол, упрямице счастье идет.

Девкин отец свое дело смекнул,

Локтем жену торопливо толкнул.

Сед он, и рваная шапка на нем,

Глазом мигнул - и пропал за углом.

Девкина мать расторопна-смела.

С вкрадчивой речью к купцу подошла:

"Полно, касатик, отстань - не балуй!

Девки моей не позорь - не целуй!"

Ухарь-купец позвенел серебром:

"Нет, так не надо... другую найдем!.."

Вырвалась девка, хотела бежать.

Мать ей велела на месте стоять..

Звездная ночь и ясна и тепла.

Девичья песня давно замерла.

Шепчет нахмуренный лес над водой,

Ветром шатает камыш молодой.

Синяя туча над лесом плывет,

Темную зелень огнем обдает.

В крайней избушке не гаснет ночник,

Спит на печи подгулявший старик,

Спит в зипунишке и в старых лаптях,

Рваная шапка комком в головах.

Молится богу старуха жена,

Плакать бы надо - не плачет она,

Дочь их красавица поздно пришла,

Девичью совесть вином залила.

Что тут за диво! и замуж пойдет...

То-то, чай, деток на путь наведет!

Кем ты, люд бедный, на свет порожден?

Кем ты на гибель и срам осужден?

1858

МЕРТВОЕ ТЕЛО

Парень-извозчик в дороге продрог,

Крепко продрог, тяжело занемог.

В грязной избе он на печке лежит,

Горло распухло, чуть-чуть говорит,

Ноет душа от тяжелой тоски:

Пашни родные куда далеки!

Как на чужой стороне умереть!

Хоть бы на мать, на отца поглядеть!..

В горе товарищи держат совет:

"Ну-ка умрет, - попадем мы в ответ!

Из дому паспортов не взяли мы

Ну-ка умрет, - не уйдем от тюрьмы!"

Дворник встревожен, священника ждет,

Медленным шагом священник идет.

Встали извозчики, встал и больной;

Свечка горит пред иконой святой,

Белая скатерть на стол постлана,

В душной избе тишина, тишина...

Кончил молитву священник седой,

Вышли извозчики за дверь толпой.

Парень шатается, дышит с трудом,

Старец стоит недвижим со крестом.

"Страшен суд божий! покайся, мой сын!

Бог тебя слышит да я лишь один..."

"Батюшка!., грешен!.." - больной простонал,

Пал на колени и громко рыдал.

Грешника старец во всем разрешил,

Крови и плоти святой приобщил,

Сел, написал: вот такой приобщен.

Дворнику легче: исполнен закон.

Полночь. Все в доме уснули давно.

В душной избе, как в могиле, темно.

Скупо в углу рукомойник течет,

Капля за каплею звук издает.

Мерно кузнечик кует в тишине,

Кто-то невнятно бормочет во сне.

Ветер печально поет под окном,

Воет-голосит, господь весть по ком.

Тошно впотьмах одному мужику:

Сны-вещуны навевают тоску.

С жесткой постели в раздумье он встал,

Ощупью печь и лучину сыскал,

Красное пламя из угля добыл,

Ярко больному лицо осветил.

Тих он лежит, на лице доброта,

Впалые щеки белее холста.

Свесились кудри, открыты глаза,

В мертвых глазах не обсохла слеза.

Вздрогнул извозчик. "Ну вот, дождались!"

Дворника будит: "Проснись-подымись!"

- "Что там?" - "Товарищ наш мертвый

лежит..."

Дворник вскочил, как безумный глядит...

"Ох, попадете, ребята, в беду!

Вы попадете, и я попаду!

Как это паспортов, как не иметь!

Знаешь, начальство... не станет жалеть!.."

Вдруг у него на душе отлегло.

"Тсс... далеко ли, брат, ваше село?"

- "Верст этак двести... не близко, родной!"

- "Нечего мешкать! ступайте домой!

Мертвого можно одеть-снарядить,

В сани ввалить да веретьем покрыть;

Подле села его выньте на свет:

Умер дорогою - вот и ответ!"

Думает-шепчет проснувшийся люд.

Ехать не радость, не радость и суд.

Помочи, видно, тут нечего ждать...

Быть тому так, что покойника взять.

Белеет снег в степи глухой,

Стоит на ней ковыль сухой;

Ковыль сухой и стар и сед,

Блестит на нем мороза след.

Простор и сон, могильный сон,

Туман, что дым, со всех сторон,

А глубь небес в огнях горит;

Вкруг месяца кольцо лежит;

Звезда звезде приветы шлет,

Холодный свет на землю льет.

В степи глухой обоз скрипит;

Передний конь идет-храпит.

Продрог мужик, глядит на снег,

С ума нейдет в селе ночлег,

В своем селе он сон найдет,

Теперь его все страх берет:

Мертвец за ним в санях лежит,

Живому степь бедой грозит.

Мелькнула тень, зашла вперед,

Растет седой и речь ведет:

"Мертвец в санях! мертвец в санях!..

Вскочил мужик, на сердце страх,

По телу дрожь, тоска в груди...

"Товарищи! сюда иди!

Эй, дядя Петр! мертвец встает!

Мертвец встает, ко мне идет!"

Извозчики на клич бегут,

О чуде речь в степи ведут.

Блестит ковыль, сквозь чуткий сон

Людскую речь подслушал он...

Вот уж покойник в родимом селе.

Убран, лежит на дубовом столе.

Мать к мертвецу припадает на грудь:

"Сокол мой ясный, скажи что-нибудь!

Как без тебя мне свой век коротать,

Горькое горе встречать-провожать!.."

"Полно, старуха! - ей муж говорит,

Полно, касатка!" - и плачет навзрыд.

Чу! Колокольчик звенит и поет,

Ближе и ближе - и смолк у ворот.

Грозный чиновник в избушку спешит,

Дверь отворил, на пороге кричит:

"Эй, старшина! понятых собери!

Слышишь, каналья? да живо, смотри!.."

Все он проведал, про все разузнал,

Доктора взял и на суд прискакал.

Труп обнажили. И вот, второпях,

В фартуке белом, в зеленых очках,

По локоть доктор рукав завернул,

Острою сталью над трупом сверкнул.

Вскрикнула мать: "Не дадим, не дадим!

Сын это мой! Не ругайся над ним!

Сжалься, родной! Отступись - отойди!

Мать свою вспомни... во грех не входи!.."

"Вывести бабу!" - чиновник сказал.

Доктор на трупе пятно отыскал.

Бедным извозчикам сделан допрос,

Обнял их ужас - и кто что понес...

Жаль вас, родимые! Жаль, соколы!

"Эй, старшина! Подавай кандалы!"

1858

(В АЛЬБОМ Е. А. ПЛОТНИКОВОЙ)

С младенчества дикарь печальный,

Больной, с изношенным лицом,

С какой-то робостию тайной

Вхожу я в незнакомый дом.

Но где привык, где я встречаю

Хозяйки милое лицо

Тут все забыто: я вбегаю

Здоров и весел на крыльцо.

Вот так и здесь: я точно дома;

Мне так отрадно и тепло;

И рад я на листке альбома

Писать, что в голову пришло.

Хозяйка милая, я знаю,

Мне все простит: она добра;

И сталь неловкого пера

Я неохотно покидаю.

Хотел бы вновь писать, писать

До бесконечности болтать.

1858

(В АЛЬБОМ А. Н. О - ВОЙ)

Послушный вашему желанью,

Беру перо, сажусь писать:

Грешно прекрасному созданью

В невинной просьбе отказать.

Конечно, жаль! Я вас не знаю)

Увы! скорбит моя душа!

Молве я с жадностью внимаю,

Что вы, как ангел, хороша.

Но все равно. Идите с богом,

Мои стихи! Счастливый путь!

Отрадной встречи мне залогом

Послужите когда-нибудь.

Как угадать! Седой и хилый,

Когда весь сморщусь и согнусьг

Авось с красавицею милой

Лет через десять я сойдусь.

В тот миг - его воображаю,

Добра, прекрасна, молода,

Она мне скажет: "Я вас знаю!"

И буду счастлив я тогда.

"Я с вами уж давно знакома..."

И этих строк напомнит ряд,

Покажет мне листок альбома,

И я отвечу: "Виноват!

Позвольте... эта встреча с вами..."

И волю дам карандашу,

И вдохновенными стихами

Ее портрет я напишу.

1858

* * *

В небе радуга сияет,

Розы дождиком омыты,

Солнце в зелени играет,

Темный сад благоухает,

Кудри золотом покрыты.

Свет и тень под деревами

Переходят, как живые;

Мох унизан огоньками;

Над душистыми цветами

Вьются пчелы золотые.

В чаще свиста переливы,

Стрекотня и песен звуки.

Подле ты, мой друг стыдливый...

Слава богу! миг счастливый

Уловил я в час разлуки!

1858

* * *

В темной чаще замолк соловей,

Прокатилась звезда в синеве;

Месяц смотрит сквозь сетку ветвей,

Зажигает росу на траве.

Дремлют розы. Прохлада плывет,

Кто-то свистнул... вот замер и свист.

Ухо слышит, едва упадет

Насекомым подточенный лист.

Как при месяце кроток и тих

У тебя милый очерк лица!

Эту ночь, полный грез золотых,

Я б продлил без конца, без конца!

1858

* * *

Помнишь? - с алыми краями

Тучки в озере играли;

Шапки на ухо, верхами

Ребятишки в лес скакали.

Табуном своим покинут,

Конь в воде остановился

И, как будто опрокинут,

Недвижим в ней отразился.

При заре румяный колос

Сквозь дремоту улыбался;

Лес синел. Кукушки голос

В сонной чаще раздавался.

По поляне перед нами,

Что ни шаг, цветы пестрели,

Тень бродила за кустами,

Краски вечера бледнели...

Трепет сердца, упоенье, - Вам в слова не воплотиться!

Помнишь?.. Чудные мгновенья!

Суждено ль им повториться?

1858

ГОРЬКИЕ СЛЕЗЫ

In meiner Brust da sitzt ein Weh,

Das will die Brust zersprengea,

Heine*

Чужих страданий жалкий зритель,

Я жизнь растратил без плода,

И вот проснулась совесть-мститель

И жжет лицо огнем стыда.

Чужой бедой я волновался,

От слез чужих я не спал ночь,

И все молчал, и все боялся,

И никому не мог помочь.

Убит нуждой, убит трудами,

Мой брат и чах и погибал,

Я закрывал лицо руками

И плакал, плакал - и молчал.

Я слышал злу рукоплесканья

И все терпел, едва дыша;

Под пыткою негодованья

Молчала рабская душа!

Мой дух сроднился с духом века,

Тропой пробитою я шел:

Святую личность человека

До пошлой мелочи низвел.

Ты ль это - жизнь к добру с любовью,

Плод мысли, горя и борьбы?

Увы, отмечена ты кровью,

Насмешка страшная судьбы!..

1858

1 В моей груди гнездится боль, которая хочет разорвать мою грудь. Гейне (нем.). - Ред.

* * *

Мне, видно, нет другой дороги

Одна лежит... иди вперед,

Тащись, покуда служат ноги,

А впереди - что бог пошлет.

Все грязь да грязь... Господь помилуй!

Устанешь, дух переведешь,

Опять вперед! Хоть не под силу,

Хоть плакать впору, - все идешь!

Нужда, печаль, тоска и скука,

Нет воли сердцу и уму...

Из-за чего вся эта мука

Известно богу одному.

Уж пусть бы радость пропадала

Для блага хоть чьего-нибудь,

Была бы цель - душа б молчала,

Имел бы смысл тяжелый путь;

Тан нет! Какой-то враг незримый

Из жизни пытку создает

И, как палач неумолимый,

Над жертвой хохот издает...

1858

* * *

Ах, у радости быстрые крылья,

Золотые да яркие перья!

Прилетит - вся душа встрепенется,

Перед смертью больной улыбнется!

Уж зазвать бы мне радость обманом,

Задержать и мольбою и лаской,

От тумана глаза б прояснились,

На веселый лад песни б сложились.

Ты, кручинушка, ночь без рассвета,

Без рассвета да с холодом-ветром:

При тебе - вся краса иссушится,

При тебе - в голове помутится.

Уж и будь ты, кручипушка, пеплом

Весь бы по полю в бурю развеял,

Пусть бы травушка в поле горела

Да на сердце смола не кипела!

1858

* * *

Опять знакомые виденья!

Опять, под детский смех и шум,

Прожитый день припомнил ум,

Проснулось чувство отвращенья!

О боже правый! Вот она,

И лжи и подлостей страница,

На каждой букве кровь видна...

Какой позор! Вот эти лица

Ханжей, предателей, льстецов,

Низкопоклонников, рабов,

Рабов расчета и разврата,

Рабов бездушных, ледяных,

Рабов, продать готовых брата,

И друга, и детей родных,

Рабов безделья, скуки праздной,

Страстишек мелких и забот...

II ты, в своей одежде грязной,

Наш бедный труженик-народ,

Несущий крест свой терпеливо,

Ты, за кого красноречиво

Ведем мы спор, добро любя,

Пора ль на свет вести тебя,

И ты мне вспомнился...

Угрюмо,

В печальной доле хлебу рад,

Ты мимо каменных палат

Идешь на труд с тупою думой,

Полуодет, полуобут,

Нуждой безжалостной согнут...

Неужто, молодое племя,

В тебе воскреснет наше время,

Разврат души, разврат ума,

И лень, и мелочность, и тьма?

Нам нет из пропасти исхода...

Влачась и в прахе и в пыли,

О, если б мы сказать могли:

"Вам, дети, счастье и свобода,

Широкий путь, разумный труд..."

Увы! неведом божий суд!

1858

ПЕСНЯ БОБЫЛЯ

Ни кола, ни двора,

Зипун - весь пожиток...

Эх, живи - не тужи,

Умрешь - не убыток!

Богачу-дураку

И с казной не спится;

Бобыль гол как сок6л8

Поет-веселится.

Он идет да поет,

Ветер подпевает;

Сторонись, богачи!

Беднота гуляет!

Рожь стоит по бокам,

Отдает поклоны...

Эх, присвистни, бобыль!

Слушай, лес зеленый!

Уж ты плачь ли, не плачь

Слез никто не видит,

Оробей, загорюй

Курица обидит.

Уж ты сыт ли, не сыт,

В печаль не вдавайся;

Причешись, распахнись,

Шути-улыбайся!

Поживем да умрем,

Будет голь пригрета...

Разумей, кто умен,

Песенка допета!

1858

* * *

Ноет сердце мое от забот и кручин...

Уж и где ж вы, друзья? Отзовись хоть один1

Не на пир вас прошу: до пиров ли пришло!

Дорогое душе отжилось, отцвело,

Только горе живет, только горе растет,

Уж когда ж тебя, горе, погибель вовьмет?..

Безответны друзья... Только ветер шумит,

В поле ветер шумит, гром над лесом гремит,

Ьспыхнет туча огнем, виден путь мой впотьмах,

Путь лежит - извился черным змеем в полях...

Подожди - как зимой соловей запоет,

Вот тогда-то на горе погибель придет...

Между 1858 и 1860

* * *

Средь жизни пошлой, грустной и бесплодной

Одну тебя я всей душой любил,

Одной тебе я в жертву приносил

Сокровища души моей свободной.

В заботах дня, в тиши ночей немых

Передо мной сиял твой образ милый,

Я черпал жизнь в улыбке уст твоих,

В приветном слове черпал силы.

Дитя, дитя! Я думал: я любим...

Нет, я был слеп, я был неосторожен.

И вот теперь осмеян, уничтожен,

Как раб, ненужный прихотям чужим.

О, как я мог так долго ошибаться,

Святое чувство на смех отдавать,

Служить шутом, игрушку заменять,

Так жестоког так глупо унижаться!

Еще обман! Еще один урок!..

Учись, бедняк, терпенью в доле темной!

Тебе ль любить? Иди дорогой скромной

И помни свой печальный уголок.

Не верь словам ненужного участья.

Полюбишь ли, - таи свою любовь,

Души ее, точи по капле кровь

И гордо умирай без радости и счастья!

Метду 1S58 и М60

ФИЛАНТРОП

Втихомолку гостьей дожданной,

Гостьей нежданной да неаваяай

К мужику нужда иодкрлдасв,

Щдкрадася, лривязалдса.

С сумой нищенской оставила,

Снимать шапку всем заставят...

Ах! головушка поклонная!

У тебя ли ночь бессонная,.

Щеки бледные да внилгае,

Да без хлеба дети малые,

На беку даба раскрытая,

Что пустырь - гумно забгаюе!

Пожалел богач голодного,

Бесприютного, холодного,

Не казной помог, так ласкою.

Не советами, так сказкою.

Ты забудь, дескать, и сон и лень,.

Работай-трудись и ночь и день:

За трудом ты не измучишься,

Уму-разуму научишься...

Уж спасибо ж тебе за слово,

Что сказал красно да ласково!

Только в горе да при бедности

Не до сна и не до лености.

Не дари ж ты бедных золотом

Да не бей речьми, как молотом.

Между 1858 и 1861

СТАРЫЙ СЛУГА

Сохнет старик от печали,

Ночи не спит напролет:

Барским добром поклепали,

Вором вся дворня зовет.

Не ждал он горькой невзгоды.

Барину верно служил...

Как его в прежние годы

Старый слуга мой любил!

В курточке красной, бывало,

Весел, завит и румян,

Прыгает, бьет ка,к попало

Резвый барчук в барабан;

Бьет, и кричит, и смеется,

Детскою саблей звенит;

Вдруг к старику повернется:

"Смирно!" - и ножкой стучит.

Ниткой его зануздает,

На спину сядет верхом,

В шутку кнутом погоняет,

Едет по зале кругом.

Рад мой старик - и проворно

На четвереньках ползет.

"Стой!" - и он станет покорно,

Бровью седой не моргнет.

Ручку ль барчук шаловливый,

Ножку ль убьет за игрой,

Вздрогнет слуга боязливый:

"Барин ты мой золотой!"

Шепотом тужит-горюет:

"Недосмотрел я, злодей!"

Барскую ножку целует...

"Бей меня, батюшка, бей!"

Тошно под барской опалой!

Недругов страшен навет!

Пусть бы уж много пропало,

Ложки серебряной нет!

Смотрит старик за овцами,

На ноги лапти надел,

Плечи покрыл лоскутами,

Так ему барин велел.

Плакал бедняк, убивался,

Вслух не винил никого:

Раб своей тени боялся,

Так напугали его.

Господи! горе и голод...

Долго ли чахнуть в тоске?..

Вырвался как-то он в город

И загулял в кабаке.

Пей, бесталанная доля!

Пил он, и пел, и плясал...

Волюшка, милая воля,

Где же твой свет запропал?..

И потащился полями,

Пьяный, в родное село.

Вьюга неслась облаками,

Ветром лицо его жгло,

Снег заметал одежонку,

Сон горемыку клонил...

Лег он, надвинул шапчонку

И середь поля застыл.

1859

* * *

Живая речь, живые звуки,

Зачем вам чужды плоть и кровь?

Я в вас облек бы сердца муки,

Мою печаль, мою любовь.

В груди огонь, в душе смятенье

И подавленной страсти стон,

А ваше мерное теченье

Наводит скуку или сон...

Так, недоступно и незримо,

В нас зреет чувство иногда,

И остается навсегда

Загадкою неразрешимой,

Как мученик, проживший век,

Нам с детства близкий человек.

1859

* * *

Перестань, милый друг, свое сердце пугать.

Что нам завтра сулит - мудрено угадать.

Посмотри: из-за синего полога туч

На зеленый курган брызнул золотом луч"

Колокольчик поник над росистой межой,

Длой краской покрыт василек голубой,

?ироты-повилики румяный цветок

Приласкался к нему и обвил стебелек.

Про талан золотой в поле пахарь поет,

В потемневшем лесу отголосок идет.

В каждой травке - душа, каждый звук - говорит,

В синеве про любовь голос птички звенит...

Только ты все грустишь, слов любви не найдешь,

Громовых облаков в день безоблачный ждешь.

1859

* * *

И дождь и ветер. Ночь темна.

В уснувшем доме тишина.

Никто мне думать не мешает.

Сижу один в моем угле.

При свечке весело играет

Полоска света на окне.

Я рад осенней непогоде:

Мне шум толпы невыносим.

Я, как дикарь, привык к свободе,

Привык к стенам моим родным.

Здесь все мне дорого и мило,

Хоть радости здесь мало было...

Святая ночь! Теперь я чужд

Дневных тревог, насущных нужд.

Они забыты. Жизни полны,

Виденья светлые встают,

Из глубины души, как волны,

Слова послушные текут.

И грустно мне мой труд отрадный,

Когда в окно рассвет блеснет,

Менять на холод беспощадный,

На бремя мелочных забот...

И снова жажду я досуга

И темной ночи жду, как друга.

1859

МОГИЛА ДИТЯТИ

Посвящается Н, И. Второву

Над твоей могилкой

Солнышко сияет;

В зелени сирени

Птичка распевает.

Вьются-распевают

Пчелы над цветами.

Ветерок лепечет

С темными листами.

Спишь ли ты, малютка,

Или так лежится?..

Встань и полюбуйся,

Что кругом творится.

Встал бы ты, - нет воли:

Тесный дом твой прочен;

Выход на свет божий

Крепко заколочен.

Спи, дитя! Едва ли

Стоит просыпаться,

На людское горе

Сердцем надрываться.

Наша жизнь земная!

Право, незавидна;

Спи, дитя родное,

Суждено так, видно.

Сон твой - сон отрадный"

Крест и камень белый

Над твоей могилкой

Солнышко пригрело.

Перелетным гостьям

Благодать святая,

В ямочке на камне

Влага дождевая.

Пьет шалунья-птичка,

Брызги рассыпает,

Чуткий слух малютки

Песнями ласкает.

1859

* * *

Я рад молчать о горе старом,

Мне к черным дням не привыкать;

Но вот вопрос: неужто даром

Мне нужно силы расточать?

Утраты, нужды и печали,

К чему меня вы привели?

Какой мне путь вы указали?

Какое благо принесли?

Дождусь ли я успокоенья,

От мук разумного плода?

Реши ты, жизнь, мои сомненья,

Когда ты смысла не чужда...

Но если ты полна позора,

Обмана, мелочных забот,

Во что же верить? Где опора

Из темной пропасти исход?

Исход... Едва ли он возможен.

Душа на скорбь осуждена,

Изныло сердце, ум встревожеп,

А даль темна, как ночь темна...

Уж не пора ли лечь в могилу:

Усопших сон невозмутим.

О боже мой! Пошли ты силу

И мир душевный всем живым!

1859

* * *

Обличитель чужого разврата,

Проповедник святой чистоты,

Ты, что камень на падшегэ брата

Поднимаешь, - сойди с высоты!

Уж не первый в величье суровом,

Враг неправды и лени тупой,

Как гроза, своим огненным словом

Ты царишь над послушной толпой.

Дышит речь твоя жаркой любовью,

Без конца ты готов говорить,

И подумаешь, собственной кровью

Счастье ближнему рад ты купить.

Что ж ты сделал для края родного,

Бескорыстный мудрец-гражданин?

Укажи, где для дела благого

Потерял ты хоть волос один!

Твоя жизнь, как и наша, бесплодна,

Лицемерна, пуста и пошла...

Ты не понял печали народной,.

Не оплакал ты горького зла.

Нищий духом и словом богатый,

Понаслышке о всем ты поешь

И бесстыдно похвал ждешь, как платыа

За свою всенародную ложь.

Будь ты проклято, праздное слово!

Будь ты проклята, мертвая лень!

Покажись с твоей жизнию новойг,

Темноту прогоняющий день!

Перед нами - немые могилы,

Позади - одна горечь потерь...

На тебя, на твои только силы,

Молодежь, вся надежда теперь.

Много поту тобою прольется

И, быть может, в глуши, без следов,

Очистительных жертв принесется

В искупленье отцовских грехов.

Нелегка твоя будет дорога,

Но иди - не погибнет твой труд.

Знамя чести и истины строгой

Только крепкие в бурю несут.

Бесконечное мысли движенье,

Царство разума, правды святой

Вот прямое твое назначенье,

Добрый подвиг на почве родной!

(9 апреля) 1860

(М. Ф. ДЕ-ПУЛЕ)

Mein Freund1, от тоски ивнываю,

Не вижу покойного дня;

И пищу и сон забываю:

Черт дернул влюбиться меня!

(15 августа) 1860

* Мой друг (нем.). - Ред.

(М. Ф. ДЕ-ПУЛЕ)

Брожу ли я вдоль улиц шумных,

Сижу ль один в моем угле

Не слышу я речей разумных,.

Лица не вижу Де-Пуле.

(15 августа) 1860

* * *

Теперь мы вышли на дорогу,

Дорога - просто благодать!

Уж не сказать ли: слава богу;

Труд совершен. Чего желать?

Душе простор, уму свобода...

Да, ум наш многое постиг:

О благе бедного народа

Мы написали груду книг.

Все эти дымные избенки,

Где в полумраке, в тесноте,

Полунагие ребятенки

Растут в грязи и нищете,

Где по ночам горит лучина

И, раб нужды, при огоньке,

Седой как лунь старик-кручина

Плетет лаптишки в уголке,

Где жница-мать в широком поле,

На ветре, в нестерпимый зной,

Забыв усталость поневоле,

Малютку кормит под копной.

Ее уста спеклися кровью,

Работой грудь надорвана...

Но, боже мой! с какой любовью

Малютку пестует она!

Всё это ныне мы узнали,

И наконец, - о мудрый век!

Как дважды два, мы доказали,

Что и мужик наш - человек.

Все суета!., махнем рукою...

Нас чернь не слушает, молчит.

Упрямо ходит за сохою

И недоверчиво глядит.

Покамест ум наш созидает

Дворцы да башни в облаках,

Горячий пох она роняет

На нивах, гумнах и дворах,

В глухой степет, в лесной трущобе,

Средь улиц, сел и городов

И, утомясь, в дощатом гробе

Опочивает от трудов.

Чем это кончится?.. Едва ли,

Ничтожной жизни горький плод,

Не ждут нас новые печали

Наместо прожитых невзгод.

Около сентября 1860

* * *

Бедная молодость, дни невеселые,

Дни невеселые, сердцу тяжелые!

Глянешь назад - точно степь неоглядная,.

Глушь безответная, даль безотрадная.

Нет в этой дали ни кустика зелени,

Все-то зачахло да сгибло без времени,

Спит, точно мертвое, спит, как убитое,

Солнышком божьим навеки забытое.

Солнышко божье на свет поскупилося,

Счастье-веселье на зов не явилося;

Горькое горе без эову нагрянуло,

При горе радость свинцом в воду канула.

Бедная молодость, дни невеселые1

Дни невеселые, сердцу тяжелые!

Рад бы забыть вас, да что ж мне останется?

Чем моя жизнь при бездолье помянется?..

Ноябрь 1860

* * *

За прялкою баба в поняве сидит;

Ребенок больной в колыбели лежит;

Лежит он и в рот не берет молока,

Кричит он без умолку - слушать тоска.

Торопится баба: рубашка нужна;

Совсем-то, совсем обносилась она:

Надеть-то ей нечего, просто - напасть!

Прядет она ночью, днем некогда прясть.

И за полночь ярко лучина горит,

И грудь от сиденья щемит и болит,

И взгляд притупился, устала рука...

Дитя надрывается, - слушать тоска!

Пришлось поневоле работу бросать.

"Ну что, мое дитятко? - молвила мать.

Усни себе с богом, усни в тишине,

Ведь некогда, дитятко, некогда мне!"

И баба садится, и снова прядет,

И снова покоя ей крик не дает.

"Молчи, говорю! мне самой до себя!

Ну, чем же теперь исцелю я тебя?"

Поют петухи, - видно, скоро рассвет,

Дымится лучина и гаснет - и нет;

Притих и ребенок, и глазки сомкнул,

Уснул он - да только уж навек уснул.

23 декабря 1860

ПОРТНОЙ

Пали на долю мне песни унылые,

Песни печальные, песни постылые,

Рад бы не петь их, да грудь надрывается,

Слышу я, слышу, чей плач разливается:

Бедность голодная, грязью покрытая,

Бедность несмелая, бедность забытая,

Днем она гибнет, и в полночь, и за полночь,

Гибнет она - и никто нейдет на помочь,

Гибнет она - и опоры нет волоса,

Теплого сердца, знакомого голоса...

Горький полынь - эта песнь невеселая,

Песнь невеселая, правда тяжелая!

Кто эдесь узнает кручину свою?

Эту я песню про бедность пою.

1

Мороз трещит, и воет вьюга,

И хлопья снега друг на друга

Ложатся, и растет сугроб.

И молчаливый, будто гроб,

Весь дом промерз. Три дня забыта,

Уж печь не топится три дни,

И нечем развести огня,

И дверь рогожей не обита,

Она стара и вся в щелях;

Белеет иней на стенах,

Окошко инеем покрыто,

И от мороза на окне

Вода застыла в кувшине.

Нет крошки хлеба в целом доме,

И на дворе нет плахи дров.

Портной озяб. Он нездоров

И головой поник в истоме.

Печальна жизнь его была,

Печально молодость прошла,

Прошло и детство безотрадно:

С крыльца ребенком он упал,

На камнях ногу изломал,

Его посекли беспощадно...

Не умер он. Полубольным

Все рос да рос. Но чем кормиться?

Что в руки взять? Чему учиться?

И самоучкой стал портным.

Женился бедный, - всё не радость:

Жена недолго пожила

И богу душу отдала

В родах под Пасху. Вот и старость

Теперь пришла. А дочь больна,

Уж кровью кашляет она.

И все прядет, прядет все пряжу

Иль молча спицами звенит,

Перчатки вяжет на продажу,

И все грустит, и все грустит.

Робка, как птичка нолевая,"

Живет одна, живет в глуши,

В глухую полночь, чуть живаяt

Встает и молится в тиши.

2

Мороз и ночь. В своей постели

Не спит измученный старик.

Его глаза глядят без цели,

Без цели он зажег ночник,

Лежит и стонет. Дочь привстала

И посмотрела на отца:

Он бледен, хуже мертвеца...

"Что ж ты не спишь?" - она сказала.

- "Так, скучно. Хоть бы рассвело...

Ты не озябла?" - "Мне тепло..."

И рассвело. Окреп и холод.

Но хлеба, хлеба где добыть?

Суму надеть иль вором быть?

О, будь ты проклят, страшный голод!

Куда идти? Кого просить?

Иль самого себя убить?

Портной привстал. Нет, силы мало!

Все кости ноют, всё болит;

Дочь посинела и дрожит...

Хотел заплакать, - слез не стало...

И со двора, в немой тоске,

Побрел он с костылем в руке.

Куда? Он думал не о пище,

Шел не за хлебом, - на кладбище,

Шел бить могильщику челом;

Он был давно ему знаком.

Но как начать? Неловко было...

Портной с ним долго толковал

О том о сем, а сердце ныло...

И наконец он шапку снял:

"Послушай, сжалься, ради бога!

Мне остается жить немного;

Нельзя ли тут вот, в стороне,

Могилу приготовить мне?"

- "Ого! - могильщик улыбнулся.

Ты шутишь иль в уме рехнулся?

Умрешь - зароют, не грусти...

Грешно болтать-то без пути..."

- "Зароют, друг мой, я не спорю.

Ведь дочь-то, дочь моя больна!

Куда просить пойдет она?

Кого?.. Уж пособи ты горю!

Платить-то нечем... я бы рад,

Я заплатил бы... вырой, брат!.."

- "Земля-то, видишь ты, застыла...

Рубить-то будет нелегко".

- "Ты так... не очень глубоко,

Не очень... все-таки могила!

Просить и совестно - нужда!"

- "Пожалуй, вырыть не беда".

3

И слег портной. Лицо пылает,

В бреду он громко говорит,

Что божий гнев ему грозит,

Что грешником он умирает,

Что он повеситься хотел

И только Катю пожалел.

Дочь плачет: "Полно, ради бога!

У нас тепло, обита дверь,

И чай налит: он есть теперь,

И есть дрова, и хлеба много,

Всё дали люди... Встань, родной!"

И вот встает, встает портной.

"Ты понимаешь? Жизнь смеется,

Смеется... Кто тут зарыдал?

Не кашляй! Тише! Кровь польется..."

И навзничь мертвым он упал.

Декабрь 1860

* * *

Вырыта заступом яма глубокая,

Жизнь невеселая, жизнь одинокая,

Жизнь бесприютная, жизнь терпеливая,

Жизнь, как осенняя ночь, молчаливая,

Горько она, моя бедная, шла

И, как степной огонек, замерла.

Что же? усни, моя доля суровая!

Крепко закроется крышка сосновая,

Плотно сырою землею придавится,

Только одним человеком убавится...

Убыль его никому не больна,

Память о нем никому не нужна!..

Вот она - слышится песнь беззаботная,

Гостья погоста, певунья залетная,

В воздухе синем на воле купается;

Звонкая песнь серебром рассыпается...

Тише!.. О жизни покончен вопрос.

Больше не нужно ни песен, ни слез!

Декабрь 1860

ПОМИНКИ

Ни тучки, ни ветра, и поле молчит.

Горячее солнце и жжет и палит,

И, пылью покрытая, будто мертва,

Стоит неподвижно под зноем трава,

И слышится только в молчании дня

Веселых кузнечиков звон-трескотня.

Средь чистого поля конь-пахарь лежит;

На трупе коня ворон черный сидит,

Кровавый свой клюв поднимает порой

И каркает, будто вещун роковой.

Эх, конь безответный, слуга мужика,

Была твоя служба верна и крепка!

Побои и голод - ты всё выносил

И дух свой на папгае1 в сохе испустил.

Мужик горемычный рукою махнул,

И снял с него кожу, и молча вздохнул,

Вздохнул и заплакал: "Ништо, моей не впрок!.."

И кожу сырую в кабак поволок.

И пел он там песни, свистал соловьем:

"Пускай пропадает! Гори всё огнем!"

Со смехом народ головами качал:

"Гляди, мол, ребята! Он ум потерял

Со зла свое сердце гульбой веселит,

По мертвой скотине поминки творит".

I860

НА ПЕПЕЛИЩЕ

На яблоне грустно кукушка кукует,

На камне мужик одиноко горюет;

У ног его кучами пепел лежит,

Над пеплом труба безобразно торчит.

В избитых лаптишках, в рубашке дырявой

Сидит он, поник головою кудрявой,

Поник, горемычный, от дум и забот,

И солнце открытую голову жжет.

Не год и не два он терял свою силу:

На пашне он клал ее, будто в могилу,

Он клал ее дома, с цепом на гумне,

Безропотно клал на чужой стороне.

Весь век свой работал без счастья, без доли.

Росли на широких ладонях мозоли,.

И трескалась кожа... да что за беда!

Уж, видно, не жить мужику без труда.

Упорной работы соха не сносила,

Ломалась, и в поле другая ходила,

Тупилось железо, стирался сошник,

И только выдерживал пахарь-мужик.

Просил, безответный, не счастья у неба,

Но хлеба насущного, черного хлеба;

Подкралась беда, все метлой подмела,

У пахаря нет ни двора, ни кола.

Крепись, горемычный! Не гнись от удара!

Все вынесло сердце: и ужас пожара,

И матери старой пронзительный стон

В то время, как в полымя кинулся он

И выхватил сына, что спал в колыбели,

За ним по следам потолки загремели...

Пускай догорают!.. Мужик опален

И нищий теперь, да ребенок спасен.

1860

МАТЬ И ДОЧЬ

Худа, ветха избушка

И, как тюрьма, тесна;

Слепая мать-старушка

Как полотно бледна.

Бедняжка потеряла

Свои глаза и ум

И, как ребенок малый,

Чужда забот и дум.

Всё песни распевает,

Забившись в уголок,

И жизнь в ней догорает,

Как в лампе огонек.

А дочь с восходом солнца

Иглу свою берет,

У светлого оконца

До темной ночи шьет.

Жара. Вокруг молчанье,

Лениво день е ],ет,

Докучных мух жужжанье

Покоя не дает.

Старушки тихий голос

Без умолку звучит...

И гнется дочь, как колос,

Тоска в груди кипит.

Народ неутомимо

По улице снует.

Идет все мимо, мимо,

Бог весть, куда идет.

Уж ночь. Темно в избушке.

И некому мешать,

Осталося к подушке

Припасть - и зарыдать.

1860

ПОГОСТ

Глубина небес синеет,

Светит яркая луна.

Церковь в сумраке белеет,

На погосте тишина.

Тишина - не слышно звука.

Не горит огня в селе.

Беспробудно скорбь и мука

Спят в кормилице-земле.

Спит в земле нужда-неволя,

Спит кручина бедняков,

Спит безвыходная доля.

Мир вам, кости мужичков!

Догорели ваши силы

Тише свечки восковой.

Донесли вы до могилы

Крест свой, кровью облитой...

Мир вам, старые невзгоды!

Память вечная слезам!

Веет воздухом свободы

По трущобам и лесам.

Золотые искры света

Проникают в глушь и дичь,

Слышен в поле клич привета,

По степям веселый клич.

1860

ЖИЗНЬ

Жизнь раскинулась вольною степью...

Поезжай, да гляди - не плошай!

За холмов зеленеющей цепью

Ты покоя найти не желай.

Хорошо под грозою-метелью,

Хорошо под дождем проливным

По степям, в бесконечном веселье,

Тройкой бешеной мчаться по ним!

Ну ж, ямщик! Пристегни кореннуЮл

Что насупился? Вдаль погляди!

Что за ширь! Ну-ка песню родную,

Чтобы сердце заныло в груди,

Чтобы вышли проклятые слезы,

Те, что гнетом легли над душой,

Чтобы вдаль, под небесные грозы,

Нам лететь бесконечно с тобой.

1860 (?)

СОБРАТУ

Ты умрешь на больничной подушке,

Кое-как похоронят тебя,

И покончишь ты век одинокий,

Никого никогда не любя.

И никто над могилой твоею

Не помолится грустной душой

Только синее небо над нею

Растоскуется вьюгой-грозой.

Только птицы слетят издалёка

Над твоим неприметным крестом,

Только зорька над ним заиграет

Предрассветным румяиым лучом...

1860 (?)

ХОЗЯИН

Впряжен в телегу конь косматый,

Откормлен на диво овсом,

И бляхи медные на нем

Блестят при зареве заката.

Купцу дай, господи, пожить:

Широкоплеч, как клюква, красен,

Казной от бед обезопасен,

Здоров, - о чем ему тужить?

Да мой купец и не горюет.

С какой-то бабой за столом

В особой горенке, вдвоем,

Сидит на мельнице, пирует.

Вода ревет, вода шумит,

От грома мельница дрожит,

Идет работа толкачами,

Идет работа решетом,

Колесами и жерновами

И стукотня и пыль кругом...

Купец мой рюмку поднимает

И кулаком об стол стучит.

"И выпью!., кто мне помешает?

И пью... сам черт не запретит!

Пей, Марья!.."

- "То-то, ненаглядный,

Ты мне на платье обещал..."

"И кончено! Сказал - и ладно,

И будет так, как я сказал.

Мне что жена? Сыта, одета

И все... вот выпрягу коня

И прогуляю до рассвета,

И баста! Обними меня!.."

Вода шумит - не умолкает,

При свете месяца кипит,

Алмазной радугой сверкает,

Огнями синими горит.

Но даль темна и молчалива,

Огонь веселый рыбака

Краснеет в зеркале залива,

Скользит по листьям лозняка.

Купец гуляет. Мы не станем

Ему мешать. В тиши ночной

Мы лучше в дом его заглянем,

Войдем неслышною стопой.

Уж поздно. Свечка нагорела.

Больной лежит и смерти ждет.

Его лицо, как мрамор, бело,

И руки холодны, как лед;

На лоб открытый кудри пали;

Остаток прежней красоты,

Печать раздумья и печали

Еще хранят его черты.

Так, освещенные зарею,

В замолкшем надолго лесу,

Листы осеннею порою

Еще хранят свою красу.

Пора на отдых. Грудь разбита,

На сердце запеклася кровь

И радость навек позабыта...

А ты, горячая любовь,

Явилась поздно. Доля, доля!

И если б раньше ты пришла,

Какой бы здесь приют нашла?

Здесь труд и бедность, здесь неволя,

Здесь горе гнезда вьет свои,

И веет холод от порога,

И стены дома смотрят строго...

Здесь нет приюта для любви!

Лежит больной, лицо печально,

И будто тенью лоб покрыт;

Так летом, только догорит

Румяной зорьки луч прощальный,

Под сводом сумрачных небес

Стоит угрюм и темен лес.

Родная мать роняет слезы,

Облокотясь на стол рукой.

Надежды, молодости грезы,

Мир сердца - этот рай земной

Всё унесло, умчало горе,

Как буйный вихрь уносит пыль,

Когда в степи шумит ковыль,

Шумит взволнованный, как море,

И догорает вся дотла

Грозой зажженная ветла.

Плачь больше, бедное созданье!

И не слезами - кровью плачь!

Безвыходно твое страданье

И беспощаден твой палач.

Невесела, невыносима,

Горька, как яд, твоя судьба:

Ты жизнь убила, как раба,

И не была никем любима...

Твой муж... но виноват ли он,

Что пьян, и груб, и неумен?

Когда б он мог подумать строго,

Как зла наделано им много,

Как много ран нанесено,

Себя он проклял бы давно.

В борьбе тяжелой ты устала,

Изнемогла и в грязь упала,

И в гряэь затоптана толпой.

Увы! сгубил тебя запой!..

Твоя слеза на кровь походит...

Плачь больше!.. В воздухе чума!..

Любимый сын в могилу сходит,

Другой давно сошел с ума.

Вот он сидит на лежанке просторной,.

Голо острижен, и бледен, и хил;

Палку, как скрипку, к плечу прислонил,.

Бровью и глазом мигает проворно,

Правой рукою и взад и вперед

Водит по палке и песню поет:

"На старом кургане, в широкой степи,

Прикованный сокол сидит на цепи.

Сидит он уж тысячу лет,

Все нет ему воли, все нет!

И грудь он когтями с досады терзает,

И каплями кровь из груди вытекает.

Летят в синеве облака,

А степь широка, широка..."

Вдруг палку кинул он, закрыл лицо руками

И плачет горькими слезами:

"Больно мне! больно мне! мозг мой горит.

Счастье тому, кто в могиле лежит!

Мать моя, матушка! полно рыдать!

Долго ли нам эту жизнь коротать?

Знаешь ли? Спальню запри изнутри,

Сторожем стану я подле двери.

"Прочь! - закричу я. - Здесь мать моя

спит!..

Больно мне, больно мне! мозг мой горит!.."

Больной все слушал эти звуки,

Горел на медленном огне,

Сказать хотел он: дайте мне

Хоть умереть без слез и муки!

Ужель не мог я от судьбы

Дождаться мира в час кончины,

За годы думы и кручины,

За годы пытки и борьбы?

Иль эти пытки шуткой были?

Иль мало, среди стен родных,

Отравой зла меня поили?

Иль вместо слез из глаз моих

Текла вода на изголовье,

Когда, губя свое здоровье,

Я думал ночи безо сна

Зачем мне эта жизнь дана?

И, догорающий в постели,

Всю жизнь припомнив с колыбели,

Хотел он на свое.м пути

Хоть точку светлую найти

И не сыскал.

Так в полдень жгучий,

Спустившись с каменистой кручи,

Томимый жаждой, пешеход

Искать ключа в овраг идет.

И долго там, усталый, бродит,

И влаги капли не находит,

И падает, едва живой,

На землю с болью головной...

"Ну, отпирай! Заснули скоро!.."

Ударив в ставень кулаком,

Хозяин крикнул под окном...

Печальный дом, приют раздора!

Нет, тяжело срывать покров

С твоих таинственных углов,

Срывать покров, как уголь, черный!

Угрюм твой вид, как гроба вид,

Как место казни, где стоит

С железной цепью столб позорный

И плаха с топором лежит!..

За то, что здесь так мало света,

Что воздух солнцем не согрет,

За то, что нет на мысль ответа,

За то, что радости здесь нет,

Ни ласк, ни милого объятья,

За то, что гибнет человек,

Я шлю тебе мои проклятья,

Чужой оплакивая век!..

(9 апреля) 1861

(Н. А. МАТВЕЕВОЙ)

На лицо твое солнечный свет упадал,

Ты со взором поникшим стояла;

Крепко руку твою на прощанье я жал,

На устах моих речь замирала.

Я не мог от тебя своих глаз отвести,

Одна мысль, что нам нужно расстаться,

Поглощала меня. Повторял я: "Прости!"

И не мог от тебя оторваться.

Понимала ли ты мое горе тогда?

Или только, как ангел прекрасна,

Покидала меня без нужды и труда,

Будто камень холодный, бесстрастна?..

Вот затих стук колес средь безлюдных равнин

Улеглась за ним пыль за тобою;

И, как прежде, я снова остался один

С беспощадной, бессонной тоскою.

Догорела свеча. Бродит сумрак в углах,

Пол сияет от лунного света;

Бесконечная ночь! В этих душных стенах

Зарыдай, - не услышишь ответа...

19 апреля 1861

(Н. А. МАТВЕЕВОЙ)

Я вас не смею раздражать

И повинуюсь молчаливо,

И, хоть совсем не рад молчать,

Молчать я буду терпеливо.

"Но, ради самого Христа,

К чему вся эта пестрота,

Вся эта смесь стихов и прозы,

Все это шутки или слезы?"

Меня вы спросите. "Увы!

Отчасти плод тяжелой скуки,

Отчасти плод душевной муки

И нездоровой головы".

Притом, скажу чистосердечно,

На вас мне трудно угодить:

Едва шутить начну беспечно

Сейчас упрек: "Зачем шутить!"

Невесел я - опять укоры,

Опять нахмуренные взоры;

Но как же быть мне, мой творец!..

Assez! 1 Довольно наконец.

За то, что врал напропалую,

За то, что мучил этим вас.

Склонив колени, в этот час

Прах вашей ножки я целую.

А ручку можно ли пожать?

Нельзя? Так что и толковать!

К чему излишняя награда?

Такая милая отрада.

Меня с ума б теперь свела,

А вы... вы не творите зла.

Мне остается перед вами,

Приняв вид скромности святой,

Стоять с поникшей головой

И с потупленными глазами

Или забыть весь свет - и вдруг

Воскликнуть.........

19 апреля 1861

1 ДОВОЛЬНО! (фр.) - Ред.

ИСПОВЕДЬ

Ох, водкой зашибаюся...

Что делать! не таюсь...

И перед богом каюся,

Перед людьми винюсь.

И рукава вот прорваны,

И рожа не чиста,

И силы понадорваныг

И совесть пропита,

Как есть дошел до подлости!

Эх, крут был мой отец!

Держал меня он в строгости

Богатый был купец;

Он взял меня от азбучки

И в лавку посадил;

Проклятой этой лавочки

Теперь я не забыл.

Бывало, кровь бросается

В лицо мне от стыда:

Все плутовством кончается...

А не сплутуй - беда!

"Нет, ты пойми учение,

Накинется отец,

Ты будь - мое почтение!

По правилам купец..."

Что слово - брань обидная.

Стоишь, в углах звонит,

И в сердце злость постыдная

Против отца кипит.

Сказал бы слово смелое,

Молчишь, - хоть тяжело...

И черное за белое

Идет тебе назло.

Привычка - вещь мудреная,

Привык я ко всему;

Решил, что доля темная,

Так нужно быть тому.

Оплеванный, обруганный,

Я злился на себя;

Людей, как зверь напуганный,

Боялся, не любя.

Привык я к послушанию,

Но раз не умолчал!

Отцу по приказанию

Я Библию читал.

Горела свечка сальная,

В углу мурлыкал кот,

И пелась песнь печальная

Бог весть кем у ворот.

Отец ходил нахмуренный,

И пол под ним скрипел;

С стены оштукатуренной

Портрет его глядел.

Читал я, - что за чтение!

Учен я плохо был

И как-то ударение

Не там постановил.

Отец мой плеть ременную

Снял молча со стены

И... в эту ночь бессонную

Я видел въяве сны,

Сны страшные!.. Покойником

Я будто бы лежал,

Зарезанный разбойником,

И кровью подплывал...

Эх, молодость беспечная!

Ничто ей не беда!

Выносит все, сердечная,

Как полая вода...

Я вырос. Что печалиться!

Я думал наконец:

Пора уж мне оправиться...

"Женись!" - сказал отец.

Я спорить. "Врешь! Приказано!

Не то - всего лишу.

Вот так и будет сказано!

В духовной напишу".

Подумал я с подушкою,

Подумал, - как тут быть?

Как за чужой краюшкою

В чужом углу мне жить?

Огласка, порицание,

Попрек со всех сторон...

А где образование?

Чему я обучен?

Я прав, мол, дело честное.

Поверит ли народ?

Уж что за мненье лестное

С отцом-де не живет.

Молчи, душа свободная!

На всё один ответ...

Жена моя дородная,

Лицо что маков цвет,

Жила в семействе, стряпала

И стряпать замуж шла,

Перед венцом поплакала

И... и приют нашла.

Приду домой - молчание.

Сидим мы. Как тут быть?

Ну просто наказание!

О чем с ней говорить?

Скажу: "Погода скверная!"

Ответит: "Да, дурна".

А вижу: баба верная,

Степенная жена.

Сидим мы. Мне зевается,

Зевнет она в ответ.

Тут ужин начинается

И сон, а там - рассвет.

Без грусти с ней прощаемся,

Приду, - молчим опять,

За стол опять сбираемся...

Хоть петлю надевать!

Пошлешь тоске проклятие

И марш с двора чуть евет,

На рынке есть занятие,

И дружба, и совет.

Гуляй, душа родимая!

Зальешь глаза вином,

И грязь непроходимая,.

И пропасть - нипочем.

1861

ПОРЫВЫ

Людскую скорбь, вопросы века

Я знаю всё... Как друг и брат,

На скорбный голос человека

Всегда откликнуться я рад.

И только. Многое я вижу,

Но воля у меня слаба,

И всей душой я ненавижу

Себя как подлого раба,

Как я неправду презираю,.

Какой я человек прямой,

Покуда жизни не встречаю

Лицом к лицу, - о боже мой!

И если б в жизнь переходили

Мои слова, - враги мои

Меня давно- б благословили

За сердце, полное любви.

Погас порыв мой благородный.

И что же? Тешится над ним

Какой-нибудь глупец холодный

Безумным хохотом своим.

"Так вот-с как было это дело,

Мне говорит степняк-сосед:

- Себя ов вел уж очень смело,

Сказать бы: да, он скажет: нет.

Упрямство... вот и судит криво:

За правду схой, да как стоять!

Ну, перенес бы молчаливо,

Коли приказано молчать.

Вот и погиб. Лишился места,

Притих и плачет, как дитя,

Детишек куча, дочь невеста,

И в доме хлеба -ни ломтя..."

- "Как вам не совестно, не стыдно!

Как повернулся ваш язык!

Мне просто слушать вас обидно!.."

Я поднимаю громкий крик.

И весь дрожу. Лицо пылает,

Как лев пораненный, я зол.

Сигара в угол отлетает,

Нога отталкивает стол.

Сосед смеется: "Что вы! что вы!

Обидел, что ли, я кого?

Уж вы на нож теперь готовы,

Ха-ха, ну стоит ли того?"

И в самом деле, я решаю:

Что портить кровь из пустяков!

Махну рукой и умолкаю:

Не переучишь дураков.

Берусь за книгу ради скуки8

И желчь кипит во мне опять:

Расчет, обманы, слезы, муки,

Насилье... не могу читать!

Подлец на добром возит воду,.

Ум отупел, заглох от сна...

Ужели грешному народу

Такая участь суждена?

"Ты дома?" - двери отворяя,

Чудак знакомый говорит

И входит, тяжело ступая.

Он неуклюж, угрюм на вид.

Взгляд ледяной, косые плечи,

Какой-то шрам между бровей.

Умен, как бес, но скуп на речи.

Трудолюбив, как муравей.

"Угодно ли? Была б охота,

Есть случай бедняку помочь

Без платы... нелегка работа:

Сидеть придется день и ночь,

Писать, читать, в архиве рыться

И жертва будет спасена".

- "А ты?" - "Без платы что трудиться!"

- "Изволь! мне плата не нужна".

И вот к труду я приступаю,

И горячусь, и невпопад

Особу с весом задеваю;

Я рвусь из сил, меня бранят.

Тут остановка, там помеха;

Я рад бы жертве, рад помочь,

Но вдруг!.. Мне тошно ждать успеха,

Мне эта медленность невмочь.

И все с досадой я бросаю,

И после (жалкий человек)

Над бедной жертвой я рыдаю,

Кляну свой бесполезный век.

Нет, труд упорный - груз свинцовый.

Я друг добра, я гражданин,

Я мученик, на все готовый,

Но мученик на миг один.

1861

КУЛАК

Все благо и прекрасно на земле,

Когда живет в своем определенье;

Добро везде, добро найдешь

и в зле.

Когда ж предмет пойдет

по направленно,

Противному его предназначенью,

По сущности добро, он станет

злом.

Так человек: что добродетель

в нем,

То может быть пороком.

Шекспир ("Ромео и Юлия")

1

День гаснет. Облаков громада

Покрыта краской золотой;

От луга влажною струей

Плывет душистая прохлада;

Над алым озером тростник

Сквозной оградою поник.

Порой куда-то пронесется

Со свистом стая куликов,

И снова тишь. В тени кустов

Рыбачий челн не покачнется.

Вдоль гати тянется обоз;

Скрипят колеса. За волами

Шагают чумаки с кнутами;

Кипит народом перевоз.

Паром отчалили лениво,

Ушами лошади пугливо

Прядут; рабочие кричат,

И плещет по воде канат.

Шлагбаум, с образом часовня,.

Избушки, бани, колокольня

С крестом и галкой на кресте,

И на прибрежной высоте

Плетни, поникнувшие ивы

Все опрокинуто в реке.

Белеют мойки вдалеке,

Луками выгнулись заливы;

А там - кусты, деревня, нивы

Да чуть приметный сквозь туман

Средь поля чистого курган.

Тому давно, в глуши суровой,

Шумел тут грозно лес дубовый,

С пустынным ветром речи вел,

И плавал в облаках орел;

Синела степь безгранной далью,

И, притаясь за вал с пищальк,

Зажечь готовый свой маяк,

Татар выглядывал казак.

Но вдруг все жизнью закипело,

В лесу железо зазвенело

И падал дуб; он отжил век...

И вместо зверя человек

В пустыне воцарился смело.

Проснулись воды, и росли,

Гроза Азова, корабли.

Те дни прошли. Уединенно

Теперь под кровлей обновленной

Стоит на острове нагом

Безмолвный прадедовский дом,

Цейхгауз старый. Тихи воды.

Где был Петра приют простой,

Купец усердною рукой

Один почтил былые годы

Часовню выстроил и в ней

Затеплил набожно елей.

Но город вырос. В изголовье

Он положил полей приволье,

Плечами горы придавил,

Болота камнями покрыл.

Одно пятно: в семье громадной

Высоко поднятых домов,

Как нищие в толпе нарядной,

Торчат избенки бедняков;

В дырявых шапках, с костылями,

Они ползут по крутизнам

И смотрят тусклыми очами

На богачей по сторонам;

Того и жди - гроза подует,

И полетят они в овраг...

Таков домишко, где горюет

С женой и дочерью кулак:

На крыше старые заплаты,

Приют крикливых воробьев,

Карниз обрушиться готов;

Стена крива; забор дощатый

Подперт осиновым колом;

Двор тесный смотрит пустырем;

Растет трава вокруг крылечка;

Но сад... В сад после завернем;

Теперь мы в горенку войдем.

Она светла. Икона, печка,

С посудой шкап, сосновый стол,

Скамейка, красный стул без спинки,

Комод пузатый под замком

Всё старина, зато соринки

Тут не заметишь ни на чем.

2

Хозяйка добрая, здорово!

Ты вечно с варежкой в руке,

И в этом белом колпаке,

И все молчишь! Порою слово

Промолвишь с дочерью родной,

И вновь разбитый голос твой

Умолкнет. Бедная Арина!

Повысушили до поры

Нужда да тяжкая кручина

Тебя, как травушку жары;

Поникла голова, что колос,

И поседел твой русый волос;

Одна незлобная душа

Осталась в rape хороша.

И ты, красавица, с работой

Сидишь в раздумье под окном;

Одной привычною заботой

Всю жизнь вы заняты вдвоем...

Глядишь на улицу тоскливо,

Румянец на лице поблек,

И спицы движутся лениво,

Лениво вяжется чулок.

О чем тоска? откуда скука?

Коса, что черная смола,

Как белый воск, рука бела...

Душа болит? неволя-мука?..

Что делать! подожди, пока

Прогонит ветер облака.

"Ох, Саша! полно сокрушаться!

Вот ты закашляешь опять...

Промолвила старушка мать.

Ну, в сад пошла бы прогуляться,

Вишь, вечер чудо!"

- "Все равно!

И тут не дурно: вот в окно

Свет божий виден - и довольно!"

- "Глядеть-то на тебя мне больно!

Бледна, вот точно полотно..."

И мать качала головою

И с Саши не сводила глаз.

"Поди ты! сокрушает нас

Старик! над дочерью родною

Смеется... Чем бы не жених

Столяр-сосед? Умен и тих.

Три раза сваха приходила,

Уж как ведь старика просила!

Один ответ: на днях приди...

Подумать надо... погоди...

Ты вот что, Саша: попытайся,

С отцом сама поговори,

Чуть будет весел".

- "Дожидайся!

Я думаю, в ногах умри,

Откажет..."

Мать не отвечала,

Поникнув грустно головой.

?Чуть будет весел... Боже мой!

3" что же я-то потеряла

Веселье? Ведь к чужим придешь,

Там свет иной, там отдохнешь;

А при отце язык и руки

Всё связано! когда со скуки

В окно глядишь, и тут запрет!

Уж и глазам-то воли нет!"

- "Все осуждать его не надо.

Известно - стар, кругом нуждах

На рынке хлопоты всегда,

Вот и берет его досада.

Он ничего... ведь он не зол:

На час вспылит, и гнев прошел",

- "Я так... я разве осуждаю?

И день - печаль, и ночь - тоска,

Тут поневоле с языка

Сорвется слово".

- "Знаю, знаю!

Как быть? Живи, как бог велел...

Знатьх положен таков предел".

Заря погасла. Месяц всходит,

На стекла бледный свет наводит;

За лес свалились облака;

В тумане город и река;

Не шевельнет листом осина;

Лишь где-то колесо гремит

Да соловей в саду свистит.

Молчат и Саша, и Арина,

Их спицы бедные одна

Не умолкают в тишине.

Как хорошо лицо больное

Старушки сгорбленной! Оно,

Как изваяние живое,

Все месяцем освещено.

В руках на миг уснули спицы,

Глаза на дочь устремлены,

И неподвижные ресницы

Слезой докучной смочены.

Сверкает небо огоньками,

Не видно тучки в синеве,

А у старушки облачками

Проходят думы в голове:

"Без деток грусть, с детьми не радость!

Сынок в земле давно лежит,

Осталась дочь одна под старость

И эту горе иссушит.

Ну что ей делать, если свахе

Старик откажет? Как тут быть?

Я чаю, легче бы на плахе

Бедняжке голову сложить!

И без того уж ей не сладко:

Работа, скука, нищета...

Всю жизнь свою, моя касатка,

Что в клетке птица, заперта.

Когда и выйти доведется,

Домой придет - печальней дом...

Глядишь, на грех старик напьется,

О-ох, беда мне с стариком!

Ну, та ль она была сызмала?

Бывало, пела и плясала,

На месте часу не сидит,

Вот, словно колокольчик звонкий,

Веселый смех и голос тонкий

В саду иль в горенке звенит!

Бывало, чуть с постельки встанет,

Посмотришь - куколки достанет,

Толкует с ними: "Ты вот так

Сиди, ты глупая девчонка...

Вот и братишка твой дурак,

Вам надо няню..." И ручонкой

Начнет их эдак тормошить...

Возьмет подаст им на бумажках

Водицы в желудевых чашках.

"Ну вот, мол, чай, извольте пить!"

Уймися, говорю, вострушка.

Отец прикрикнет: "Посеку!"

Бедняжка сядет в уголку,

Наморщит лобик, как старушка,

И хмурится. Отец с двора

Опять потешная игра".

И мать работу положила,

Печной заслон впотьмах открыла,

Достала щепкой уголек

И стала дуть. Вдруг огонек

Блеснул - и снова замирает.

Вот щепка вспыхнула едва,

Из мрака смутно выступает

Старушки бледной голова.

3

Уж стол накрыт, и скудный ужин

Готов. Покой старушке нужен,

Заснуть бы время, - мужа ждет;

Скрипит крылечко, - он идет.

Сюртук до пят, в плечах просторен,

Картуз в пыли, ни рыж, ни черен,

Спокоен строгий, хитрый взгляд,

Густые брови вниз висят,

Угрюмо супясь. Лоб широкий

Изрыт морщинами глубоко,

И темен волос, но седа

Подстриженная борода.

"Устал, Лукич? - жена спросила,

Легко ль, чуть свет ушел с двора!

Садись-ко ужинать: пора!"

- "Не каплет сверху... заспешила!

Ответил муж. - Успеешь, друг!

И, сняв поношенный сюртук,

На гвоздь повесил осторожно,

Рубашки ворот распустил,

Лицо и руки освежил

Водою. - Ну, теперь вот можно

За щи приняться".

- "Вишь, родной!

Старушка молвила. - Не спится!

Всю ноченьку провеселится,

Поди, как свищет!"

- "Кто такой?"

Ответил муж скороговоркой,

Ломая хлеб с сухою коркой.

"Соловьюшек у нас в саду".

- "Сыт, стало. Коли б знал нужду,

Не пел бы. Мне вот не поется,

Как хлеб-ат потом достается...

Ты, Саша, ужинала, что ль?"

- "Мы ждали вас".

- "Подай мне соль".

Дочь подала.

"За ужин села,

Так ешь! ты что невесела?"

- "Я ничего".

- "Гм... дурь нашла!

Так, так!"

Старушка поглядела

На Сашу. Саша поняла

И ложку нехотя взяла.

"Ох, эта девичья кручина!

Отец, нахмурясь, продолжал

И мокрой ложкой постучал

Об стол. - Все блажь! Подбавь, Арина,

Мне каши... да, все блажь одна!

Я знаю, отчего она,

Смотри!"

- "Опять не угодила!

За смех - упрек, за грусть - упрек...

Ну, грустно, - что ж тут за порок?

Что за беда?"

- "Заговорила!

Язык прикусишь! берегись!

Вишь ты!.." И жилы напряглись

На лбу отца. Гроза сбиралась.

Но Саша знала старика,

Словам дать волю удержалась,

И пронеслися облака

Без грома.

Чашка опустела.

Лукич усы свои утер

И, помолившись, кинул взор

На Сашин хлеб. "Ломтя не съела...

Сердита, значит... Прибирай!

Есть квас-то на ночь?"

- "Есть немного".

- "Ну, принеси. Сейчас ступай!"

- "Куда ж идти? Теиерь nopsora

Не сыщешь в погребе: не день..."

- "Ну-ну! пошевельнуться лень!"

Дочь вышла. На лице Арины

Слегка разгладились морщины.

Старик, мол, трезв... Иль он любви

Не знает к детищу родному?

Скажу про Сашу... не чужому...

Что ж! Господа благослови!

И подле мужа робко села.

"Лукич!"

- "Ну, что там?"

- "Я хотела...

Того... с тобой поговорать...

Не станешь ты меня бранить?.."

- "За что?"

- "Начать-то я не смею".

- "Ну" ладно, ладно! говори".

- "Вишь, мы вот стары, я болею,

Совсем свалюсь, того смотри,

Обрадуй ты меня под старость

Отдай ты дочь за столяра!"

- "Обрадуй... что же тут за радость?

Вот ты, к примеру, и стара,

А дура!., стало, есть причина,

Зачем я медлю... Эх, Арина!

Пора бы, кажется, умнеть!"

- "Как мне на Сашу-то глядеть?

Она час от часу худеет.

Ведь я ей мать!"

- "Повеселеет!

Ты знаешь, девичья слеза

Что утром на траве роса:

Пригреет солнце - и пропала".

- "Пуеть я отрады не ведала,

Хоть ей-то, дочери, добра

Ты пожелай!"

- "В постель пора!

Оставь, пока не рассердился!"

Старушка в спальню побрела.

Там перед образом светился

Огонь. В углу кровать била

Без полога. Подушек тени

Как будто спали на стене.

Арина стала на колени,

И долго, в чуткой тишине,

Перед иконою святою

Слеза катилась за слезою.

Меж тем Лукич окно открыл

И трубку медленно курил;

Сквозь дым глаза его без цели

На кудри яблоней глядели.

"Ну, завтра ярмарка. Авось

На хлеб добуду. Плохо стало!

Ходьбы и хлопотни немало,

А прибыли от них - хоть брось!

Другим, к примеру, удается:

Казна валится, точно клад;

Ты, право, грошу был бы рад,

Так нет! Где тонко, тут и рвется.

Порой что в дом и попадет,

Нужда метлою подметет.

Вот дочь невеста... все забота!

И сватают, да нет расчета:

Сосед наш честен, всем хорош,

Да голь большая - вот причина!

Что честь-то? коли нет алтына,

Далеко с нею не уйдешь.

Без денег честь - плохая доля!

Согнешься нехотя кольцом

Перед зажиточным плутом:

Нужда - тяжелая неволя!

Мне дочь и жаль! я человек,

Отец, к примеру... да не век

Мне мыкать горе. Я не молод,

"Лукич - кулак!" - кричит весь город.

Кулак... Душа-то не сосед,

Сплутуешь, коли хлеба нет.

Будь зять богатый, будь помога,

Не выйди я из-за порога,

На месте дай бог мне пропасть,

Коли подумаю украсть!

А есть жених, наверно знаю...

Богат, не должен никому,

И Саша нравится ему.

Давно я сваху поджидаю".

Так думал он. А ветерок

Его волос едва касался,

И в трубке красный огонек

Под серым пеплом раздувался.

Порой катилася звезда,

По небу искры рассыпала

И гасла. Ночь благоухала,

И белых облаков гряда

Плыла на север. Жадно пили

Росу поникшие листы

И звуки смутные ловили.

При свете месяца кусты,

Бросая трепетные тени,

Казалось, в царство сновидений

Перенеслись. Меж их ветвей

В потемках щелкал соловей.

Быть может, с детства взятый в руки

Разумной матерью, отцом,

Лукич избег бы жалкой муки

Как ныне, не был кулаком.

Велик, кто взрос среди порока,

Невежества и нищеты

И остается без упрека

Жрецом добра и правоты;

Кто видит горе, знает голод,

Усталый, чахнет за трудом

И, крепкой волей вечно молод,

Всегда идет прямым путем!

Но пусть, как мученик сквозь пламень,

Прошел ты, полный чистоты,

Остановись, поднявши камень

На жертву зла и нищеты!

Корою грубою закрытый,

Быть может, в грязной нищете

Добра зародыш неразвитый

Горит, как свечка в темноте!

4

Быть может, жертве заблужденья

Доступны редкие мгновенья,

Когда казнит она свой век

И плачет, сердце надрывая,

Как плакал перед дверью рая

Впервые падший человек!

Еще ребенком, не стесненный

В привычках жизни обыденной,

Лукич безделье полюбил.

Своим Карпушкой занят был

Торгаш, отец его, не много,

Хоть и твердил сынишке строго:

"А вот, господь даст, доживем,

Мы поглядим, каким добром

Воздашь отцу за попеченье.

Тут можно человеком быть:

Сызмала началось ученье

Псалтырь и все... тут можно жить!

Я и читать вот не учился,

Да вышел в люди: сыт, обут..."

И под хмельком всегда бранился:

"Ты, дескать, баловень1 ты плут1.."

И сына за вихор поймает,

Так, ни за что... Ну вот, мол, знай!

Дерет, дерет - до слез таскает

И молвит: "Ну, ступай, играй!"

А мать свое хозяйство знала,

В печи дрова со счетом жгла,

Горшки да чашки берегла.

И ей заботы было мало,

Когда зимой, по целым дням,

Забросив книжку и указку,

Сынок катался по горам.

Раздолье!.. Легкие салазки

Со скрипом по снегу летят,

На них бубенчики звенят.

"Как смел ты утром не являться?"

Ему учитель говорил.

"У нас молебен в доме был,

Мне батюшка велел остаться".

- "Ты до обеда где ходил?

Кричал отец.

Час целый ждали".

- "Учитель не нускал домой:

Зады сидели повторяли..."

Бывало, летнею порой

Тайком залезет в сад чужой,

Румяных яблок наворует,

Тащйт их к матери. "Где взял?"

- "А это мне Сенютка дал,

Вот ешь!" - И мать его целует:

Поди, мол, родила сынка,

Не съест без матери куска!

Порой грачей в гнезде поймает:

"Эй, Сенька, у меня грачи!

Давай менять на калачи!"

- "Не надо!" - Сенька отвечает.

"Ну, и не надо... вот им! вот!"

И головы грачам свернет,

Парнишку больно оттаскает

И прибежит домой, ревет.

"О чем ты?" - мать в испуге спросит.

"Да вот Сенютка, - сын голосит,

Моих грачей закинул в ров

И надавал мне тумаков".

Карпушка на поги поднялся

И все без дела оставался,

Покамест вздумалось отцу

В науку мудрую к купцу

Его отдать. Тут все расчеты

Торговых плутней извороты

Он изучил и кошелек

Казной хозяйскою, как мог,

Наполнил. Годы шли. Скончался

Его отец; угасла мать.

Невесту долго ли сыскать?

И сын женился. Распрощался

С купцом; заторговал мукой;

И как по маслу год-другой

Все шло. Но вдруг за пень задело:

Тут неудача, там сплошал...

Спустил, как воду, капитал

И запил: горе одолело!

Искать местечка - стыд большой;

Искать решился - отказали.

А ремеслу не обучали;

Подумал - и махнул рукой:

"Тьфу, черт возьми, да что за горе!

Пойду на рынок поутру,

Так вот и деньги! Рынок - море1

Там рыба есть, умей ловить!

Достанет как-нибудь прожить!"

И с той поры, лет тридцать сряду,

Он всякой дрянью промышлял,

И Лукича весь город знал

По разным плутням, по наряду,

По вечной худобе сапог

И по загару смуглых щек.

5

Флаг поднят. Ярмарка открыта.

Народом площадь вся покрыта.

На море пестрое голов

Громада белая домов

Глядит стеклянными очами;

Недвижная, затоплена

Вся солнца золотом она.

Люд божий движется волнами...

И кички с острыми углами,

Подолы красные рубах,

На черных шляпах позументы

И ветром в девичьих косах

Едва колеблемые ленты

Вся деревенская краса

Вот так и мечется в глаза!

Из лавок, хитрая приманка,

Высматривают кушаки,

И разноцветные платки,

И разноцветная серпянка.

Тут груды чашек и горшков,

Корчаг, бочонков, кувшинов;

Там - лыки, ведра и ушаты,

Лотки, подойники, лопаты,

Колеса... "Где? Какая дрянь?

Ты вот на ступицу-то глянь!"

Торгаш плечистый повторяет

И бойко колесом вертит.

А парень крендель доедает,

"Сложи полтину, - говорит,

Возьму и дегтю, вот мазницы..."

"Нет, врешь! отдай за рукавицы!

Ты гаманок-то свой не прячь!"

Кричит налево бородач.

Здесь давка: спорят с мужиками

За клячу пегую купцы,

И Лазаря поют слепцы,

Сбирая медными грошами

Дань с сострадательных зевак.

Набит битком толпой гуляк

Приют разгула и кручины

Под кровлею из парусины.

"Ох, православные! я пьян!"

В бумажном колпаке и в блестках,

Кривляясь с бубном на подмостках,

Народ дурачит шарлатан

И корчит рожу... "Как обман!

Повертывая головою,

Цыган проносится с божбою.

Коню не двадцать лет, а пять.

Жены, детей мне не видать!"

Веселый говор, крик торговли,

Писк дудок, песни мужичков

И ранний звон колоколов

Все в гул слилось. Меж тем оглобли

Приподнялись поверх возов,

Как лес без веток и листов.

Лукич на ярмарке с рассвета;

Успел уж выпить, закусить,

Купить два старых пистолета

И с барышом кому-то сбыть.

Теперь он с бабою хлопочет,

Руками уперся в бока,

Лицо горит, чуть не соскочит

Картуз с затылка, - речь бойка.

"Ты вот что, умная молодка,

По сторонам-то не смотри,

Твой холст, к примеру, не находка...

Почем аршин-то? - говори".

- "По гривне, я тебе сказала;

Вон и другие так берут".

- "Не ври! куда ты указала!

Там по три гроша отдают!"

- "И, що ты! аль я одурела!

Поди-ко цену объявил!

Купец четыре мне сулил,

Да я отдать не захотела...

Вон он стоит..."

- "Ха-ха! ну так1;

Отдай! и ты не догадалась!

Эх, дура! с кулаком связалась!

Ведь он обмеряет! кулак!

А я на совесть покупаю...

Эй, голова! почем пенька?"

Остановивши мужика,

Он закричал.

"Спасибо! знаю!.."

"Должно, наш брат учил тебя!"

Лукич подумал про себя

И снова с бабою заспорил,

Голубушкою называл,

Раз десять к черту посылал

И напоследок урезонил.

Из-под полы аршин достал,

Раз!., раз!., и смерена холстина.

"Гляди вот: двадцать три аршина".

- "Охма! тут двадцать семь как раз!"

- "Что, у тебя иль нету глаз?

Аршин казенный, понимаешь!

Вот на... не видишь, два клейма!"

- "Да как же так!"

- "Не доверяешь?"

- "Я дома мерила сама".

- "Тьфу! провались ты! я сумею

Без краденой холстины жить!

Глаза, что ль, ею мне накрыть?

Так я, к примеру, крест имею!"

И кошелек он развязал,

На гривну бабу обсчитал

И торопливо отвернулся:

Прощай, мел! верно!., недосуг!

Пошел было в толпу - и вдруг

С помещиком в очках столкнулся.

"Мое почтенье, Клим Кузьмич!

Не купите ли, сударь, бричку?

Отличный сорт!"

- "Ба, ба! Лукич!

Ты не забыл свою привычку

Прислуживаешь, братец, всем?"

- "Что делать! сами посудите,

Я тоже хлеб, к примеру, ем...

А бричка дешева-с! купите!"

- "Нет, я на бричку не купец.

Не попадется ль жеребец?

Вот не найду никак, мученье!

А нужен к пристяжным под шерсть

Караковый".

- "Есть, сударь, есть!

Рысак! А бег - мое почтенье!"

И он прищелкнул языком:

Да-с! одолжу, мол, рысаком!

"Ты плут естественный, я знаю;

Смотри, Лукич! не обмани!"

- "Ну вот-с, помилуйте! ни-ни!

Я вас с другими не сравняю.

Тут... Вам Скобеев незнаком?"

- "Нисколько".

- "Он, сударь, кругом

В долгах: весь в карты проигрался,

Теперь рысак один остался...

Ну конь! Глазами, ваша честь,

Вот так, к примеру, хочет съесть!

Черт знает, просто загляденье!"

- "Да правда ль?"

- "Недалёко дом,

Коли угодно, завернем,

Посмотрим".

- "Сделай одолженье!

А помнит, ли, купил ты мне

Собаку как-то по весне?"

- "Плохонька разве?"

- "Околела,

Не взял бы черт зндет чего!"

- "Охотиться не захотела...

Поможем, сударь, ничего!..

Ах! тут вот есть у офицера

Собака... кличку-то забыл,

Вчера денщик и говорил...

Ну и животное, к примеру:

Брось в воду гривенник - найдет!

Вот вам купить бы".

- "Рад душою!

Но для чего ж он продает?"

- "Что делать станете с нуждою!

Наследство дядя обещал,

А при смерти не завещал,

Есть нечего... семья большая..."

- "А, вот что!" - барин отвечал

И, гибкой тросточкой играя,

Поглядывал по сторонам

И напевал: "тири-та-рам..."

6

"Вот-с, двухэтажный, с мезонином..."

Лукич помещику сказал

И дом Скобеева, аршином

Махнув направо, показал.

"Эй, кучер! соня!"

Кучер плотный,

Бессмысленно разинув рот,

Дремал на камне у ворот.

"Иль ночь-то не спал, беззаботный?"

Лукич у кучера спросил.

Тот вздрогнул и глаза открыл,

Достал тавлинку из кармана

И сильно в ноздри потянул.

"Где барин?"

- "Ась? А... чхи! Татьяна

Мне говорила... чхи!.. пьет чай".

- "Потише рот-то разевай!

Вишь, зачихал. Эх ты, приятель!

На рысака вот покупатель..."

- "Ну, что же, стало, показать?"

- "Ведь не заочно покупать".

- "А барин?"

- "Выводи, он знает".

И кучер скрылся. "Клим Кузьмич!

Сказал вполголоса Лукич.

Сноровка делу не мешает

Ему на водку надо дать..."

- "Ну, дураку-то!"

- "Как узнать!

Бывает, и дурак годится.

Он, рыжий черт, не постыдится

И господину понаврет,

Что наш-де конь нам не подходит

И корм-де впрок ему нейдет.

Ей-богу-с! Этот хамский род

Господ частенько за нос водит!"

Помещик смехом отвечал

И два четвертака достал.

Лукич в конюшню торопливо

Вошел и молвил: "Живо! живо!"

В карман свой деньги опустил

И кнут у кучера спросил.

"Вон на стене... не тут... правее.

Статья-то, слышь, не подойдет:

Ведь конь с запалом - заревет".

"Ты не крути, держи умнее.

А ну-ка, дорогой рысак,

Подставь бока... Вот так! Вот так!

Прр! Прр! На двор его скорее!.."

И бедный конь через порог

Вдруг сделал бешеный скачок,

Глазами дико покосился

И начал землю рыть ногой.

Лукич, смеясь, посторонился,

Вишь, дескать, бойкий стал какой!

Помещик подошел. Рукою

Коня по шее потрепал

И с лоском гривою густою

Полюбовался. Холку взял,

Поправил набок. Осторожно

Ощупал ноги, мышки, грудь

И молвил: "Надобно взглянуть

На зубы". - "Оченно возможно",

Кудрявый кучер отвечал

И зубы рысаку разжал.

"Э! Конь-то молодой! три года...

Лишь стал окраины ронять...

А ну, нельзя ли пробежать?

Стой, стой! Да, недурна порода!"

"А бег-то, бег-то, Клим Кузьмич!

А шея! - говорил Лукич.

Позвольте-с, вот и сам хозяин".

Хозяин был румяный барин,

С усами, с трубкою в руке,

В фуражке, в черном сюртуке,

Со знаком службы беспорочной,

Обрит отлично, сложен прочно,

Взгляд строг, навыкате глаза

И под гребенку волоса.

"Скобеев, сударь. Честь имею...

А вы-с? коли спросить я смею..."

Он покупателю сказал.

"Долбин, помещик. Я узнал,

Что рысака вы продаете..."

- "Так точно".

- "Дорого ль возьмете?"

- "Позвольте в дом вас попросить".

- "Зачем же? можно тут решить".

- "Четыреста. Коню три года".

- "Я видел. А чьего завода?"

- "Орловой".

- "Дорого-с. Не дам.

А вот за триста - по рукам".

- "Я не торгаш, предупреждаю.

Три с половиною дают,

Прийти хотели - и придут".

- "Все врет! - Лукич подумал. - Знаю..."

И молвил: "Я и приводил".

- "Ну, ну!" - Скобеев перебил.

- "Я не обидел вас словами;

Что ж! наше дело сторона.

Не дорогая, мол, цена,

Я вот что..." - и старик руками

Развел.

Хозяин был упрям,

И плохо подвигалась сделка.

"Ударьте, сударь, по рукам!

Лукич, как бес, шептал украдкой

Помещику. - Ведь дело гадко!

Скобеев спятится рот-вот...

Кончайте! сотня не расчет!"

Долбин стоял в недоуменье,

Поглядывал на рысака:

Картина конь! на старика,

Тот весь дрожал от нетерпенья:

Усами шевелил, мигал,

К карману руку прикладал...

Не прозевай, мол! что ты смотришь?

Покаешься, да не воротишь.

Мне что! я не желаю зла...

И сделка кончена была...

Кому не свят обычай русский!

И вот за водкой и закуской

Скобеев в Долбин сидят.

Червонцы на столе звенят;

Лицо хозяина сияет;

Он залпом рюмку выпивает,

Остатки в потолок - вот так!

Деекать, попрыгивай, рысак.

Долбин поморщился немного,

Но тоже выпил. У порога

Лукич почтительно стоял

И очереди ожидал;

Хватил и молвил: "Захромаю

С одной-с..."

Скобеев не слыхал,

Беседу с гостем продолжал:

"Так вот что, Клим Кузьмич! Я знаю

Именье ваше... проезжал...

Земли довольно..."

- "Рук немного!

Душ тридцать. Впрочем, не беда:

На месячине все".

- "Ах, да!

Мысль недурна".

- "Но надо строго

Следить. Внимательность нужна".

- "Ленятся?"

- "Ужас1 Разоряют]

Заставишь сеять, семена

За голенища засыпают,

Порою в землю зарывают!"

- "Неужто?"

- "Просто нет души!

Хоть кол на голове теше,

Не убедишь!.. Я раз гуляю,

Гляжу - нырнул мальчишка в рожь...

Э! погоди, мол, не уйдешь!

И что же, сударь, открываю?"

- "Ну-с?"

- "Он колосья воровал!

Шапчонку верхом их набрал!

На что, мол? Хлопает глазами

Да хнычет".

- "Этакой разврат!

Ужасно! и отцы молчат?"

- "Нашли тут! научают сами...

Не наедятся, черт возьми!

Что хочешь, как их ни корми!"

- "Вот саранча!"

- "Да-с! наказанье!

Вы как? на службе?"

- "Да... служил...

В комиссии под лямкой был".

- "Так... Вышли?"

- "Родилось желанье

Окончить, знаете, свой век

Покойно: грешный человек,

Устал трудиться".

- "Ох, создатель! - Лукич подумал.

Вот и верь!

Не скажет ведь, за что теперь

Он под судом... хорош приятель!

Давно ль деревню-то купил?

А говорит - под лямкой был".

Помещик встал и распростился.

Он к воротам, Лукич вослед.

"За труд, сударь" - и побожился:

Коню-то ведь цены, мол, нет.

"Вот два целковых".

- "Что вы-с, мало!

Как можно! это курам смех!

Гм... время, значит, так пропало..."

- "Ну сколько же?"

- "Да пять не грех".

Долбин эаспорил.

"Воля ваша,

Хоть не давайте ничего!

Мы, стало, служим из того...

А все, к примеру, глупость наша:

Добра желаешь".

- "Эх, какой!

Один прибавлю. Да! постой!

Насчет собаки..."

- "Что ж, извольте!

Оно вы скупы, да пойдемте:

Я не сердит, служить готов".

- "Теперь я занят".

- "Мы с двух слов!"

- "Нет, нет! до завтра. Срок не долог".

- "Упустим: час в торговле дорог!"

- "Пустое! Кучер! эй! за мной!

Введи коня!"

- "Ну, бог с тобой! - Лукич подумал.

- Заскупился,

Вот покупатель-то явился!

Ведь с виду смотрит молодцом:

Очками, тростью щеголяет

И на спине колпак с махром

Черт знает для чего таскает;

А хорошенько разберешь

Выходит так себе... как глина,

Что хочешь из нее сомнешь.

Эх, плачет по тебе дубина!

Добру сумела б научить,

Да некому дубиной бить!

Не то дурак... развесил уши,

Разинул рот и верит чуши,

Скобеев будто задолжал,

Всё, значит, в карты проиграл.

Как раз! Ему и проиграться!

Да он удавится за грош!"

- "Эй, старый хрыч! кого ты ждешь?

Пора всвояси убираться!"

С крыльца Скобеев забасил.

Лукич за козырек хватился,

Картуз под мышку положил

. И молвил: "Ну, сударь, трудился!

Весь лоб в поту!"

- "Платок возьии,

Утрись".

- "Утремся. Я детьми

За вашу клячу-то божился,

Не грех за хлопоты мне взять".

- "Вишь, старый шут, чем похвалился!

Я б без тебя сумел продать.

Взял с одного, ну, знай и меру...

А много заплатил Долбин?"

- "С него возьмешь! хоть бы алтын,

Такая выжига, к примеру!"

- "Все лжешь!"

- "Бывает, что и лгу,

А перед вами не могу:

Не хватит духу".

- "Это видно!..

Я б дал, нет мелочи в дому".

- "Да не шутите, сударь, стыдно!"

- "Не забываться! рот зажму!"

- "Благодарим. Не вы ли сами

Просили вашу клячу сбыть?"

- "Взял с одного, ты с барышами - И полно!"

- "Что и говорить!

Вот щедрость! Гм!.. мое почтенье!

Останься с рюмкою вина...

Ну, дорогое угощенье!"

- "Вишневка. Как? ведь недурна?"

- "Хоть рубль-то дайте!"

- "Чести много,

Пожалуй, на вот четвертак".

- "Себе возьмите, коли так!

Эх, барин! не боишься бога!"

- "Я говорил тебе - молчать!"

- "Потише! можно испугать!..

Он четвертак, к примеру, вынул,

Вишь, умник - дурака нашел..."

И свой картуз Лукич надвинул,

С досады плюнул - и ушел.

Горят огни зари вечерней,

В тумане прячутся деревни,

И все темней, темней вдали.

За пашнями, из-под земли,

Выходит пламя полосами

И начинает тут и там

Краснеть по темным облакам,

По синеве над облаками,

И смотришь - неба сторона

Висит в огне потоплена.

Сквозь сумрак поле зеленеет;

Угрюмо на краю небес

Насупился кудрявый лес;

Едва приметный, он синеет.

Как будто туча приплыла

И в поле ночевать легла.

Соха на пашне опочила,

Дорожка торная мертва.

Вдруг начал перепел: вва! вва!

И смолк.

Но пыль, как дым, покрыла

Весь город; так и ест глаза!

Д[ворянско]й улицы краса,

Поникли тополи печально,

Наводит грусть их жалкий вид,

На стеклах кое-где горит

Зари румяной луч прощальный,

Напоминая цвет лица

Полуживого мертвеца.

Угрюмо смотрит с тротуара

Чугунных пушек ряд немой,

Угрюмо ходит часовой

На каланче и - весть пожара

И днем, и ночью черный флаг

Готов он вздернуть. Что ни шаг

Всё вывески. Вот подъезжает

Телега; вдруг, как из земли,

Рука и палка вырастает;

Телега скрылася вдали.

Уже прохладен воздух сонный,

И месяц отражен рекой,

Но камень, солнцем накаленный,

Доселе тепел под ногой.

Лукич в свой домик возвращался.

Прищурив мутные глаза,

Он шел один, беа картуза,

И сильно в стороны шатался,

И вслух несвязно бормотал:

"А вам-то что? Вы что такое?

Вишь умники! ну, погулял!

Ведь на свое, не на чужое!..

Слышь, Клим Кузьмич! каков рысак?

Плохонек? ну, вперед наука!

На то, к примеру, в море щука,

Чтоб не дремал карась... да, так!

Ты верил на слово, и ладно;

Выходит дело, ты и глуп!

А мне-то что? Мне не накладно,

Мне благо, что купец не скуп.

Э! А собаку-то, приятель!

Молчишь... сердит за рысака...

Да, ты теперь не покупатель,

И не нуждаюся пока.

Да где я?.. Что за чертовщина!

Постой-ка, осмотрюсь кругом...

Я помню, от угла мой дом

Четвертый... экая причина!

Дай сосчитаю: вот один,

Другой и третий... больше нету...

Тут пустошь и какой-то тын...

Да как же прежде пустошь эту

Я здесь ни разу не видал?..

Тьфу, пропасть! ничего не знаю!

А! догадался! понимаю!

Не в эту улицу попал".

7

Арине сердце предвещало,

Что пьян и грозен муж придет;

Чуть раздавался скрип ворот,

В озноб и жар ее кидало.

Свеча горела. За чулком

Грустила Саша под окном.

Заботам чужд, как уголь, черный,

Не унывал лишь кот проворный:

Клубком старушки на полу

Играл он весело в углу.

"Иду!.. - раздался на крылечке

Знакомый крик. - Огня подать!"

И Саша бросилася к свечке,

Отца готовая встречать.

Дверь распахнулась - он явился:

Лоб сморщен, дыбом волоса,

Дырявый галстук набок сбился,

И кровью налиты глаза.

"Без картуза!" - всплеснув руками,

Старушка молвила.

"Молчать!

Я дам вам дружбу с столярами!

Тсс!., смирно!., рта не разевать!.."

- "Постойте! - Саша говорила.

- Я вас раздену".

- "Раздевай!..

Ну да! и галстук... все снимай!..

А ты о чем вчера грустила?"

- "Так, скучно было".

- "Врешь! не так!

Ты думаешь, отец дурак...

Целуй мне руку!"

Дочь стояла

Недвижно; только по лицу

Сквозь бледность краска выступала.

"Не стою?.. А! поцеловала!

Противно, значит... да! отцу!

Едва губами прислонилась!"

- "Ну, началось!" - сказала дочь

И отошла с досадой прочь.

"Разуй меня! куда ты скрылась?"

Но Саша медлила.

"Идешь?..

Ну, ладно. Тише! что ты рвешь!

Не надо!"

- "Полно издеваться!

Давайте!"

- "Цыц!"

- "Ведь брошу!"

- "Как?

Ну брось!., ну брось!., отец дурак,

Ну что ж? Не грех и посмеяться...

А я заплачу... не впервой...

Вот плачу... смейся! Бог с тобой!"

- "Да ляг! - промолвила старушка.

- Хоть тут - на лавке. Вот подушка".

- "Чего? учи-ко дочь свою!

А я вот песню запою:

Лучина...

- "Полно, старичина!

Грешно! какая там лучина!"

- "Молчать! я хлеба мало ел!

Вот это кто добыть умел?"

И серебро свое он вынул

И по полу его раскинул.

"На что ж бросать-то?"

- "Стой, не тронь!

Не подбирай! туши огонь!"

- "Да ляг! потушим!"

- "А! потушишь!

Украсть хотите? нет, постой!"

- "Из-за чего ты нас все крушишь?

Ну, пьян, и спал бы, бог с тобой!"

- "Кто пьян? Ты мужу так сказала?

Куда? не спрячешься! найду!"

- "Оставьте! - Саша умоляла.

- Она ушла, ушла!:, в саду".

- "Прочь от двери! ты что пристала?

А кто тебе вот это сшил?

И дочь он за рукав схватил.

- Ну, что ж, к примеру, замолчала?"

У Саши загорелся взор,

И все лицо, что коленкор,

Вдруг побелело. "Не кричите!"

- "Кто сшил?"

- "Сама!"

- "Вот раз! вот дна!"

И половина рукава

Упала на пол.

- "Рвите! рвите!

За то, что для себя и вас

За делом не смыкаю глаз!

За то, что руки вам целую

И добываю хлеб иглой,

Или, как нынче, в ночь глухую,

Вот так терплю!.. И вы родной!

И вы отец!"

Старик смутился,

Как ни был пьян, но спохватился

И плюнул дочери в глаза,

И, верно б, грянула гроза,

Но Саша за отцом следила:

Вмиг от удара отскочила

Назад - и бросилася воп.

Лукич в сои крепкий погружен.

Свеча погасла. Всё сидели

И мать и дочь в саду густом,

И звезды радостным огнем

Над головами их горели.

Но грозно, в синей вышине,

Стояла туча в стороне;

Сверкала молния порою

И сад из мрака выступал

И вновь во мраке пропадал.

Старушка робкою рукою

Крестилась, вся освещена

На миг, и, пробудясь от сна,

На ветке вздрагивала птичка,

А по дворам шла перекличка

У петухов.

"Не спишь, дитя?

Старушка молвила, кряхтя.

Я что-то зябну... ох! поди-ты,

Как грудь-то больно!"

- "Вот платок;

Покройтесь".

- "Что ты, мой дружок1

И будут у самой открыты

До света плечи!"

- "Мне тепло".

"Нет, нет! не надо! все прошло!"

Но дочь старушку убедила

И грудь и шею ей покрыла

Платком. Сама, как часовой,

Бродила по траве сырой.

Прогулка грустная не грела

Ее продрогнувшего тела.

Тут горе... горе впереди,

Теперь и прежде... И в груди

Досада на отца кипела.

Потрясена, раздражена,

Вдыхала с жадностью она

Холодный воздух, хоть и знала,

Что без того больной лежала

Не так давно. Теперь опять

Хотела слечь - и вновь не встать.

В саду зеленом блеск и тени,

На солнце искрится роса;

Веселых птичек голоса

Перекликаются в сирени;

Прохлада свежая давно

Плывет в открытое окно.

Старушка стекла вытирает.

Под потолок пуская пар,

Кипит нагретый самовар,

И Саша чайник наливает,

Сидит с поникшей головой,

Подпертой белою рукой.

И вот Лукич от мух проснулся

Зевнул, лениво потянулся,

Взглянул на стол - там серебро;

Проверил - цело; ну, добро!

Он вспоминал, хоть и неясно,

Что пошумел вчера напрасно;

Ну, мол, беда невелика,

Не тронь, уважут старика.

"Ох, голова болит, старуха!

А что, вчера я смирно лег?"

- "Чуть не прибил нас. Видит бог,

За что? Такая-то сокруха!

И понаслушались всего..."

- "Гм! жаль! не помню ничего".

- "В саду сидели до рассвета...

Грешно, Лукич! В мои ли лета

Так жить!"

- "Ну, ну! не поминай!

Ты пьяного не раздражай.

Давай-ко поскорее чаю,

Быть может, голова... того...

А я жду сваху".

- "От кого?"

- "Про это я, выходит, знаю.

Что думал, сбудется авось".

- "Смотри, тужить бы не пришлось...

И-их, старик!"

- "И-их, старуха!

Не забывается сосед!

Ведь я сказал, к примеру: нет!

Ну, плеть не перебьет обуха!"

- "Мне замуж, батюшка, нейти",

Чуть слышно Саша отвечала,

И с чаем чашка задрожала

В ее руке.

"Ты без пути

Того... не завирайся много!"

- "Я правду говорю".

- "Ну, врешь!

Велю - за пастуха пойдешь".

И, поглядев на Сашу строго,

Отец прибавил: "Да, велю,

И баста! споров не люблю".

- "Конечно, так. Я кукла, стало,

Иль тряпка... и куда попало

Меня ни бросить, все равно,

Под лавку или за окно".

- "Да что, к примеру, ты в уме ли?

Ты с кем изволишь рассуждать?"

- "Вот если б эту чашку взять

Разбить, вы, верно б, пожалели!"

- "Ну, что ж из этого?"

- "Да так,

Вы сами знаете - пустяк:

Вам чашка дочери дороже".

- "Смекаю. Ты-то за кого

Меня сочла? За куклу тоже?

Да ты от взгляда моего,

Не то что слов, должна дрожать!

А ты... ты хлебом попрекать

Отцу! Ты что вчера сказала?

Для вас, дескать, моя игла..."

- "Я виновата, попрекала.

Да если б камнем я была,

Тогда б промолвила! Ведь горько!

Иной собаке лучше жить,

Чем мне: ее не станут бить,

Гнать из конуры..."

- "Дальше!"

- "Только!

Что ж, мало этого?"

- "Молчать!

И, слышишь ты, не поминать

Соседа! Моего порога

Не смей он знать! Вишь, речь нашла!

Благодари, к примеру, бога,

Что у тебя коса цела!"

Старушка вышла из терпенья.

В душе за дочь оскорблена,

Все слезы, годы униженья,

Все горе старое она

Припомнила - и побледнела,

И мужу высказать хотела,

Какой, мол, есть ты человек?

Крушил жену свою весь век

И крушишь дочь. Побои, пьянство...

Ведь это мука, мол! тиранство!

Ты в этом богу дашь отчет!..

И не решилась. Нет, нейдет:

Вспылит. Немного помолчала

И грустно дочери сказала:

"Пей, Саша, чай-то: он простыл.

Что ж плакать!"

- "Гм! ей чай немил.

Сгубил сосед твою голубку,

Заплачь и ты, - оно под стать!"

Промолвил муж и начал трубку

Об угол печки выбивать.

Меж тем в калитке обветшалой

Кольцо железное стучало.

Лукич прислушался. "Стучат,

Под чай, к примеру, норовят..."

В окно Арина поглядела:

Старуха чья-то... Ох, Лукич,

Не сваха ли? кому опричь!"

- "Что ж! примем". Саша побледнела.

Отец на кухню указал

И Саше выйти приказал.

Она не трогалася с места.

"Опять упрямство! слышь, невеста,

За косу выведу, гляди!"

- "Иди, душа моя, иди!

Сказала мать. - Ох, мука, мука!"

"Ну, ну! не мука, а наука...

Вас плетью нужно б обучать".

И он сюртук стал надевать.

8

Дверь заскрипела, отворилась,

И гостья, кашляя, вошла,

Святым иконам помолилась

И чуть не в пояс отдала

Поклон хозяину с хозяйкой.

На гостье был наряд простой:

Покрытый синею китайкой

Шушун, кокошник золотой

И сарафан. Взгляд ястребиный,

Лукавый. На лице морщины,

И тонкий нос загнут крючком.

"Челом вам, золотые, бьем!

Здоровы ли, мои родные?

Ну, жар1 насилу доплелась!

Да пыль от ветра поднялась,

Измучилася, золотые!"

- "Садись-ко, матушка, садись,

Сказал Лукич, - вот чашка чаю..."

- "Давай, родной. Уста спеклись.

Шестой десяток доживаю.

Насилу бродишь. Ну и жар!"

- "Жена! долей-ко самовар.

Приветим гостью дорогую

Чем бог послал".

- "И-и, родной!

Приветь хоть лаской-то одной

Да потрудись на речь простую

Мне, старой бабе, отвечать".

- "Изволь. Послушаем в чем дело".

- "Кажись, вам времечко приспело

Живой товар свой с рук сбывать;

Есть у меня купец; не знаю,

Хорош ли будет он для вас".

- "А! понимаю, понимаю!

Товар, к примеру, есть у нас,

Да кто купец-то?"

- "Тараканов,

Тарас Петрович".

"Это он!

Лукич подумал. - В руку сон!

Его и ждал".

- "Пять балаганов

Своих на рынке... голова!"

- "Прибавила. И всех-то два".

- "И, нет!.. Красавец! и бровями,

И темно-русыми кудрями,

Всем взял! хоть в рамку, золотой!"

- "Нам красотой не любоваться!

А был бы с умной головой,

Умел бы делом заниматься, - Вот это лучше красоты!"

- "Ох, батюшка, ума - палата!

А дом-ат - поглядел бы ты,

Уж нечего!., не наша хата!

Пять комнат, сударь мой, простор!

На окнах белые гардины,

В простенках разные картины,

А двор-то, что это за двор

Кругом дубовые амбары,

И лес старинный, прочный лес!

В одном углу большой навес,

В амбарах всякие товары...

Что, золотой, и говорить:

Добра возами не свозить!"

- "Ну, тут прикрасы не у места;

Ты о приданом речь веди".

- "Речь о приданом впереди,

Для жениха нужна невеста.

Ее он видел как-то раз,

Да на вот! кругом закружился!

И хлеба, золотой, лишился,

И ночью не смыкает глаз

Все ею грезит! Да и мне-то

Совсем покою не дает:

Тут мочи нет, а он придет,

Все умоляет: как бы это

Сходила ты к невесте в дом

Поговорить с ее отцом?"

- "Ну да, однако, что же надо?"

- "Так, что-нибудь, хоть для обряда:

Четыре головных платка,

Ну-с... три-четыре перстенька,

Три нитки жемчугу на шею

(Уж много я просить не смею),

Салоп на беличьем меху,

Сукна на чуйку жениху,

Три шали, восемь платьев новых,

Кровать, комод и самовар,

Ну-с... чайных чашек пять-шесть пар

И - денег, сударь, сто целковых".

- "Выходит дело, не взыщи!

С приданым эдаким, где знаешь,

Иную девушку ищи".

- "И, золотой, ты обижаешь!

Ты покажи товар купцу;

Нельзя: такое заведенье!

Не сразу торг, не вдруг решенье,

Сказать; здорово - и к венцу".

- "Ну да! вот эта речь умнее!

Смотрушки завтра. Попозднее

Прошу покорно вечерком

Пожаловать к нам с женихом".

- "Всенепременно. Ваши гости.

Поверишь ли, что я скажу?

Состарились мои все кости,

Лет тридцать свахою хожу,

И счет-то свадьбам потеряла t

А и доселе, мой родной,

Все, для кого я хлопотала,

Осталися довольны мной.

Кому какой талан от бога!

Зато куда ведь ни придешь

И ласку, и хлеб-соль найдешь...

Одним нехорошо немного:

Иные выжиги за труд

По уговору йе дают.

Ну, им и достается горько:

Начнешь по городу звонить,

То тем, то сем их обносить

И свадьба врозь! да мне-то только

От этих выжиг барыша!"

- "Ox, свашенька, моя душа,

Хозяйка, сморщившись, сказала,

Не грех от этаких затей?"

- "Иг нет, родная! я слыхала

(Старшой мой сын-то грамотей,

Над Библией и засыпает):

За око - око!., вот ведь что!

Коли тебя обидел кто,

Не кланяйся: не подобает!"

Лукич любил потолковать.

И у него вплоть до обеда

Со свахой длилася беседа.

Дочь надо замуж выдавать

Умно, дескать. Смотри тут в оба!

Тут думай думу не шутя:

Не шашка - кровное дитя.

Дашь промах раз - беда до гроба!

Но сваха не была плоха.

Да-да! рассказывай, мол, сказки!

И не жалела яркой краски,

Рисуя бойко жениха.

9

Покамест гостья толковала,

Невольно Саша ей внимала,

И, едкой горечи полна.

Рукою трепетной она

Взялась за дверь; была готова

Ее нежданно отворить,

Явиться пред отцом и снова

Отказ от брака повторить.

Старик вспылит. В пылу досады

Не будет от него пощады...

Что ж! так и быть! Но, боже! мать

Грозой семейной испугать,

Заставить плакать... Разве мало

Она слез горьких пролила?

У Саши силы недостало,

И глупым бредом назвала

Порыв свой девушка.

Как сладко

В саду малиновка поет!

И как не петь! В глуши живет,

В кусте гнездо свила украдкой,

В гнезде малютки... любо ей!

Мир божий светел. Над землею

Раздолье утренней порою

Купаться в золоте лучей.

Весна, весна! души отрада!

Блестит на солнце зелень сада,

В избытке жизни каждый лист

Трепещет. В чаще писк и свист,

В траве жужжанье. Дятел цепкий,

По иве ползая, стучит;

Вокруг его сухие ветки

Торчатх как пальцы. Грач глядит

Лукаво е вековой березы;

Там крик галчат на дне дупла,

Тут в чашечку душистой розы

Вползает желтая пчела

За медом. Ветерка дыханье

Едва касается травы,

Над головою дня сиянье

И ширь бездонной синевы.

Но вот и Саша. Торопливо

К плетню соседскому идет,

Сама рукой нетерпеливой

То сломит ветвь, то отведет.

Порою яркими лучами

Ей солнце брызнет на плечо,

Пригреет щеку горячо,

Меж тем неслышными шагами

За нею тень ее спешит.

Плетень все ближе. Он увит

Весь хмелем. Девушка подходит,

Кудрявый хмель рукой отводит

И на соседский двор глядит.

Он пуст. Зеленая крапива

На зное нежится лениво,

Да у крыльца кусок стекла

Сверкает. Даром ты пришла,

Бедняжка! не видать соседа!

И ждать нельзя: пора обеда.

Старушка дочь свою зовет:

"Иди, иди! отец, мол, ждет!"

Лукич был весел и за щами

Шутил над Сашей и женой:

Вот, дескать, скоро пир честной...

"Готовьтесь! погуляем с вами!"

Дочь шуток вынесть не могла

И за водой с двора ушла.

Полдневный воздух жаром пышет.

С открытой грудью спит, не дышит

В постели светлая река.

На желтой полосе песка

Белеет камень. Одиноко

За белым камнем грач сидите

Крыло повисло, клюв раскрыт.

Покрытый влажною осокой,

К крутому берегу прирос

Недвижной лодки черный нос.

Вдали барахтаются смело

Мальчишки. Весело волне

Ласкать их молодое тело...

И видны головы одне

Да руки крикунов. Толпою

Идут коровы к водопою;

Усталый, щелкая кнутом,

Пастух тащится босиком,

В рубашке.

Саша отдохнула

У камня. Тихо и жара...

Воды прозрачной два ведра

С краями вровень зачерпнула

И оглянулась. "Где ж он был?"

Столяр навстречу к ней спешил.

Сосед-столяр высок и строен,.

Не очень смугл, не слишком бел,

Веселый взгляд его спокоен

И простодушно тверд и смел;

В обтяжку казакин из нанки,

Рубашка красная чиста;

Не в тяготу ему рубанки

И не в кручину беднота.

"Вот, Саша, встреча-то! здорово!

Эх, место дрянь! народ вон есть...

Поцеловал бы... право слово!

Ну, жаль! глаза б ему отвесть,

Да не умею".

- "Горя много,

Не до того..."

- "О чем грустить?

Что горе? В горе бог помога;

Век горевать, так что и жить!"

- "Куда ходил?"

- "Да тут скончался

Старик знакомый. Там сирот!..

Нет гроба... голосьба идет...

Я приготовить обещался.

Теперь снял мерку. Жаль до слез!

Спасибо, есть готовый тес...

Ну, что отец?"

- "Терпеть устала!

Невмочь!" - и Саша рассказала

О свахе.

"Эдакой старик!" - И головой столяр поник,

Подумал - и встряхнул кудрями.

"Все вздор! не надо унывать!

Поверь, все кончится словами..."

- "Да, хорошо! легко сказать!

Защита где? Отец-то волен...

Смотрушки завтра. Он сказал,

Чтоб ты двора его не знал".

- "Вот человек! упрямством болен!

Ведь за тобою у него

Не требую я ничего...

Я беден! Этого боится?

Так мой топор не залежится;

Отнимется одна рука,

Вот есть другая... без куска

Сидеть не станем".

- "Это знает

Он сам".

- "Так что и горевать!"

- "Нет, Вася, сердце предвещает,

Что нам в разлуке свековать!"

- "В разлуке! Господи помилуй!

Да разве твой отец палач?"

- "Хоть заживо ложись в могилу

Он не дрогнет!" - "Hyt рвись и плачьг

Пррси, покуда станет силы,

Речей и слез!"

- "Всё такх мой милый!

Все это было, и не раз...

Ты знаешь, он каков у нас?

Жаль мать, не то - хоть утопиться:

Попрек, ругательство да спор..."

- "Нуг что ж, теперь и согласиться?

Подставить шею под топор?..

Послушай: старику известно,

Что я не плут и в слове тверд.

Ему, наверно, вот что лестно

Жених богат... Лукич ведь горд!

Ну, и расчет: он, мол, надежа

В нужде, то есть... так помогу,

Мой друг, и я. Ей-ей, не лгу!

Хлеб надобен - возьми! Одежа

Дам и одежу! пусть лежит

Хоть на печи, все будет сыт!

Скажи ему".

- "Он nocмeeтся,

А смех во эло меня введет...

Ты не поверишь, - сердце рвется,

Когда он под хмельком придет

Да зашумит! Сама ведь знаю,

Что грубость - грех; не утерплю,

Забудусь. После проклинаю

Себя же... Я его люблю,

Да что... недостает терпенья!"

- "Эх, руку б дал на отсеченье,

Да не поможешь!., мой совет

Поудержись: грубить не след.

Что делать! более терпела.

Дождемся счастья..."

Но грустна

Стояла Саша. Дум полна,

На воду тихую глядела

Глазами мутными она.

Лазурь небес там отражалась;

Река, свободна и светла,

Ее приветливо, казалось,

В свои объятия звала.

10

Мерцают звезды. Город сонный

Как будто вымер, - так он тих!

Сквозь сумрак камни мостовых

Белеют смутно. Месяц полный

Свободу дал своим лучам:

По крышам лазят, по стенам;

Один в окно слезу подметит,

Другой, как хитрый чародей,

В тюрьму проникнет без ключей

И цепь колодника осветит;

Неслышно церковь навестит,

Оклад икон посеребрит;

Не зная страха и запрета,

Войдет в алтарь, осмотрит пол,

Скорбящий лик владыки света,

И дерзко ляжет на престол.

Иль в чащу сада проберется,

По темной зелени блеснет,

Росинку на листе найдет,

Росинка искрою зажжется.

Порой по улице пустой

Бессонный сторож молча ходит

И в доску бьет, и эхо вторит,

Тень позади на мостовой

Махает, как и он, рукой.

И снова тихо... Звезд сиянье

Так чудно! Вдруг в лицо пахнет...

Что это? Ветерка дыханье

Иль духа горнего полет?

Спит божий люд. Столяр доселе

Не успокоился в постели.

Лежит он подле верстака,

Отделкой гроба утомленный;

Подушка - локоть обнаженный,.

Под локтем - жесткая доска.

Печально смотрит мастерская:

Смолистый запах изливая,

Белеют стружки на полу.

Сосновый гроб стоит в углу,

Топор в березовый обрубок

Воткнулся носом. На стене

Чернеет старый полушубок.

Пила при трепетном огне

Блестит и меркнет. На скамейке,

В платке и желтой душегрейке,

Семьи сварливая глава.

Сидит дородная вдова

И молча карты раскладает:

Про сынин брак она гадает.

Но сбивчив глупый их ответ:

То выйдет - да, то выйдет - нет.

Вот, например: печаль, дорога.

Постель болъная? интерес...

Да тут и навык не помога,

Бог знает, - просто темный лес!

Меж тем с гремушкою в ручонке,

До вечера проспавший днем,

В штанишках, в синей рубашонке,

По стружкам скачет босиком

Ее сынишка краснощекий,

И, православных изб жилец,

Изаестный на Руси певец,

Сверчок стрекочет одиноко

Под печью.

"Вот, - сказала мать,

Вот пиковый король... постылый:

Он твой злодей, мой Вася милый,

Посмотришь, свадьбе не бывать,

Ни, ни! я прежде это знала:

Намедни, помнится, во сне

Все бисер да жемчуг низала

И доведется плакать мне".

Сын улыбнулся беззаботно.

Не слишком доверяя снам.

Одной надежде безотчетно

Он предавался: "Пусть упрям

Старик сосед, все знает бога...

Ну, будет, ведомо, тревога:

Лукич браниться молодец,.

Да все же детищу отец,

Не камень... сжалится... Но диво,

Что ноет сердце так тоскливо..."

И тяжело столяр вздыхал,

В раздумье кудри расправлял.

"Мне то досадно, - мать сказала,

Что Лукичу я уважала!

Давно ль жена его у нас

Брала утюг... дескать, на час,

Два дня держала, - я ни слова,

Я поделиться, мол, готова

С соседом! Сальную свечу

Взаем на Красной горке взяли

И до сих пор не отдавали...

Ништо! покуда помолчу...

А если он нас одурачит,

Я за себя не поручусь,

Ни-ни! я так с ним расплачусь,

Что любо!"

- "Это ссора, значит... - Ответил сын.

- Беды-то нет,

Без шума дело обойдется".

- "Как свистнешь, так и отзовется.

Мне эдак дорог твой сосед,

Что вон немытая тряпица...

Ну, Саша, точно, не в него:

Скромна, работать мастерица..."

- "И недурна?"

- "Да, ничего".

- "А ну-ко, Ваня, плясовую!"

- "Какую, братец? А? какую?"

- Мальчишка весело спросил

И ножками засеменил.

Столяр запел:

"Как у нас во садочку,

Как у нас во зеленом...

Люшеньки-люли!.."

Вдова смеялась

На пляску. Песня продолжалась

Недолго. Сердце столяра

Опять заныло. "Спать пора,

Оставь-ко, Ваня!"

- "Право слово,

Я ничего! я не устал!"

Но брат не слушал и молчал.

И принялась за карты снова

Вдова. Кудрявый Ваня сел

На лавку и в окно глядел.

"Эх, как звезда-то покатилась!

Смотрите!" - вдруг он закричал.

Столяр с улыбкою сказал:

"Лови!" Вдова перекрестилась.

"Знать, умер кто... Кто ни умрет,

Так, говорят, звезда спадет...

Э8 Вася! я и не спросила:

За гроб-то дорого ль ты взял?"

- "Да как сказать... Не в этом сила.

Ведь я покойника-то знал.

Чудак! Он жил в своем домишке,

Так - в старой мазанке! Ходил

Зимой и летом в халатишке,

Щеглов, чижей, синиц ловил.

Бывало, раннею зарею

В лес проберется с западнею

Да с сетью - холод нипочем.

Расставит сеть, а с птицей клетку

На сук повесит иль на ветку

И настороже за кустом

Дрожит в снегу... Одну заботуs

Покуда кончился, имел:

Не вовремя, мол, заболел,

Теперь - вот в лес бы, на охоту...

Стал умирать, как закричит:

- Жена! пусти на волю деток!

- Каких там деток? - говорит.

- Моих-то вон, моих! из клеток!"

- "Каких на свете нет людей!

И твой отец чудил немало

(Ты в люльке был тогда); бывало,

Чуть свет - гоняет голубей.

Бедняжки с крыши встрепенутся.

Куда! под облака взовьются!

Ему-то радость! Вверх глядит,

А сам свистит! а сам свистит!"

Столяр задумался печально.

Давно ли в этой мастерской

Лежал отец его больной?

Он вспомнил взгляд его прощальный.

Взгляд грустный, впалые глаза,

Полуседые волоса

И эту речь: "Нужда - нуждою,

Ты, Вася, честь свою храни,

Честь пуще золота цени,

Ее нельзя добыть казною!

А коли честно ты живешь

Все хорошо! и свет хорош,

И будет ласков люд с тобою;

Обидит - бог с ним! не суди!

Ты знай своим путем иди..."

Охота не укор. Нам стыдно

И грех покойника корить!

Таким и я желал бы быть...

Ну, Ваня, наплясался, видно,

Глаза слипаются... вставай

Да Богородицу читай

На сон грядущий".

И ребенок

Молитву начал. Чист и звонок

Был детский голос. Брат стоял,

Его ошибки поправлял.

Локтями опершись в колени,

Вдова внимала в тишине;

Огонь мигал - и братьев тени

Передвигались на стене.

11

В рубашке, с трубкой закуренной

И разгоревшимся лицом,

Упрямством дочери взбешенный,

Лукич сидел перед окном,

И высоко приподнималась

От гнева грудь его. Жена

Вздохнуть и кашлянуть боялась,

Прижавшись в угол и бледна

Стояла Саша.

"Hy, мученье! - Отец раздумывал.

Дивлюсь!

"Я жениху не покажусь!.."

Вот дочка! вот повиновенье!

За косы взяться? Визг пойдет...

И жаль! рука не налегнет...

Поговорю за благо с нею,

Все лучше, может быть, успею".

"Эхма! талан ты мой худой!

Промолвил он, махнув рукой.

И сам отрады я не видел,

И дочери, знать, в горе жить...

Ну, Саша! после не тужить!

Не говорить: старик обидел!

Ты умница, ну - так и так!

Выходит дело - я дурак...

Не стану спорить, бог с тобою!

А вспомнишь все мои слова,

Когда пойдешь ходить с сумою,

Разумная ты голова!"

- "Мне бедность, батюшка, знакома;

К работе я привыкла дома,

А к горю... мужнина казна

Не даст мне счастья".

- "Не нужна!

Столяр дороже... ну, вестимо.

Ты без кручины и забот

С ним проживешь; заботы - мимо,

К вам счастье с неба упадет...

Ах, дура!"

- "Сжальтесь надо мною!

За что я молодость свою

С немилым сердцу загублю?

За что несчастной сиротою

Покину я порог родной?

Как мне просить вас? Боже мой!"

- "Я говорю - добра желаю,

Оставь упрямство! слышишь ты?

Мне что! Тебя же избавляю

От голода, от нищеты!

У столяра одна избенка,

Казны - ни гроша, мать - бабенка

Сварливая, всегда ворчит,

Ей и святой не угодит!

А Тараканов - сметлив, ловок(

Богат, торговый человек...

Он надарит тебе обновок

До свадьбы-то на целый век!"

- "Нет! дорогими лоскутами

Меня уж поздно утешать!

Я не дитя!.. Не вы ли сами

Любили это повторять?"

- "Лукич! - жена ему сказала.

Столяр ей по сердцу".

- "Ну да!

А знаешь, какова нужда?

Ты на себе не испытала?

В утеху ли любовь-совет,

Когда к обеду хлеба нет?"

- "И-их, старик! он силен, молод,

Не глуп..."

- "А если заболит,

Да год в постели пролежит,

И дочь твоя узнает голод,

Ты, значит, как? поможешь ей?

Смотри, тогда не пожалей!"

- "Oxf бедность! я ль ее не знаю!

Как хочешь, Сашенька, гляди...

Я принуждать не принуждаю,

А про нужду по мне суди:

И мать твоя была здорова,

И весела, и молода.

Теперь... теперь упасть готова

От ветра... Ох, тяжка нужда!"

- "Что ж! рада ль я себе? моя ли

Вина? Не вы ли столяра

В свой дом, как сына, принимали?

Не тут ли, батюшка, подчас

С родными шла у вас беседа,

Что хорошо бы за соседа

Отдать вам дочь? А я от вас

Таилась разве? Вы ведь знали,

Что мы друг к другу привыкали!

Вы это видели!"

- "Молчать!

Ну!.."

- "Воля ваша принуждать,

А я не выйду за другого".

- "Не слушаться? Отца родного?

Нет, подожди, к примеру, врешь!

Как! я не властен над тобою?

Не властен? Стало, ты не мною

Воспитана и рождена?

Ты мне за это не должна

Повиноваться?"

- "И не жалко,

Не грех вам дочь свою губить?"

- "Ты... ты не смей меня учить!

Все ребра изломаю палкой!"

- "Что ж! бейте! Мне один конец!

Кто вас осудит? Вы - отец!

Вы властны! стало быть, я стою!..

О господи! да скоро ль я

Навек глаза свои закрою?"

И покатились в два ручья

У Саши слезы.

"Вон отсюда!

Ступай! венчайся с столяром!

Ты мне не дочь! и жив покуда,

Я не пущу тебя в свой дом!"

- "Лукич, - старушка зарыдала,

Опомнись! кровь твоя!.."

- "Молчать!

Умела твари потакать,

Теперь казнись!.. Чего ж ты стала?

Вон, говорят тебе!"

- "Постой!

Куда ж идти мне? Боже мой!"

- "Хоть к черту!"

- "Батюшка!"

- "Ни слова

Скажи одно в последний раз:

Готова слушаться?"

- "Сейчас,

Сейчас скажу..."

- "Ну, что ж, готова?

Ты маслом не зальешь огня,

Не хныкай! вот что!"

- "Погодите...

В глазах мутится у меня..."

- "Я жду!"

- "О чем вы говорите?

- "Забудешь ты соседа?"

- "Нет!

Нет, не могу!"

- "Один ответ...

Так будь ты проклята отныне!"

- "Как! Сашу, Сашу проклинать?..

И вздрогнула старушка мать,

Как лист на трепетной осине.

Она моя! я буду ночь

Так - на коленях... Саша! дочь!

Дитя мое!., скажи - согласна...

Не отнимай pyKHt не дам...

Я поцелую... я несчастна!..

И ты! и ты!., о, горе нам!.."

"Согласна", - Саша отвечала

И на пол замертво упала.

"Ох, ты мучитель наш!.."

- "Ну-ну!

Лукич прикрикнул на жену.

Воды скорее!., не хотела

Учить красавицу путем,

Вот довела ее до дела

До грубости перед отцом!"

12

Едва блеснувший луч рассвета

Застал Арину в хлопотах,

Она была уже одета

И грела воду в чугунах.

Старушка ставней не открыла

И в горенке, как тень, бродила,

Тревожить шумом не хотя

Всю ночь не спавшее дитя.

Вот утро, Саша не гуляет:

К смотрушкам в доме прибирает;

Все принимает новый вид,

Сияет, лоснится, блестит...

Окно на солнышке сверкает,

Икона радостно глядит.

А за окном, на ветках ивы,

И крик, и спор нетерпеливый

У любопытных воробьев:

Смотрите, мол!., мытье полов,

Возня, тревога... дело худо!

И кот вон тут! скорей отсюда!

И птицы дружно поднялись

И вдаль в испуге понеслись.

Невесела одна невеста,

Не спор и труд в ее руках:

Пойдет с ведром, и вдруг - ни с места.

Стоит, глядит - туман в глазах...

Лукич был тоже озабочен:

Встал рано, чуть не на заре,

Заметил, что забор непрочен,

Две щепки поднял на дворе

И отдал в кухню на топливо.

Хозяйством грех пренебрегать.

Он знал, что надо терпеливо

И неусыпно собирать

Добро домашнее. Бывало,

Когда домой идет не пьян,

Что под ноги ему попало

Подкова, гвоздик - все в карман.

Прошелся по саду от скуки,

Червей на яблоне сыскал

И, сняв их, про себя сказал:

"Ах вы, анафемские штуки!

Не давитесь чужим добром!"

И8 наконец, покинул дом.

На перекрестке помолился

На церковь; нищей поклонился;

Откуда, чья она - спросил

И грош ей в чашку положил,

Не по любви и состраданью

К подобному себе созданью:

Он просто верил, что господь

За подаяние святое

Ему сторицею пошлет...

Желанье, кажется, благое

И основательный расчет.

Купил на площади торговой

Осенней шерсти два мешка

У горемыки мужика,

О всходах проса, гречи новой

Потолковал с ним наперед

И крепко побранил господ:

"Народ, мол, да! работай втрое,.

Из жил тянись - им всё не в честь!"

Мужик был тронут за живое,

Заговорил, забыл про шерсть:

"Вот то, дескать!., и то, и в праздник".

- "Так! труд чужой кладут

в бумажник!"

Лукич, нахмурясь, отвечал

И, веся шерсть, на рубль украл.

Дом Лукича горит огнями,

Кругом ночь черная лежит,

От красных окон полосами

Свет в сонной улице висит.

Гостями горенка набита,

Жених высок, румян, курчав,

Веселый взгляд его лукав;

Невеста бедная убита,

Разносит чай, а гости пьют

Да речи умные ведут.

С досадой женщины толкуют,

Что оплошал гостиный ряд,

Товары завалью глядят,

Купцы бессовестно плутуют.

На шалях мало пестроты.

На ситцах бледные цветы.

Старушки с грустью вспоминают

О сарафанах с галуном,

О серьгах с крупным жемчугом

И прихоть моды обвиняют.

Хозяин судит с женихом

О разных выгодах торговли,

О недостатке рыбной ловли

В их городе и сознает,

Что речь разумно он ведет.

Как мрамор бледная, невеста

Уже не раз вставала с места

Гостей сластями обносить

И свой наряд переменить.

Жених и мать его с роднёю

Перемигнулись меж собою:

Пора, мол! и пошли на двор

Над Сашей кончить приговор.

"Каков жених? Не молодчина?

Шептал Лукич. - Не плачь, Арина!

Ты, Саша, удались пока;

Начнется торг, так не рука

Тут быть невесте..." Сваха входит,

Поклон-другой, и речь заводит:

"Ну, батюшка, товар хорош,

Купца похвалишь ли, не знаем".

"Ты честь товару отдаешь,

И мы купца не охуждаем;

Расчет в приданом".

- "И, родной!

Не просим лишнего".

- "Постой!

Твой разговор, к примеру, красен...

Ты слушай вот что: жемчугу

И денег дать я не могу,

А насчет платья - я согласен".

- "Нет, нет! копеечки одной

Мы не уступим, золотой!"

- "А я и нитки не прибавлю!"

И завязался жаркий спор.

"Пустейший, значит, разговор!

Сказал жених. - Я все поправлю.

Дочь ваша, смею доложить,

Не то что... да-с! Ей-ей, без лести!

Извольте нас благословить,

Коли я нравлюсь ихней чести,

Нам деньги - пыль-с!"

- "Выходит, рок!..

Жена! утирку и платок!"

Старушка, плача, суетилась.

Невеста снова появилась,

Подное у матери взяла

И жениху, с боязнью тайной,

На нем подарок обручальный,

Глотая слезы, подала.

Жених утерся им легонько,

Невесте молча возвратил;

Утерлась и она.

"Ну, только!

Теперь господь вас съединил",

С поклоном сваха им сказала

И поцелуем приказала

Обряд закончить, рядом сесть

И полюбовно речи весть.

И гости весело шумели.

Подруги Саши песни пели;

Простой напев их грустен был,

Тоску и думу наводил.

Вино лилось. С улыбкой сладкой

Жених невесту целовал,

Арина плакала украдкой,

Лукич без устали плясал.

Меж тем невзгода бушевала,

Выл ветер. Молнии струя,

Сквозь ливень крупного дождя,

По темным стеклам пробегала,

За нею вслед катился гром,

И вздрагивал непрочный дом.

Невеста бедная сидела

Всему чужда, едва жива;

Как в полыме, у ней горела

Потупленная голова.

Не в радость был ей пир веселый,

Звон рюмок и напев подруг.

Нет! Сашу мучил бред тяжелый!

Над садом звезды. Тишь вокруг.

Припав щекой к плечу соседа,

Она под ивой с ним стоит,

Чуть внятный шепот - их беседа,

Да громко сердцу говорит...

Как темны листья сонной ивы!

Как ясен месяц молчаливый!

Вот полдень. Жарко. Ветер спит.

Горяч песок. Река блестит.

Сосед на берегу; он бледен.

"Что ж, - говорит, - я, Саша, беден!..

Все вздор! отец твой не палач!

Проси, мой друг! и рвись, и плачь!"

"Гуляй, бедняк! богатым будешь!"

Хозяин пьяный закричал

И Саше на ухо сказал:

"Соседа, что ли, не забудешь?

Взгрустнулось!., жениха займи!

Не то я... прах тебя возьми!

Гм! понимаешь?.." Дочь вздрогнула,

В испуге на отца взглянула,

В ответ полслова не нашла.

Но тут подруга подошла,

Вся в белом, бойкая, живая,

И, Саше руку пожимая,

Шепнула: "Не круши себя!

Я знаю!., выручу тебя..."

Прищурила глаза лукаво

И села рядом с женихом.

"Как жарко!"

- "Да-с!"

- "Досадно, право!..

Вы танцы любите?"

- "С трудом,

Так-с, малость самую танцую".

- "Зачем же?"

- "Как бы вам сказать...

Ногами вензеля писать

Мне некогда-с! ведь я торгую".

- "Вы курите?"

- "Ни боже мой!

И не к чему-с; расход пустой!"

- "Зимой катаетесь?"

- "Бывает,

На Сырной. Это ничего-с!

Вот, жалко, вздорожал овес!

Конь, знаете, не понимает;

Что жернов, мелет божий дар".

- "Скажите!"

- "Да-с! Вот самовар

В семействе нужен. Не скрываю,

С ребячества привык я к чаю,

Сначала просто пью, потом

Употребляю с молоком;

Не покупать-с: своя корова".

- "Конечно. С молоком здорово...

У вас цепочка недурна".

- "Четыре серебром дана,

По случаю-с".

- "А! вы счастливы!"

- "Цыганки то же говорят,

Талан всё, знаете, сулят...

Все чепуха-с! на груше сливы".

- "Как! вы гадали?"

- "Да-с, гадал.

Я сумасшедшего знавал;

Ах, тот угадывал отлично!

Бывало, дичь несет, несет,

Подчас и слушать неприлично,

Да вдруг такой намек ввернет,

Что просто... на-с! ей-ей, чудесно1

Дар значит! все ему известно!"

- "Нет, не люблю я ворожить!

Иное дело - говорить,

Вот это так. Сама не знаю,

Чуть на минуту умолкаю,

Мне скучно... даже зло берет...

Поговоришь - и все пройдет.

Я надоем и вам ужасно:

Все говорю и говорю,

Болтушка - скажете..."

- "Напрасно!

Чувствительно благодарю!"

Усердной пляской утомленный,

Забившись в угол отдаленный,

Лукич покрикивал сквозь сон:

"Молчать!., покой мне дайте... вон!"

- "Прощайте, батенька, прощайте!"

Жених с улыбкой отвечал

И руку Лукичу пожал.

"Ты что за птица?"

- "Угадайте!"

- "Пожалуй. Помоги мне встать.

Ты кто?"

- "Ваш нареченный зять".

- "Подай свечу... Вот так... не знаю!..

Столяр, что ль? Нет, он не таков..."

- "Я, батенька, Тарас Петров".

- "А! вспомнил, вспомнил! понимаю!

Ну, поцелуй меня... вот так!

А я, ей-богу, не дурак!

И Саша вот... дитя родное...

Мне, значит, жаль... подумал ночь...

И столяры... и все такое...

А ты ведь можешь мне помочь?

На совесть, честно поторгую!

И ты, выходит, чуть сплутую..."

Жених давно за дверью был,

Но все свое Лукич твердил.

13

Восток краснеет. Кровли зданий,

Дождем омытые, блестят.

По небу синему летят

Огнем охваченные ткани

Прозрачно-бледных облаков,

И тихий звон колоколов

Их провожает. Пар волнами

Плывет над сонными домами.

Он влажен. Свежий воздух чист.

Дышать легко. Румяный лист

Трепещет, каплями покрытый.

По улице ручей сердитый

Журчит, доселе не затих.

Меж белых камней мостовых

Вода во впадинах алеет.

Порою ветерок повеет,

И грудь невольно распахнешь,

Цветов и трав дыханье пьешь.

Проснися, божий люд! не рано!

Вот кормит ласточка детей,

Несутся стаи голубей

В поля. Луч солнца из тумана

Уже сквозит, - и божий люд

Прослулея весело на труд.

Столяр сидит с немой тоскою,

Поник кудрявой головою,

И не поет его пила:

Кручина руки отняла.

Халатом стареньким покрытый,

Его братишка как убитый,

Раскинув руки, сладко спит,

И неразлучная игрушка,

Его любимая гремушка,

Без дела под боком лежит.

Дверь настежь, - и вдова вбежала,

С усильем дух перевела,

Руками бойко развела

И вскрикнула: "Не угадала?

Нет, карты, батюшка, не лгут!

Вот твой Лукич-то! вот он, плут!

О-ох, родимые! устала!..

Дай сяду... ох!., терпенья нет!..

Отделали! хорош сосед!"

- "Нельзя ли, матушка, без шуму?

Невесело и без того!"

- "Ну, славно, славно! ничего!

Сиди вот сиднем! думай думу!

А Сашка-то исподтишка

Вот подцепила женишка...

Сейчас с ним у ворот прощалась,

Уж целовалась, целовалась!

Ну-ну! бесстыжие глаза!

Да что ведь, на меня взглянула

И головою не кивнула...

А!., каково? Не чудеса?"

- "Да ладно! мне-то что за дело!",

- "Благодарю! благодарю!

Ну, извини, что надоела

И не у места говорю...

Нет дела! думаешь, не штука?

С тобою матери-то мука:

Девчонкой, дурой проведен!

Понравилась! околдовала!

Вишь роза! где и расцветала!"

И мать с досады вышла вон.

Ей нужды было очень мало,

Что сын невесту потерял,

Да самолюбие страдало:

Сосед, бедняк - и отказал.

Обидно, главная причина!

И оскорбленная вдова

Сердилась на себя, на сына,

На целый свет... Она едва

Кота поленом не убила

За то, что в кухне захватила

Его над чашкою с водой:

Ты, мол, не пей, такой-сякой!

Услышав вечером случайно

У Лукича напев печальный,

Столяр промучился всю ночь.

Кого винить: отца иль дочь,

Решить хотел он и терялся.

Ходил впотьмах по мастерской,

В постелю жесткую кидался

И слушал бури свист и вой,

И блеском молнии порой

Его лоб бледный освещался.

Постелю снова покидал,

Свечу без нужды зажигал.

Теперь сомненья не осталось:

Он Сашу видел из окна;

Толпой гостей окружена,

Средь смеха пьяного, казалось,

Она под нож подведена.

"Ах, Саша, Саша!" - и тоскливо

Глядел он на широкий двор,

Поросший жгучею крапивой,

На кровли, на чужой забор...

И смутно перед ним мелькали

Его прожитые лета

Перенесенные печали,

Безропотная нищета,

О доме, о семье забота,

Работа днем и по ночам,

Труд из-за хлеба, труд до пота,

Едва не с кровью пополам;

Вся горечь жизни обыденной,

Все, что язвит и мучит нас,

Что отравляет жизнь подчас,

Весь воздух, пищу, сон покойный

Все, что давно уж пронеслось,

Закопошилось, поднялось,

Дыханье в горле захватило

И свет туманом позакрыло...

"Эх! пропадай ты, голова!"

- "Куда ты?" - крикнула вдова,

Глазами сына провожая

С крыльца, но сын не отвечал,

Калиткой хлопнул - и пропал.

Пора обеда наступила,

И все нейдет столяр домой,

Кручина молодца сломила,

Ввела в кабак, вином поила,

Поила от роду впервой.

И пел он песни - и смеялась

Толпа гуляк средь кабака,

Пел громко, а змея-тоска

Кольцом холодным обвивалась

Вкруг сердца.

"Ох, не утерплю!"

Сказал детина худощавый

И, скинув с плеч халат дырявый,

Пошел плясать. "Вот так! люблю!"

Зеваки пьяные шумели.

Детина соловьем свистал,

Привскакивал и приседал.

На полках шкалики звенели.

"Нет, пой кто хочет! я устал!"

Столяр с отчаяньем сказал,

Ладонью в лоб себя ударил

И грустный на скамейку сел

И думал думу... Вдруг расправил

Густые кудри и запел.

Пел про туман на синем море

Да про худой талан и горе...

И песнь лилась; певец бледнел,

Казалось, все: тоску разлуки,

И плач любви, и грусти стон

Из сердца с кровью вырвал он

И воплотил в живые звуки...

И каждый звук был полон слез;

То с поражающею силой

Он несся ввысь, все рос и рос,

Как будто с светом, с жизнью милой

Прощался, в небе утопал;

То падал, за сердце хватал

И гас, как светоч, постепенно...

Певец умолк и застонал:

"Ох, душно, братцы!.." - и мгновенно

Рубашки ворот разорвал.

"Вина!"

Сиделец засмеялся:

Клади, мол, денежки-то нам.

"А в долг?"

- "Проваливай!"

- "Отдам!"

- "Спасибо! эк он разгулялся!"

- "Проклятый! на вот казакин!"

Но вдруг картина изменилась;

В слезах и бледная, явилась

Мать столяра. "Й ты мне сын?

Святитель! Николай-угодник!

Да где я?.. Ох! под сердцем жжет!

Шла мимо... с рынка... сын поет!..

Все Сашка!.. Так!., сосед-разбойник!

И запил! Ах, дурак, дурак!"

Сын стиснул поднятый кулак...

"Ха-ха! доходит до расправы!

Сказал детина худощавый.

К чертям старуху! проучи!"

Столяр схватил его: "Молчи!"

И грянул об нол. "Стой, ребята!

Связать его! позвать солдата!

Сиделец крикнул. - Вот он, друг!"

И в молодца впились шесть рук.

Но молодец сверкнул глазами,

Тряхнул могучими плечами,

И все рассыпались. Вдова

Перепугалась. "Голова!

Перекрестись! Ну, что ты? Стыдно!

Опомнись! с улицы вон видно!

Эх, сокол, сокол! как теперь

Из этой пропасти за дверь

Ты выйдешь? А? Побойся бога!

Ты пропадешь!.."

- "Туда дорога!"

- "Я знаю, знаю, отчего

Ты выпил! Ну и ничего...

Я мать... Мне, думаешь, отрада?

Ну, брось! забудь! так, стало, надо?

Знать, не судьба твоя!.."

- "Забудь,

Да нож-то, нож-то прямо в грудь

Засел!.. Оставь меня, родная!"

- "Пойдем, голубчик мой, пойдем!

Братишка плачет, отперт дом...

Все пусто... да! и мастерская...

Топор там... все... ну, пошалил...

Ты вспомни, как отец-то жил!

Что завещал-то!.. Власть не наша!

Перенеси!"

- "Ах, Саша, Саша!

Навек пропали мы шутя!"

Столяр заплакал, как дитя.

14

Со дня помолвки изменился

Невесты скромный уголок:

В нем с утра до ночи теснился

Веселых девушек кружок.

Их занимало на досуге

Шитье приданого подруге,

Мелькнувший мимо пешеход,

Под вечер песни у ворот,

Порою снов истолкованье,

В саду горелки и гулянье;

Но вечеринок блеск и шум

Сильнее занимал их ум.

Две скрипки, в доме освещенье,

От стука крепких каблуков

Дрожанье стульев и столов,

Смех молодцов, их объясненье:

Насчет того-с... мое почтенье...

Горячих поцелуев звук,

Украдкою пожатье рук

Вот вечеринка; остальное

Не новость: сборище ночное,

Под окнами толпа зевак,

В окрестном мраке лай собак.

Отцу суровому послушна,

Всегда задумчива, тиха,

Свою печаль от жениха

Таила Саша. Равнодушна

В толпе подруг она была;

Порой казалась весела,

Шутить, смеяться начинала,

Но вдруг, средь смеха, умолкала

И уходила в сад, - и там,

В зеленой чаще, одиноко

Садилась на скамье широкой

И накопившимся слезам

Давала волю...

"Слава богу! - Отец невесты рассуждал.

Теперь на ровную дорогу

Я выйду: зятя отыскал...

Ие столяру чета! Он, верно,

Поможет тестю... Вот что скверно

Никак приданым не собьюсь!

Беда, к примеру! смерть боюсь!

Что, если свадьба разойдется?

Черт знает, просто сбился с ног!

Навязываю дом в залог

И тут заем не удается!

Не скажут прямо: деньги есть

Не про твою, к примеру, честь;

Помучат болтовней, расспросом,

На что, мол, - и отправят с носом:

Свои-де нужды, извини...

Вот богачи-то! вот они!

Вот правда!.. Или попытаться

Пойти к Скобееву? Ведь жид!

Просить не стоит... и сердит...

Да бог с ним! Мне равно шататься!

Уж занимать не миновать,

Глядишь, уважит, - как узнать?"

И через час, проситель скромный,

Он у Скобеева в приемной

Ждал милости. Лакея нет,

Налево двери кабинет,

Там разговор.

"Так все готово?"

Звучал густой хозяйский бас

(Лукич узнал его зараз).

"Да, мне дано честное слово,

Разбитый голос отвечал.

Вчера и ныне хлопотал

В комиссии".

- "А! вы оттуда...

Прекрасно! стало, наш подряд..."

"Все подвигается покуда;

Подмазать надо, говорят.

Вы как? не прочь?"

- "Весьма приятно!

На вещи цену-то того...

Вы понимаете?"

- "Понятно.

Да не опасно ль?"

- "Ничего!

А по бумагам безусловно

В подряде вы: я под судом".

- "Как, ваше дело в уголовной?"

- "Пустяк! конечно, под сукном...

Жаль, нет войны! подряды мелки,

От мира мало нам добра!"

- "Ну, грех сказать!"

- "Все вздор! безделки!

Нет, батюшка, не та пора!

Там видишь груды серебра!

Бывало, сердце разгорится...

Эх, мол, равно! Господь простит1

И хватишь смело, - ну в сыт:

Сундук трещит, как говорится!"

Лукич затылок почесал

И долго головой качал;

Ну, хороши, мол!

"Вы к обеду

Ко мне?" - Скобеев забасил

И гостю авери отворил.

"Не знаю... может быть, приеду",

В раздумье бородач сказал.

Скобеев громко засвистал.

Едва свист барина раздался,

Худой и бледный казачок

Вбежал, в испуге заметался

И гостю лысому помог

Надеть шинель.

"Зачем явился? - Скобеев Лукича спросил,

В карманы руки заложил

И в мягком кресле развалился.

Эй! Васька! трубку1 Ну, вачем?"

- "Что, сударь, обнищал совсем!

Просватал дочь, нужна помога,

Целковых эдак сто взаем,

Я заложил бы вам свой дом,

Не откажите, ради бога!"

- "Просватал дочь... А что она,

Молоденькая? не дурна?"

Румяный барин улыбнулся,

Прищурился и потянулся.

"Вы всё изволите шутить...

Тут горе! смею доложить".

- "Да врешь! Когда ваш брат горюет?

Привык к безделью, пьет вино

Да ест и спит или плутует,

И только. Знаю вас давно!"

- "Все люди грешные, конечно...

Я заплачу вам через год;

Проценты вычтите вперед,

Ей-ей, вас не забуду вечно!"

- "Пожалуй, почему не так.

Ты мне заслужишь, я надеюсь..."

- "Последних сил не пожалею-с!

Вот благодетель!"

- "Вот дурак!

Ха-ха! Я с кулаками

Не связываюсь никогда!"

Лукич остолбенел...

"Да, да!

Мы, значит, черви неред вами,

И нас, как плюнуть, раздавить...

Эхма!"

- "Поменьше говорить!"

Старик взбесился:

"Ваша воля!

Прикажете, мы замолчим.

Мы что за люди? Наша доля

Терпеть. На атом и стоим".

- "Не притворяйся сиротою:

Меня не скоро проведешь!"

- "Куда мие с глупой головою

Вас проводить? Тут не найдешь,

К примеру, слова... Вы богаты,

Вы барин, честная душа,

Я плут, на сюртуке заплаты

И в кошельке-то ни гроша,

Куда иве!.. Стало, не дадите?"

- "Не разживешься, признаюсь".

- "Я и за это поклонюсь.

Благодарю вас! извините,

Что беспокоил".

- "Краснобай!

Ну, ну! не кланяйся, ступай!

А ты мошенник, старичина!

Тварь хитрая!"

- "Благодарю,

За рысака-то вам дарю,

Раздайте нищим".

- "Вон, скотина!"

- "Испортишь кровь. Ну, что кричать!

Ведь лекаря придется звать..."

Скобеев бранью разразился:

"Эй, люди! в кнутья наглеца!.."

Старик с широкого крыльца

Сходил себе, не торопился;

Не скоро дворня собралась

И перебитой разошлась.

Дул сильный ветер. Дождик лился.

Согнувшись, в обуви худой,

Старик печально шел домой.

На перекрестке он столкнулся

С торговкой, что-то проворчал,

Посторонился, поскользнулся

И чуть средь лужи не упал.

Старуха, шамкая, сказала:

"Хренку, родимый, не возьмешь?"

- "Ну, ну! проваливай! пристала!

Без хрену горько невтерпеж..."

Меж тем по улице широкой,

Под ливнем, гнали в путь далекой

В халатах серого сукна

Толпу преступников. Она

Шла медленно, звеня цепями;

Конвой с примкнутыми штыками

Ее угрюмо окружал,

И барабан не умолкал.

"Пошел народец на работку!

Лукич подумал. - Да, ступай...

Поройся там, руды в охотку

И не в охотку покопай...

Есть грош, достать на подаянье...

Поди, Скобеевы живут,

Их в кандалы не закуют,

Не отдадут на покаянье...

Ну, вот тебе и взял взаем!

Постой! постой!., ведь этот дом

Купца Пучкова... Э, почтенный!

Я про тебя и позабыл!

Пучков... да! я ему служил:

Святоша, человек смиренный...

Гм... мастер, нечего сказать,

Горячий уголь загребать

Чужой рукой!"

15

Угрюм и прочен

Пучкова дом. На кровле тес

Зеленой плесенью порос.

Железом накрест заколочен

Закрытый ставень кладовой.

Косматый сторож, пес цепной,

Лежит в конуре у забора,

Амбары в стороне стоят,

Их двери крепкие от вора

Замки тяжелые хранят.

Безлюдно в комнатах просторных

(Хозяин не имел детей

И редко принимал гостей),

Висят картинки в рамках черных,

Пыль на полах и по столам,

И паутина по углам.

Но спальня с желтыми стенами

Светла, опрятно убрана,

Весь угол занят образами,

Лампадка вечно зажжена,

Кровать накрыта простынею,

И полон шкап церковных книг;

Иных терпеть не мог старик

И называл их чепухою,

Потехой праздных болтунов,

Соблазном молодых голов.

В суровой школе горькой нужды

Пучков с ребячества окреп.

Его отец был стар и слеп,

И сын, изнеженности чуждый,

Переносил мороз и зной,

Шатаясь по миру с сумой.

Порой калекой притворялся,

За крендель колесом катался

И на кресте всегда берег

С казной холстинный кошелек.

Один купец, старик бездетный,

Полубольной и безответный,

Его за бойкость полюбил,

Одел и в лавку посадил.

Приемыш рос, добру учился,

Поклонен, расторопен, тих,

За делом в лавке не ленился,

А ночью Жития святых

Читал хозяину от скуки.

Святых мужей слова и муки

Всё помнил, но из чудных строк,

Увы, урока не извлек!

Читал, читал - и за услугу

Купца ограбил наконец.

Не вынес бедный мой купец:

И пил, и плакал, спился с кругу,

И ночью, пьяный и больной,

Застыл средь улицы зимой.

Чужого золота наследник,

Пучков себя не уронил.

Глядел смиренником и был

О чести строгой проповедник.

Не кушал рыбы по постам,

Молился долго по ночам,

На церковь подавал грошами,

Перед нетленными мощами

Большие свечи зажигал,

Но плутовства не покидал.

И странно! плут не лицемерил:

Он искренно в святыню верил.

Да! совесть надо очищать!

Что делать! страшно умирать!

Пучков об аде начитался...

И как же он чертей боялся!

На полчаса вздремнуть не мог,

Три раза "Да воскреснет бог"

Не повторив. Теперь, угрюмый,

В очвках, псалтырь читал, он вслух,

Но враг добра, лукавый дух,

Мутил его святые думы

И вдруг - с духовной высоты

На рынок, полный суеты,

Их низводил.

Лукич явился.

Перед Пучковым извинился:

Я, мол, читать вам помешал

И пол вот грязью замарал...

Хозяин поглядел пытливо

На гостя, поднялся лениво,

Бумажкой книгу заложил,

Зевнул, молитву сотворил

И отвечал: "Да, дождь сегодня,

Все хорошо: все власть господня...

Ты здешний?"

- "Здешний мещанин.

Не угадали?.. Карп Лукин".

И речь повел он стороною:

Я, мол, известен вам давно,

И позабыть меня грешно:

Служил, как надобно... Нуждою

Теперь убит. Имею дочь...

И рассказал Лукич, в чем дело.

"Гм... жаль, что не могу помочь!

Мое богатство улетело,

Как дым в трубу. Все разошлось

По добрым людям. Да авосъ

Промаюсь... Стар... гляжу в могилу...

И время! господи помилуй!".

- "Нельзя ли, сударь, пожалеть?

Вы сомневаетесь, известно...

Вот образ - заплачу вам честно!

Без покаянья умереть,

Коли солгу!"

- "Зачем божиться?"

- "Да тошно! Кажется, готов

Сквозь землю лучше провалиться,

Чем эдак вот из пустяков

Просить и мучиться напрасно!"

- "Ох, милый, верить-,го опасно!"

И тонко намекнул купец:

Обман, мол, всюду; всяк - хитрец)

Наскажет много, правды мало...

Да! время тяжкое настало!

Не мудрено взаем-то дать,

Но каково-то получать!

Напрасно телом и душою

Лукич божился, умолял,

В заклад домишко предлагал...

Кремень-купец махнул рукою:

"Эх, ну тебя! заклад не тот!

Твой дом не каменный! нейдет!"

- "Несытая твоя утроба!

Ну, стало, голову мне снять

И под заклад тебе отдать?

Ведь ты вот-вот под крышку гроба!..

Кому казну-то ты копишь?"

- "Опомнись, с кем ты говоришь?"

- "С тобою, старый пес! с тобою!

Ты вместе воровал со мною!

Клади мне денежки на стол!

Делись! я вот зачем пришел!"

- "И ты мне мог? и ты мне смеешь!.."

- "Кто? я-то?.. Ты не подходи!

И в грех, к примеру, не вводи,

Убью! вот тут и околеешь!"

Пучков оцепенел. Немой,

Стоял он с поднятой рукой;

Огнем глаза его сверкали,

И губы синие дрожали.

Лукич захохотал. "Ну что ж,

Ударь, попробуй! Что ж не бьешь?"

- "Вон, изверг!"

- "Не бранись со мною1

Я выйду честью! Не шуми!

Не то я... прах тебя возьми!..

Не стоишь, правда... Бог с тобою".

Пучков стонал. Он гадок был:

Бессильный гнев его душил.

"Прощай! садись опять за книги,

Копи казну, надень вериги,

Все, значит, о душе печаль...

А жаль тебя! ей-богу, жаль!"

"Нет, не дождаться мне помоги!

Грустил дорогою бедняк.

Не верят мне. Я - голь! кулак!

Вот и ходи, считай пороги,

И гнись, и гибни ни за что.

На то, мол, голь! кулак на то!

Гм... да! упрек-то ведь забавный!

Эх ты, народец православный!

Не честь тебе лежачих бить,

Без шапки сильных обходить!

Кулак... да мало ль их на свете?

Кулак катается в карете,

Из грязи да в князья ползет

И кровь из бедняка сосет...

Кулак во фраке, в полушубке,

И с золотым шитьем, и в юбке,

Где и не думаешь, - он тут!

Не мелочь, не грошовый плут,

Не нам чета, - поднимет плечи,

Прикрикнет - не найдешь и речи,

Рубашку снимет, - всё молчи!

Господь суди вас, палачи!

А ты, к примеру, в горькой доле

На грош обманешь поневоле

Тебя согнут в бараний рог:

Бранят, и бьют-то, и смеются...

Набей карманы, - видит бог,

В приятели все назовутся!

Будь вором - скажут: не порок!

Вот гадость! тьфу!"

И шаг широкий

Старик с досады ускорил.

Но вдруг его остановил

Стук рамы. Смотрит - дом высокий,

С кудрявым вензелем балкон

Густой сиренью окружен.

Заклятый враг ученых споров,

Его жилец, профессор Зоров,

С сигарой под окном стоял

И старика рукою звал.

16

Ученой бурсы отпечаток

Невольно Зоров сохранил:

Знал букву, глубже не ходил.

Был в разговорах прост и краток

И словом "вот" их украшал;

Без нужды кашлял. Бог создал

Его не злым, но... впрочем - мимо:

Подчас молчать необходимо...

Деньжонки славно наживал.

Лукич был встречен благосклонно,

Обласкан - и не мудрено:

У старика, тому давно,

Мальчишка, труженик бессонный,

Путь тяжкий Зоров начинал

Латынью ум свой притуплял.

Плоды науки не пропали,

Бедняк Лукич дивился им.

Мальчишка вырос. Перед ним

Теперь просители стояли:

Священник, старичок больной

И дьякон тучный и рябой.

Священник кланялся. С досадой

Ученый муж рукой махал:

"Ваш сын дурак! Вот и пропал...

И выгнали... хм... так и надо:

Зазнался".

Священник

В чем же? ради бога,

Скажите! Он из лучших был.

Профессор

А вот: воротнички носил

Да возражений делал много

Наставникам: я, мол, умен,

В журналы, в чтенье погружен,

Исчерпал мудрость всю!..

Священник хочет возразить.

Молчите!

Заметили, - он ничего,

Всё то ж! Понизили его!..

Священник снова хочет возразить.

Хм... погодите! погодите!..

Понизили по спискам, - он, того,

Ученьем занялся небрежно...

Ну вот, за это исключен!

Священник

Он молод. Он был оскорблен...

Сперва учился он прилежно.

Профессор

По нас хоть звезды он хватай!

Будь скромен! Нос не подымай!

Он кто? Воспитанник духовный

Вот помни! Бойкость не нужна!

А светскость вздор, - она вредна!

Сказал наставник - безусловно

И верь! Вы думаете как?

На это власть!

Священник

Известно, так.

Прошу вас, сжальтесь! Два-три слова

Сказать вам стоит - примут снова...

Позвольте мне наедине

Вам объяснить.

Профессор

Не время мне!

А впрочем, если вы хотите,

Пожалуй... вот сюда подите.

И за ученым мужем вслед

Вошел проситель в кабинет.

О чем они там толковала,

Одни немые стены знали.

Дверь отворилась наконец;

Священник просто был мертвец,

Так бледен! "Вы побойтесь бога...

Я б больше... бедность... негде взять...

- "Хм... Полно, полно толковать!"

Ученый муж заметил строго.

Несчастный поп махнул рукой

И дверь захлопнул за собой

С проклятьем. Зоров улыбнулся:

"Хорош! А поп!.. Что нужно Вам?"

И к дьякону он обернулся.

"Да вот-с, по разным клеветам,

Мой сын... заметило начальство,

Что якобы он любит пьянство..."

- "Дубков?"

- "Да-с".

- "Знаю я его!

Исключат. Больше ничего".

- "За что же? Может быть, ошибкой,

Не то что выпил, пошалил..."

И речь проситель изменил

Так странно, что Лукич с улыбкой

Подумал: "Круто своротил!

Хитер!"

- "Я слышал стороною,

Что вы нуждаетесь в коне...

Так все равно-с. Позвольте мне...

Продам охотно". И с божбою

Плечистый дьякон уверял:

"Конь добрый! я на нем пахал!"

- "Взглянуть, пожалуй, не мешает.

Вы приведите-ка его...

Не норовист он?"

- "Ничего.

Узду, случается, скидает:

Известно, наши батраки

Лентяи или дураки,

Какой присмотр!"

- "Хм... внаю, 8наю!

Пусть поисправится ваш сын.

Вы вот что, я предупреждаю,

Ведь я зависим... не один...

Тут нужно..."

- "Как же-с! Понимаю!"

И тучный дьякон вышел вон,

Отдав почтительный поклон.

Профессор

Ну что, Лукич, не надоело

Стоять да слушать? Извини...

Лукич

Помилуйте!

Профессор

Вот мы одни...

Садись.

Лукич

(садится)

Вы звали. Верно, дело...

Профессор

Хм... я коня хотел купить,

Раздумал. Надо погодить.

Лукич

(лукаво улыбаясь)

Так-с.

Профессор

Хорошо ли поживаешь?

Лукич

По-старому-с! и так и сяк.

Профессор

Ну, а, бывает, выпиваешь?

Лукич

Ни капли! что я за дурак!

Да как живете вы отлично!

Полы под лаком, хоть глядись,

Диваны, кресла...

Профессор

(смеется)

Хм!.. Прилично...

Нельзя, деньжонки завелись!

Лукич

(вздыхая)

Да-с! Вы попали на дорогу.

И правда, что ученье свет:

Поит и кормит... Я вот сед,

И все дурак!.. Беда, ей-богу,

Тут бедность...

Профессор

Ты бы мне сказал.

Ты знаешь, я не скуп; я б дал.

Лукич

Сказал бы, сударь... как-то стыдно!

Профессор

Хм!., вот пустяк! забыл ты, видно,

Как у тебя я в доме жил,

Уроки-то в саду учил!

Лукич

(смотрит на диплом профессора)

Я все гляжу, спросить не смею,

На этот лист... вот-с на стене...

Профессор

(самодовольно Имеется)

Прочти.

Лукич

Нет, сударь, не сумею.

Написано-то не при мне...

Професссор

Вот слушай:

(встает и читает)

Ecclesiasticae Academiae conventus pro potestate sibi

concessa Dominum Zorov Magistrum sanctiorum huma

niorumque litterarum solenni hoc diplomate declarat ho

noremque ei ac privilegia concessa, decrevisse ac contulisse

publice testatur1.

Понял?

Лукич

(с улыбкою почесывая ватылок)

Хоть бы слово!

Кого господь-то умудрит!

Гм!.. диво! Вижу, в рамке новой

С большой печатью лист висит

И только. Правда что наука!

Профессор

(смеется)

Вот то-то! В ней-то вся и штука!

Лукич

(переминаясь)

А что бы вас я попросил...

И тут старик заговорил

О свадьбе Саши, о заеме,

О закладной на дом, о доме,

И на лице своем потом

Горячий пот отер платком,

Вздохнул в низко поклонился.

Ученый муж не отвечал,

В раздумье медленно шагал

И кашлял, - вдруг остановился.

"Ты вот что, ты отдашь мне в срок?"

- "Не выйдя я за ваш порог!.."

- "Изволь1 сегодня я расстроен,

Дел пропасть..."

- "Значит, до утра?

Так я в надежде".

- "Будь покоен!

Я дам".

"А! сын пономаря!..

Из грязи вышел, - не забылся!"

Лукич подумал - и простился.

1 Общее собрание Духовной академии на основании предостав

ленного ей права господина Зорова объявляет при посредстве нас

тоящего торжественного диплома магистром духовных и светских

наук и свидетельствует, что публично назначило и предоставило

ему это почетное звание и присущие ему привилегии (лат.). - Ред.

17

Все решено. Осталась ночь.

Заря над лесом догорала,

По желтым жнявьям тень бежала.

Увы! намученная дочь

День свадьбы грустно ожидала,

В последний раз теперь рыдала

В объятьях матери, - и мать

Ее не смела утешать.

Они друг друга понимали,

Что впереди, о том молчали,

А горе прожитых годов

Так было живо, что без слов

Душа рвалась и в муках ныла.

Но эти муки дочь таила,

Нема с отцом своим была,

Меж ними пропасть вдруг легла

И Сашу навек отделила

От старика... И тем больней

Была тоска последних дней,

Тяжело ряд ночей бессонных,

Невестой в пытке проведенных?..

И вот пир свадебный умолк.

Утих о нем соседей толк,

Угомонились пересуды,

Средь улиц гости не поют,

Не пляшут и в домах посуды

Под песни пьяные не бьют.

Арина вдруг осиротела.

Грустит за делом и без дела,

Чуть скрипнет дверь - она вздрогнет,

И слушает, и Сашу ждет.

Без Саши горенка скучнее,

И время кажется длиннее,

И кот невесел: спит в углу,

Не поиграет на полу

Клубком старушки. Чуть смеркает,

Она калитку запирает

И с робостью обходит двор

Не притаился ли где вор,

И мужа ждет, и спицам снова

В ее руках покоя нет...

Едва покажется рассвет,

Работа прежняя готова;

Старушке не с кем говорить,

Тоски и грусти разделить:

Речь мужа, как всегда, сурова...

Но Саша бледная прядет,

Арина так и обовьет

Ее руками. "Ах, родная!

Здорова ли? Присядь, присядь!

Здорова ль? - повторяет мать,

С улыбкой слезы утирая.

Легко ль! неделю не была!

Уж я тебя ждала, ждала!

Ну, как живешь?" И осторожно

О всякой мелочи ничтожной

Ее расспросит. "Ты смотри,

Ты не таись, мол, говори...

Все хорошо? Ну, слава богу!"

И в лавочку через дорогу

С копейкой трудовой спешит

И Сашу чаем угостит.

Свой сад старушка позабыла:

Мать столяра ей досадила

Упреком, бранью каждый день

Через изломанный плетень:

"Здорово, друг! В саду гуляешь?

Хозяйка? Яблоки считаешь?

Ты не пускай к нам кур на двор,

Поймаю - прямо под топор!"

Арина головой качала

И ничего не отвечала.

Она незла, мол... это так;

Всему причина - Сашин брак.

Лукич на рынке ежедневно

Встречался с зятем. Всякий вздор

Входил в их длинный разговор,

Оканчиваясь непременно

Разумным толком о делах;

О доброте хлебов в полях,

О том, что мужички умнеют,

Не так легко в обман идут,

Что краснорядцы богатеют:

За рубль по гривне отдают...

Лукич смеялся: "Просто - чудо!

Глупа ты, матушна Москва!

Всем веришь!" - "Этим и жива.

Не ошибется... А не худо]

Того-с..." - зять добрый замечал

И тестя к чаю приглашал.

"Он, видно, мне не доверяет,

Тесть думал. - Право, не поймешь...

И чаем вдоволь угощает,

И льстит, - а толку ни на грош.

Я говорю, к примеру, буду

Тебе в торговле помогать,

Чужих равно, мол, нанимать...

"Извольте-с! Я вас не забуду,

У нас торговый оборот

Зимою-с... вот зима придет".

Посмотрим, как зима настанет...

Ну, если он меня обманет

И я останусь в дураках,

Без дома, с сумкой на плечах?

За что же так? Дитя родное

Принудил. Сам теперь в долгу...

Нет, это чересчур! пустое!

Нельзя! и думать не могу!"

18

Настала осень. Скучен город.

Дожди, туманы, резкий холод,

Ночь черная и серый день

И по нужде покинуть лень

Свой теплый угол. Вечерами

Вороны, галки над садами

Кричат, сбираясь на ночлег.

Порой нежданный, мокрый снег

Кружится, кровли покрывает,

К лицу и платью пристает,

И снова мелкий дождь пойдет,

И ветер свистом досаждает.

Куда ни глянешь - ручейки

Да грязь и лужи. Окна плачут,

И, морщась, пешеходы прячут

Свои носы в воротники.

Лукич с досадой молчаливой

Поглядывал нетерпеливо

На небо, снега поджидал

И непогоду пртжлинал.

На рынке нечем поживиться;

Дороги плохи, нет крестьян;

Ходи, глотай сырой туман,

Пришлось хоть воздухом кормиться!

Назло кулак-молокосое

Над ним трунит: "Повесил нос!

Неволя по грязи шататься!

Не молод, время отдохнуть

И честным промыслом заняться!

Сидел бы с чашкой где-нибудь..."

Сюртук в дырах, сквозь крышу пьется,

В окошки дует, печь худа,

На что ни взглянешь - сердце рвется,

Хоть умереть, так не беда!

Дождь каплет. Темными клоками,

Редея, облака летят.

Вороны на плетне сидят

Так мокры, жалки! Под ногами

Листы поблеклые шумят.

Сад тих. Деревья почернели;

Стыдясь невольно наготы,

В тумане прячутся кусты;

Грачей пустые колыбели

Качает ветер, и мертва

К земле припавшая трава.

Лукич стоит под старой ивой.

В руке топор, в глазах печаль.

Пришлось бедняге иа топливо

Рубить деревья, - крепко жаль,

Да надо; всё дровам замена,

Их в целом доме ни полена...

И засучил он рукава.

Что ж выбрать? Эти дерева

Своей рукой отец покойный

Ему на память посадил;

Под этой ивой он любил

Вздремнуть на травке в полдень знойный...

"Эхма! нужда. Топор стучит,

С плетня вороны улетают,

А щепки воздух рассекают,

И ива, падая, скрипжг.

Старушка печку затопила,

Лукич на конике прилег.

"О чем грустишь?" - жена спросила.

- "Так, что-то мочи нет, продрог".

- "Что зять-то? Как?"

- "Смотри за щами,

В мужское дело не входи!"

- "О-ох, не ошибись гляди!

Дом заложил... что будет с нами,

Когда не выкупим?"

- "Опять!

Нельзя, к примеру, помолчать?"

Дверь отворилась, и горбатый,

В халате, с палкой суковатой,

Длиннобородый мужичок

Сказал с поклоном: "Встань, дружок!

Хозяин умный, тороватый!

Явился гость, - и ты не рад,

И я, сокол, не виноват".

- "Мы погодя побалагурим.

Ты кто? Зачем?"

- "Да встань-ка, встань!

Не погоняй! кнута не любим...

Теперь - подушное достань".

- "Ты, знать, от старосты? Рассыльный?"

- "Узнал, сударик мой, узнал!"

- "Присядь: ты, кажется, устал...

Ну, что сегодня?.. Ветер сильный?..

Я, знаешь, все в избе сижу,

На двор, к примеру, не хожу,

Нога болит".

- "Хе-хе! проказник!

Испил воды на светлый праздник,

Болит с похмелья голова...

Хитер на красные слова!"

- "Чего! ей-ей, болит! без шуток!

Вот видишь!.. Ох!., не наступлю!"

- "Хе-хе! сударик мой, люблю!

Нужда горька без прибауток...

Достань-ка деньги-то, родной.

Ин - к старосте пойдем со мной".

- "Да я бы рад! недуг проклятый!

Как быть?"

- "Подушное платить!

Я вот, сударик, сам девятый,

Живу - плачу!., не стать тужить.

Шесть душ детей, жена седьмая,

Да я с горбом... Пойдем, пойдем!

Какая там нога больная!"

- "Скажи, что дома не застал,

Из города, мол, отлучился..."

И в кошельке Лукич порылся,

Последний гривенник достал.

"Хе-хе, сударик1 маловато!"

- "Ей-богу, больше гроша нет!"

- "Ну, за тобою, дело свято...

Прощай покудова, мой свет!"

"Теперь на хлеб добудь, где знаешь!

Лукич подумал - и вздохнул,

И кошелек на стол швырнул.

Не рад хромать, да захромаешь!

Попробуй-ка пожить вот так...

А ведь кричат: кулак! кулак!.."

19

Вот и зима. Трещат морозы.

На солнце искрится снежок.

Пошли с товарами обозы

По Руси вдоль и поперек.

Ползет, скрипит дубовый полоз,

Река ли, степь ли - нет нужды:

Везде проложатся следы!

На мужичке белеет волос,

Но весел он, идет - кряхтит,

Казну на холоде копит.

Кому путек, кому дорога

Арине дома дела много!

Вставая с раннею зарей,

Она ходила за водой;

Порой белье чужое мыла:

Дескать, работа не порок,

Все будет хлебушка кусок;

Порою и дрова рубила,

Когда Лукич на печке спал,

Похмелье храпом выгонял;

От стужи кашляла, терпела

И напоследок заболела.

Лежит неделю - легче нет;

Уста спеклись, все тело ноет;

Едва глаза она закроет,

Живьем из мрака прежних лет

Встают забытые виденья...

Вот вспомнилась с грозою ночь:

В густом саду шумят деревья,

Из теплой колыбели дочь

Головку в страхе поднимает

И громко плачет и дрожит,

А муж неистово кричит

И стул, шатаясь, разбивает...

Вдруг тихо. Вот ее сынок,

Малютка, убранный цветами,

Покоится под образами;

Блестит в лампаде огонек,

В углу кадильница дымится,

Стол белой скатертью накрыт,

Под кисеей младенец спит,

Она от ветра шевелится,

А солнце в горенку глядит,

На трупе весело играя...

И мечется в жару больная;

В ушах звенит, в глазах темно,

Из глаз ручьями слезы льются,

Меж тем как с улицы в окно

К ней звуки музыки несутся,

Там, свадьбу празднуя, идет

С разгульным криком пьяный сброд...

В борьбе с мучительным недугом,

Смотря бессмысленно кругом,

Старушка встанет, и потом,

Вся потрясенная испугом,

Со стоном снова упадет

И дочь в беспамятстве зовет.

Лукич измучился с больною:

Сам кой-как печку затоплял

И непривычною рукою

Себе обед приготовлял.

Спешил на рынок, с рынка снова

Жену проведать приходил,

Малиной теплою поил:

Вспотеешь, будешь, мол, здорова,

И снова дом свой покидал,

Куска насущного искал.

Вот входит Саша. Мать больная,

Кряхтя, ей делает упрек:

"Ты редко ходишь, мой дружок!

Я умираю, дорогая...

Ох, тошно! так и давит грудь!

Хоть бы на солнышко взглянуть,

Все снег да снег!.."

- "Я к вам хотела

Вчера прийти, да то дела,

То гости..." Саша солгала:

Свекровь ей просто не велела,

Не приказал и муж: авось

Еще, мол, свидишься небось!

Старушка ложь подозревала,

По голосу ее узнала,

А голос Саши грустен был!

"Дитя мое, я... бог судил...

Дай руку!., дай, моя родная!

Так... крепче жми!.. Ну, вот теперь

Легко..." И плакала больная;

Рыдала дочь. Без шума в дверь

Входила смерть.

Был темный вечер.

Порывистый, холодный ветер

В трубе печально завывал.

Лукич встревоженный стоял

У ног Арины. Дочь глядела

На умирающую мать

И все сильней, сильней бледнела.

Старушка стала умолкать

И постепенно холодела,

И содроганья ног и рук,

Последний знак тяжелых мук,

Ослабевали. Вдруг, рыдая,

Упала на колени дочь:

"Благослови меня, родная!"

- "Отец твой... нищий... ты помочь

Ему... наш дом..." - и речь осталась

Неконченой, - в тихий стон

Сменял слова. Но вот и он

Умолк. Развязка приближалась.

В тоске подъятая рука,

Как плеть, упала. Грудь слегка

Приподнялась и опустилась,

Дыханье реже становилось,

Взор неподвижный угасал,

По телу трепет пробежал,

И стихло все... Не умолкал

Лишь бури вой.

"Один остался!

Один, как перст!" - Лукич сказал,

Закрыл лицо - и зарыдал.

Уснуло доброе созданье!

Жизнь кончена. И как она

Была печальна и бедна!

Стряпня и вечное вязанье,

Забота в доме приглядеть

Да с голоду не умереть,

На пьянство мужа тайный ропот,

Порой побои от него.

Про быт чужой несмелый шепот

Да слезы... больше ничего!

И эта мелочь мозг сушила

И человека в гроб свела!

Страшна ты, роковая сила

Нужды и мелочного зла!

Как гром, ты не убьешь мгновенно,

Войдешь ты - пол не заскрипит,

А душишь, душишь постепенно,

Покуда жертва захрапит!

С рассветом буря замолчала,

Арина на столе лежала.

В лампаде огонек сиял;

Он как-то странно освещал

Лицо покойницы-старушки,

И неподвижной, и немой,

И белые углы подувши,

Прижатой мертвой головой.

Убитый горем и тоскою,

Перед иконою святою

Лукич всю ночь псалтырь читал.

Уныл и тих его был голос;

От страха жесткий черный волос

На голове не раз вставал.

Казалось, строго и сурово

Глядела бледная жена;

Раба доселе, с жизнью новой

Вдруг изменилася она,

Свою печаль припоминала

И мужу казнью угрожала...

Старик внимательно читал

И ничего не понимал.

Все буквы, мнилось, оживали,

Плясали, разбегались вдруг...

При обороте издавали

Листы какой-то чудный звук...

Меж тем соседки понемногу

Набились в горенку. Одне

Вздыхали и молились богу,

Другие в грустной тишине

С тяжелой думою стояли

Иль об усопшей толковали,

Что вот-де каковы дела

Жила, жила - да умерла!

Мать столяра в углу стояла,

С кумой любимою шептала:

"Ведь на покойнице платок,

Что тряпка... аи да муженек!

Убрал жену, кулак проклятый!

О платье и не говорю

Я вчуже от стыда горю:

С заплатой, кажется, с заплатой!..

А дочь слезинки не прольет...

Вот срам-то! инда зло берет!

Ах, я тебе и не сказала!

Она за сына моего

Хотела выйти... каково?

Да я-то шиш ей показала!

И мать-то, помянуть не тем,

Глупа была, глупа совсем!"

Соседки вышли. Стал совета

Отец у дочери просить:

"Ну, Саша! мать вот не отпета,

Где деньги? чем мне хоронить?"

- "Мой муж поможет. Попросите

Здесь посидеть кого-нибудь

И вслед за мною приходите".

- "Да! надо, надо шею гнуть!

И поделом мне! ох, как стою!"

И крепко жилистой рукою,

Остановя на трупе взор,

Свой бледный лоб старик потер.

20

Румян, плечист, причесан гладко,

Тарас Петрович за тетрадкой

В рубашке розовой сидел,

На цифры барышей глядел

И улыбался. Под рукою

Сияли проволоки счет;

Зеленый плющ над головою

Висел с окна. Полна забот,

За чаем Саша хлопотала;

Пел песни светлый самовар;

В лежанке загребенный жар

Краснел; струей перебегало

По углям полымя. И вдруг

Часы издали странный звук,

Шипели долго и лениво.

И, с пятнышками вместо глаз,

Кукушка серая тоскливо

Прокуковала восемь раз.

Лукич вошел, - и сердце сжалось

У Саши. Жалок был отец!

Оборван, бледен... грусть, казалось,

Его убила наконец.

Едва старик перекрестилсяt

Румяный зять его вскочил

И сожаленье изъявил.

Что доброй тещи он лишился:

Мне, мол, жена передала...

Святая женщина была!

"Вот надо справить погребенье...

Нет гроба... сделай одолженье

Дай помочь!"

- "От добра не прочь2

Зачем родному не помочь?..

Гм!.. жаль! я думаю - простуда?"

- "Бог знает что, да умерла".

- "Я полагаю-с, смерть пришла...

Вот выпейте чайку покуда".

- "Благодарю! не до того".

- "Напрасно-cJ это не мешает:

Он эдак грудь разогревает..."

- "Да я не зябну. Ничего...

Не позабудь, к примеру, в горе!"

- "Вот ключ позвольте отыскать...

Я много не могу вам дать.

Не то что... да-с! Нет денег в сборе".

- "Не добивай! Я так убит!"

- ,tO том никто не говорит.

Насчет того-с... оно, конечно,

Родню позабывать грешно,

Да ведь грешно и жить беспечно,

Да-с! поскользнетесь неравно!

На вас вот тулупишко рваный,

Из сапогов носки глядят,

А вы намедни были пьяны...

Выходит, кто же виноват?"

- "Ох, знаю, друг мой! Все я знаю!

Ведь пьет неволя иногда!

Ты думаешь, мне нет стыда,

Что плутовством я промышляю,

Хитрю, ем хлеб чужой, как вор?"

- "Расчет в торговле не укор...

Все это пустяки - и только,

На печке хочется лежать!

На рынке горько промышлять,

Ну-с, а просить теперь - не горько?"

- "Вестимо... если бы ты знал!

Осмеян всеми, обнищал.

Тут совесть не дает покою...

Зять! не пусти меня с сумою!

Дай мне под старость отдохнуть!

Поставь меня на честный путь!

Дай дело мне! Господь порука"

Не буду пить и плутовать!"

- "Привыкли-с. Трудно перестать!

Вот, значит, вам вперед наука...

На похороны помогу,

Насчет другого-с - не могу".

- "И с бородою поседелой

Опять мне грабить мужичков?

Пойми ты, доброе ли дело!

Неужто вор я из воров!

Зять! богом, значит( умоляю,

Подумай! Выручи!"

- "Опять!

Охота вам слова терять!

Нельзя-с! По чести заверяю...

Рубль серебра, извольте, дам".

- "Так я, выходит, по домам

На тело мертвое сбираю...

Ну, есть ли стыд в тебе и честь?

Ведь я не нищий! Я твой тесть!

Ведь я прошу не подаянья,

Взаем. Ты слышишь или нет?"

- "А я даю из состраданья,

Не то что... да-с! И мой совет:

Не надо брезгать".

Саша встала.

Негодования полна,

Казалось, выросла она

И мужу с твердостью сказала!

"Я свой салоп отдан в заклад

И мать похороню!"

- "Чудесно-с!

Гм!.. дочка нежная... известно-с...

Хе-хе! Бывает - не велят1"

- "Ну, если так, найду другое...

Вот обручальное кольцо..."

И Саши бледное лицо

Покрылось краскою.

- "Пустое!

Не смеешь значит!"

- "Саша, Саша!

Оставь! схороним как-нибудь!"

Сказал отец.

"Нет, воля ваша!

Уж у меня изныла грудь

От этой жизни!.. Я молчала...

Он мягко стелет, жестко спать...

Пусть бьет! Я не хочу скрывать!

Больною мать моя лежала,

Я мать проведать не могла!

Боится - столяра увижу..."

"Столяр мне что? Молва была...

Он плут! плутов я ненавижу.

Муж хоть и лыком сшит, - люби,

Да знай стряпню, да не груби,.

На то жена!".

- "О, будь уверен,

Я буду стряпать и молчать!

Но под замком себя держать

Я не позволю!.."

- "Не намерен...

Нельзя-с! законная жена...

А мужа ты любить должна

Вот только!"

Саша улыбнулась.

Муж от улыбки побледнел,

Но вмиг собою овладел.

"Бее вздор! из пустяков надулась!

Об этом мы поговорим

Наедине-с... А вот родным

Поможем. Нужно - и дадим.

Держите, батенька, бог с вами!"

Тесть молча подаянье взял

И точно память потерял:

Пошевелил слегка губами,

На зятя кинул мутный взор

И крупный пот на лбу отер.

"А вам пора за ум приняться!

Прибавил зять. - Вы наш родной,

Не с поля вихорь, не чужой,

А с пьяным нечего мне знаться!"

Старик с поклоном вышел вон.

О чем-то, бедный, думал он?

Ноя верно, думою печальной

Был возмущен: на рынок шел

И, бог весть почему, забрел

В какой-то переулок дальний.

Опомнившись, взглянул кругом

И зятя назвал подлецом.

Добычи рыночной остаток,

Давно Лукич рублей десяток

В жилете плисовом берег.

Теперь вот зять ему помог,

На все достало, слава богу!

Купил он ладану, свечей,

Изюму, меду, калачей,

Вина, - конечно, понемногу;

Поденщиков приговорил

Могилу рыть, и гроб купил.

Принес его в свою избушку,

Перекрестился, крышку снял,

На дне холстину разостлал,

С молитвой положил старушку,

С молитвою свечу зажег

И сел в раздумье в уголок.

Курился ладан. Все молчало.

Играло солнце на стене,

Белелись свечи на окне,

Стекло алмазами сверкало,

Старушка, мнилося, спала,

Так в гробе хороша была!

"Вот, - думал oн, - вот жизнь-то наша!

Недаром сказано, что цвет

Ногою смял - его и нет.

Умру и я, умрет и Саша,

И ни одна душа потом

Меня не вспомнит... Боже, боже!

А ведь и я трудился тоже,

Весь век и худом и добром

Сбивал копейку. Зной и холод,

Насмешки, брань, укоры, голод.

Побои - всё переносил!

Из-за чего? Ну, что скопил?

Тулуп остался да рубаха,

А крал без совести и страха!

О, горе, горе! Ведь метла

Годится в дело! Что же я-то?

Что я-то сделал, кроме зла?

Вот свечи... гроб... где это взято?

Крестьянин, мужичок-бедняк

На пашне потом обливался

И продал рожь... а я, кулак,

Я, пьяница, не побоялся,

Не постыдился никого,

Как вор бессовестный, обмерил,

Ограбил, осмеял его

И смертной клятвою уверил,

Что я не плут!.. Все терпит бог!..

Вот зять, как нищему, помог...

В глазах мутилось, сердце ныло,

Я в пояс кланялся, просил!..

А ведь и я добро любил,

Оно ведь дорого мне было!

И смел и молод, помню, раз

В грозу и непогодь весною

Я утопающего спас.

Когда он с мокрой головою.

Нагой, на берегу лежал,

Открыл глаза, пошевелился

И крепко руку мне пожал,

Я, как ребенок, зарыдал

И радостно перекрестился!

И все пропало! Все забыл!..

И голову он опустил,

И, задушить его готова,

Вся мерзость прожитая снова

С укором грозным перед ним

Стояла призраком немым.

Бедняк, бедняк! Печальной доли

Тебя урок не вразумил!

Своих цепей ты не разбил.

Послушный раб бессильной воли!

Ты понимал, что честный труд

И путь иной тебе возможен,

Что ты, добра живой сосудг

Не совершенно уничтожен;

Ты плакал и на помощь звал...

Подхваченный нужды волнами,

В последний раз взмахнул руками

И в грязном омуте пропал.

21

Бегут часы, идут недели,

Чреде обычной нет конца!

Кричит младенец в колыбели,

Несут в могилу мертвеца.

Живи, трудись, людское племя,

Вопросы мудрые решай,

Сырую землю удобряй

Своею плотью!.. Время, время!

Когда твоя устанет мочь?

Как страшный жернов, день и ночь,

Вращаясь силою незримой,

Работаешь неудержимо

Ты в божьем мире. Дела нет

Тебе до наших слез и бед!

Их доля - вечное забвенье!

Ты дашь широкий оборот

И ляжет прахом поколенье,

Другое очереди ждет!

Прошло два года. Дым столбами

Идет из труб. Снег порошит.

Чуть солнце сквозь туман глядит.

Не грея бледными лучами.

Старушка добрая, зима,

Покрыла шапками дома.

Заутро Рождество святое.

Санями рынок запружен,

Торговлей шумной оживлен.

Желудка раб, как все живое,

Народ кишит вокруг цыплятг

Гусей, свиней и поросят.

"Пошел налево!" - торопливо

Скобеев кучеру кричит

И палкой нищему грозит:

"Ты что пристал?" Но вдруг учтиво

Кивнул кому-то головой:

"Деревня Долбина за мной!

С торгов!., поздравьте!.." - "Ой, пропала!

Ах, чтоб вам не было добра!

Вот мужичье!.." Мать столяра

Едва под лошадь не попала,

К горшкам с кумою отошла,

Беседу снова повела:

"И говорю я это сыну:

Оставь, мол, ты свою кручину!

Нет! долго Сашу вспоминал!

И вот что было - запивал!

Теперь ни-ни! Взялся за дело.

Поди ты, не женю никак,

Прошу, прошу, - такой дурак!

Вишь, рано... время не приспело...

Да врет он! Это ничего!

Уж уломаю я его!"

Вот и столяр. Его походка

Размашиста. Тулуп космат.

Пробилась русая бородка,

И весел соколиный взгляд;

Лицо от холода краснеет,

На кудрях иней. Впереди

Толпа зевак. Она густеет.

Бедняк Лукич посереди.

Мужик с курчавой бородою,

Взбешенный, жилистой рукою

Его за шиворот держал.

И больно бил, и повторял:

"Вот эдак с вами! эдак с вами!"

Старик постукивал зубами,

Халат с разорванной полой

От ветра в воздухе мотался,

И кровь на бороде седой

Застыла каплями...

"Попался!

Кричал народ. - Тряхни его!

Тряхни получше! Ничего!"

- "Не бей по шапке! одуреет!"

- "Не смеет бить! На это суд!

Расправа, значит... бить не смеет!"

- "Валяй! Там после разберут!"

Но вдруг столяр рукою смелой

Толпу раздвинул: "Стой! за что?"

- "А не обвешивай! за то...

Мужик ответил. - Наше дело!

Я продал шерсть, а он того...

Обвесил - вон що!"

- "Брось erol

Ты кто? Разбойник? Смеешь драться?

Не знаешь - отдерут кнутом!

Чего ты, Карп Лукич? Пойдем!"

- "Проваливай! Не станем гнаться!

Вот не замай, он покряхтит!

В боках-то у него лежит?"

- "Эх, с этим не дошло до драки!

Жалели, расходясь, зеваки.

А молодец куда горяч!

И статен! То-то, чай{ силач!"

- "Сосед! Ну, как тебе не стыдно!

Столяр дорогой говорил.

Весь помертвел... лица не видно...

Что завтра? Вспомни!"

- "Согрешил.

Обвесил... не во что одеться...

Озяб... и нечем разговеться".

- "А зять?"

- "Мошенник! 0x, продрог!

- "Ну, Саша?"

- "Саша помогает...

В постели... кровью все перхает...

Ох, больно!.. Заложило бок..."

- "Оx, Карп Лукич!"

- "Молчи, я знаю!

Сгубил я дочь свою, сгубил!"

- "Нет, я не то... не попрекаю,

Мне жаль тебя: соседом был...

Бедняга! Выгнали из дома...

Да ты идешь едва-едва...

Квартира где?"

- "У Покрова.

Нетоплена. Постель - солома.

Привык, к примеру... Ох, продрог!"

- "Слышь, Карп Лукич! Ты не сердися...

Вот деньги есть... Не откажися,

Возьми на праздник. Видит бог,

Даю из дружества. Ведь хуже

Обманывать, дрожать на стуже...

Возьми, пожалуйста, сосед!

Ну, хоть взаем... как знаешь!"

- "Нет!

Я виноват перед тобою:

Ты с Сашей рос..."

- "Оставь! пустяк!

Угодно было богу так...

Возьми! Ты, слышь, не спорь со мною:

В карман насильно положу,

Вот на!., и руки подержу".

- "Покинь! Мне стыдно!"

- "Знак, знаю!

А ты не вынимай назад:

Я что родному помогаю,

Не то что, значит... чем богат!

Утри-ко лучше кровь полою,

Неловко... Стой! господь с тобою!

Ты плачешь?"

- "Ничего, пройдет.

Я так. Озяб... вода течет...

Сегодня в воровстве поймали,

Прибили... милостыню дали...

А дочь... Проклятый зять! Прощай!"

- "Да брось его! не поминай!

Вот завтра праздник, дел-то малог

Ты завернешь в мой уголок,

Мы потолкуем, как бывало,

Ну да! Присядем за пирог...

Ты просто приходи к обеду:

Равно!" И старому соседу

Он руку дружески пожал ,

И на прощанье шапку снял.

Лукич с разорванной полою

Побрел один. Взглянул кругом.

Знакомых нет; махнул рукою

И завернул в питейный дом.

Прощай, Лукич! Не раз с тобою,.

Когда мой дом объят был сном,

Сидел я, грустный, за столом,

Под гнетом дум, ночной порою!

И мне по твоему пути

Пришлось бы, может быть, идти,

Но я избрал иную долю...

Как узник, я рвался на волю,

Упрямо цепи разбивал!

Я света, воздуха желал!

В моей тюрьме мне было тесно!

Ни сил, ни жизни молодой

Я не жалел в борьбе с судьбой!

Во благо ль? Небесам известно...

Но блага я просил у них!

Не ради шутки, не от скуки

Я, как умел, слагал мой стих,

Я воплощал боль сердца в звуки!

Моей душе была близка

Вся грязь и бедность кулака!

Мой брат! никто не содрогнется,

Теперь взглянувши на тебя!

Пройдет, быть может, посмеется,

Потеху пошлую любя...

Ты сгиб. Но велика ль утрата?

Вас много! Тысячи кругом,

Как ты, погибли под ярмом

Нужды, невежества, разврата!

Придет ли наконец пора,

Когда блеснут лучи рассвета;

Когда зародыши добра

На почве, солнцем разогретой,

Взойдут, созреют в свой черед

И принесут сторичный плод;

Когда минет проказа века

И воцарится честный труд;

Когда увидим человека

Добра божественный сосуд?..

1854-1857

ТАРАС

1

Нужда, нужда! Всё старые избенки,

В избенках сырость, темнота;

Из-за куска и грязной одежонки

Все бьются... прямо нищета!

Невесела ты, глушь моя родная!

Поникли ивы над рекой,

Молчит дорожка, травкой зарастая,

И бродит люд как испитой.

Вот уж вечер идет,

Росой травку кропит;

В синих тучах заря

Разыгралась-горит.

Золотые дворцы

Под-над лесом плывут.

Золотые сады

За дворцами растут.

Через синюю глубь

Мост янтарный висит...

Из-за темных дубов

Ночь-царица глядит.

Вздохи-чары и лень

Разлеглись на цветах t

Огоньки по траве

Зажигают впотьмах.

Вот за горкой крутой

Колокольчик запел,

На горе призатих,

Под горой прозвенел.

Прозвенел по селу,

В чистом поле поет,

На широкий простор

Душу-сердце зовет...

Житье, житье! закован точно в цепи,

Молчи да чахни от тоски...

Эх, если бы махнуть мне па Дон в степи

Или на Волгу в бурлаки!..

Так изнывал Тарас от дум-заботь,

И, грезя про чужую даль,

Он шел межами с полевой работы

Домойг на горе и печаль.

2

Тарасу с детства приходилось жутко:

Отец его был строг и крут.

Жене побои называл он шуткой

И называл наукой кнут.

Бывало, кот под ноги подвернется

Кота поленом... "Будь умен!"

Храни господь, когда вина напьется,

Беги, семья, из дома вон!

Пристанет к гостю, крепко обнимает,

Целует: "Друг мой дорогой!

Я вот тебе..." - ив ноги упадает.

Гость скажет: "Вот чудак какой!"

"Кто, я чудак? А ты, мужик богатый!

Не любишь знаться с бедняком...

Так на вот! Помни, лапотник проклятый!"

И друга хватит кулаком.

Испуганный сынишка встрепенется

И матери тайком шепнет:

"Ох, мамушка! Опять отец дерется...

Уйдем! он и тебя прибьет..."

- "Ступай-ко за грибами, вот лукошко,

Ответит мать, - тут хлеб лежит".

И в темный лес знакомою дорожкой

Мальчишка бегом побежит.

И там он ляжет на траве росистой.

Прохлада, сумрак... Вот запел

Зеленый чиж под липою душистой;

Вот дятел на березу сел

И застучал. Вот заяц по тропинке

Пронесся, - и уж следу нет.

Тут стрекоза вертится на былинке,

По листьям жук ползет на свет;

Тревожно шепчет робкая осина,

Сквозь зелень видны вдалеке

Уснувших вод зеркальная равнина,

Рыбак с сетями в челноке.

Стада овец, луга, пески, заливы,

В воде и под водой леса,

За берегами золотые нивы,

Вокруг - в сиянье небеса.

И, очарован звуками лесными8

Цветов дыханьем упоен,

Ребенок грезит снами золотыми,

Весь в слух и зренье превращен.

Когда корой прозрачною и тонкой

Синела в осень гладь озер,

Иной приют манил к себе ребенкаг

Соседа постоялый двор.

Там бурлаки порой ночлег держали

Или гуляки-косари,

Про степь и Волгу песни распевали

Всю ночь до утренней зари.

И за сердце хватал напев унылый.

Вдруг свист... и вскакивал бурлак:

"Пой веселей!" И песня с новой силой

Неслась, как вихрь... "Дружней!

вот так!.."

И свистом покрывался звук жалейки,

И пол от топота гудел,

И прыгал стол, и прыгали скамейки...

Ребенок слушал и смотрел.

И брань отца была ему больнее,

Когда домой он приходил,

И уголок родной глядел скучнее,

И он бог весть о чем грустил.

3

Прошли года. И на дворе и в поле

Тарас работник хоть куда,

И головы не клонит в темной доле

Ни перед кем и никогда.

Чуть мироед на бедняка наляжет,

Тарас уж тут. Глаза блестят,

Лицо бледнеет... "Ты не трогай! - скажет.

Не бей лежачих! Не велят!"

- "Ты кто такой?." И меряет главами

Нахала с головы до ног.

Отец махнет с досадою руками:

"Несдобровать тебе, сынок!

Подрежут крылья!.. Так оно бывает..."

Надвинет шапку и пойдет,

И в кабаке до ночи пропадает:

Домой насилу добредет.

"Ну, кто тут? Эй! жена, зажги лучину!

Я шапку пропил... да! смотри!

Весь век работал... ну, пора и сыну

Работать... черт вас побери!

Весь век пахал... все нищий... Что ж работа?

Вестимо, так. И хлеб и квас

Мы всё добудем! Важная забота!

Нуг пьян... Никто мне не указ!.."

И в уголок свои деньжонки спрячет,

Забудет, - и давай искать;

Кричит: "Разбой!" - и охает и плачет:

"Ты вора Тарас! не смей молчать!

Ты вор! будь проклят! сохни, как лучина!.."

Стоит, ни слова сын в ответ;

В его глазах угрюмая кручина,

В его лице кровинки нет.

Сидит на лавке бедная старушка,

Лицо слезами облито.

И так печальна тесная избушка,

Что не глядел бы ни на что...

Уж рассветает. Тучки краской алой

Покрыты. Закраснелся пруд,

И весело над кровлей обветшалой

Певуньи-ласточки снуют.

Вдали туман редеет над лугами.

Вот слышны резкий скрип ворот

И голос бабы: "Поезжай межами,

Там перелеском путь пойдет..."

"Эхма! уж день!" Тарас тряхнет кудрями:

Hys видно, после, мол, поспишь...

И вот с сохою едет он полями;

Дорога - скатерть, в поле - тишь;

Над лесом солнце золотом сверкает,

И птичка в вышине поет,

Звенит, поет и устали не знает...

И парень песню заведет.

И грустно, грустно эта песня льется.

Он едет лугом - будит луг,

Поедет лесом - темный лес проснется

И с ним поет, как старый друг.

Заря погасла. Кончена работа.

Уснуть бы, кажется, пора,

Да спать-то парню не дает забота,

Коней ведет он со двора

Поить... И шляпу набекрень наденет,

Ворота настежь распахнет,

По улице, посвистывая, едет,

А за углом - подруга ждет.

Кругом безлюдно. Тепел летний вечер.

Река при месяце блестит.

И знает только перелетный Beiepj

Что парень с милой говорит.

Печальна жизнь. Печальна с милой встреча:

Она поникла головой,

В ответ на ласки не находит речи;

Стоит и парень сам не свой.

"Я сам не рад, голубка дорогая!

Как мне жениться на тебе?

Свяжу тебя, свяжу себя, родная...

Гнезда не вить уж мне себе.

Мне тесно тут. Не связывай мне воли.

Авось придут иные дни.

А сгину где, без счастья и без доли,

Меня хоть ты-то не кляни!.."

- "На муку, верно, - отвечает голос,

Да на печаль я рождена,

И пропаду, что одинокий колос,

И все молчать, молчать должна!

Отец и мать мне попрекнут тобою,

Там замуж... чахни от тоски!

И всем-то будет воля надо мною

До гробовой моей доски!.."

- "Не быть тому! Добьюсь до красной ноли!

Не стать мне силы занимать...

И будешь ты и в радости, и в холе,

И в неге век свой вековать".

4

Блестят, мерцают звезды над полями.

Соседа грязная изба

Чуть не битком набита косарями;

В избе веселая гульба.

Дым тютюна1 жара... Весь в саже черной

Ночник мигает над столом,

Трещит. И ходит по рукам проворно

Стакан* наполненный вином.

Поют и пляшут косари степные,

Кафтаны сброшены с их плечЛ

Растрепаны их кудри молодые,.

Смела размашистая речь.

Тарас сидит угрюмый и печальный.

Он друга пб сердцу сыскал

И про свою любовь к сторонке дальней

И про тоску порассказал.

"Эх, курица! - товарищ крикнул громко.

Тебе ль лететь в далекий путь!

Связался тут с какою-то девчонкой.

Боишься крыльями махнуть!

Гулял бы ты, как я, сокол, гуляю:

Три года на Дону прожил,

Теперь на Волгу лыжи направляю,

Про дом и думать позабыл".

И долго говорил косарь кудрявый,

И все хвалил степей простор,

Красу казачек, косарей забавы,

И песней кончил разговор.

Тарас вскочил. Лицо его горело.

"Так здравствуй ты, чужая даль!

Ну, - в степь так в степь! Все сердце

изболело.

Вина! Запьем свою печаль!"

И взял он паспорт, помолился богу.

И отдал старикам поклон:

Благословите, мол, родные, на дорогу,

Так, значит, надобно: закон.

Старик кричал, - ничто не помогало,

И плюнул наконец со зла.

Старушка к сыну на плечо припала

И оторваться не могла.

"Касатик мой! мой голубь сизокрылый!

Господь тебя да сбережет...

Заел тебя, заел отец постылый,

Да и меня-то в гроб кладет".

- "Возьми-ка с горя об стену разбейся,

Сказал ей муж. - Вишь, обнялись!

Ступай, сынок! ступай, как вихорь, Beficflj

Как вихорь, по свету кружись!.."

5

И, распростясь с родимыми полями,

Взяв только косу со двора,

Пошел Тарас с котомкой за плечами

Искать и счастья и добра.

Одна заря сменялася другою,

За темной ночью день вставал f

Все шел косарь, все дальше за собою

Поля родные оставлял.

Порой, усталый, на траву приляжет,

Горячий пот с лица отрет,

Ремни котомки кожаной развяжет

И скудный завтрак свой начнет.

На нем от пыли платье почернело,

В клочках подошвы сапогов3

Лицо его от солнца загорело,

Но как он весел и здоров!

Идет мой парень, а над ним порою

Иль журавлей кружится цепь,

Иль пролетают облака толпою,

И вот он углубился в степь.

"O, господи! Что ж это за раздолье!

А глушь-то... степь да небеса!

Трава, цветы - уж правда, тут приволье,

Краса, что рай земной, краса!"

Меж тем трава клонилась, поднималась,

Ей ветер кудри завивал,

По этим кудрям тень переливалась

И яркий луч перебегал.

Средь изумрудной зелени, как глазки,

Цветы глядели тут и там,

По ним играли радужные краски,

И кланялись цветы цветам.

И голоса, без умолку звучали!

Жужжанье, песни, трескотня

Со всех сторон неслись и утопали

В сиянье солнечного дня.

Смеркается, - и говор затихаем

Край неба в полыми горите

Ночь темная украдкой подступает,.

Степной травы не пробудит.

Зажглась звезда. Зажглось их много- мнoго,

И месяц в сумраке блестит,

И сноп лучей воздушною дорогой

Идет - и в глубь реки глядит.

Все стихло, спит. Но степь как будто

дышит,

В дремоте звуки издает!

Вот где-то свист далекий ухо слышит,

И, кажется, чумак поет.

Редеют тени, звезды пропадают,

В огне несутся облака

И, медленно редея, померкают.

Трава задвигалась слегка.

Светло. Вспорхнула птичка. Солнце встало.

Степь тонет в золотбм огне.

И снова все запело, зазвучало

И на земле и в вышине...

Вот в стороне станица показалась,

Стеклом воды отражена,

Сидит на берегу; вся увенчалась

Садами темными она.

По зелени некошеной равнины

Рассыпался табун коней.

Безлюдье, тишь. Холмов одни вершины

Оглядывают ширь степей.

Вошел Тарас в станицу и дивится:

Казачка, в пестром колпаке,

На скакуне ему навстречу мчится

С баклагой круглою в руке.

Желтеют гумна. Домики нарядно

Глядят из зелени садов.

Вот спит казак под тенью виноградной,

И как румян он и здоров!

Ни грязных баб в понявах подоткнутых,

Ни лиц не видно испитых,

И нет тут нищих бледных, необуть,

Калек и с чашками слепых...

Как раз мой парень подоспел к покосу.

Нанялся скоро в косари.

"Ну, в добрый час!" И наточил он косу

При свете утренней зари.

Кипи, работа! В шляпе да в рубахе

Идет, махает он косой;

Коса сверкает, и при каждом взмахе

Трава ложится полосой.

Там в вышине орел иль кречет вьется,

Иль туча крылья развернет,

И темный вихорь мимо пронесется,

Тарас и косит, и поет...

Стога растут. Покос к концу подходит,

Степь засыпает в тишине

И на сердце, нагая, грусть наводит...

Косарь не рад своей казне.

Так много иужд! Он пролил столько пота,

Казны так мало накопил...

Куда ж идти? Опять нужна работа,

Опять нужна растрата сил!

И будешь сыт... Так до сырой могилы

Трудись, трудись... но жить когда?

К чему казна, когда растратишь силы.

И надорвешься от труда?

А радости? иль нет их в темной доле,

В суровой доле мужика?

Иль кем он проклят, проливая в поле

Кровавый пот из-за куска?..

В степи стемнело. Около дороги

Горят на травке огоньки;

В густом дыму чернеются треноги,

Висят на крючьях котелки.

В воде пшено с бараниной варится.

Уселись косари в кружок,

И слышен говор: никому не спится 8

И слышен изредка рожок.

Вокруг молчанье. Месяц обливает

Стогов верхушки серебром,

И при огне иа мрака выступает

Шалаш, покрытый камышом.

"Ну, не к добру, - сказал косарь

плечистый,

Умолк наш соловей степной!..

А ну, Тарас, привстань с травы росистой,

Уважь, "Лучинушку" пропой!"

- "Ну, нет, дружище, что-то не поется.

Гроза бы, что ли уж, нашла...

Такая тишь, трава не пошатнется!

Нет, летом лучше жизнь была!"

- "Домой, приятель, видно, захотелось.

Ты говорил: тут рай в степях!..

- "И был тут рай; да все уж

пригляделось|

Работы нет, трава в стогах..."

И думал он: "Вот я и дом покинул...

Была бы только жизнь по мне,

Ведь, кажется, я б гору с места сдвинул,

Да что... Заботы всё одне!..

Живется ж людям в нужде без печали!

Так наши деды жизнь вели

Росли в грязи, пахали да пахали,

С нуждою бились, в гроб легли

И сгнили... Точно смерть утеха!

Ищи добра, броди впотьмах,

Покуда, свету божьему помеха,

Лежит повязка на глазах...

Эх, ну вас к черту, горькие заботы!

О чем тут плакать горячо?

Пойду туда, где более работы,

Где нужно крепкое плечо".

6

Горит заря. Румяный вечер жарок.

Румянец по реке разлит.

Пестреют флаги плоскодонных барок,

И люд на пристани кишит.

В высоких шапках чумаки с кнутами,

Татарин с бритой головой,

В бешмете с откидными рукавами

Курчавый грек, цыган седой.

Купец дородный с важною походкой,

И с самоваром сбитенщик,

И плут еврей с козлиного бородкой,

Вестей торговых проводник.

Кого тут нет! Докучный писк шарманок,

Смех бурлаков, и скрип колес,

И брань, и песни буйные цыганок

Всё в шум над берегом слилось.

Куда ни глянь - под хлебом берег гнется:

Хлеб в балаганах, хлеб в бунтах...

Недаром Русь кормилицей зовется

И почивает на полях.

Вкруг вольницы веселый свист и топот;

Народу - пушкой не пробьешь!

И всюду шум, как будто моря ропот;

Шум этот слушать устаешь.

"Вот где разгул! Вот милая сторонка!

Тарас кричит на берегу.

Гуляй, ребята! Вот моя мошонка!

Да грянем песню... помогу!

Hy, "Вниз по матушке по Волге... дружно!.."

И песня громко понеслась;

Откликнулся на песню луг окружный,

И даль реки отозвалась...

А небо все темнело, померкало,

Шла туча синяя с дождем,

И молния гладь Дона освещала,

И перекатывался гром.

Вдруг хлынул дождь, гроза забушевала;

Народ под кровли побежал.

"Шабаш, ребята! Песни, значит, мало!"

Тарас товарищам сказал.

Пустился к Дону. Жилистой рукою

Челнок от барки отвязал,

Схватил весло, - и тешился грозою,

По гребням волн перелетал.

И бурлаки качали головами:

"Неугомонный человек!

Вишь, понесло помериться с волнами,.

Ни за копейку сгубит век!.."

7

Одеты серые луга туманом;

То дождь польет, то снег летит.

И глушь, и дичь. На берегу песчаном

Угрюмо темный лес стоит.

Дождю навстречуf мерными шагами

Под лямкой бурлаки идут

И тянут барку крепкими плечамиг

Слабеть канату не дают.

Их ноги грязью до колен покрыты,

Шапчонки лезут на глаза,

Потерлось платье, лапти поизбиты,

От поту взмокли волоса.

"Бери причал! живее, что ль! заснули!"

Продрогший кормчий закричал.

И бурлаки веревки натянули,

И барка стала на привал.

Огонь зажжен. Дым в клочьях улетает;

Несутся быстро облака;

И ветром барку на волнах качает,

И плещет на берег река.

Тарас потер мозолистые руки

И сел, задумавшись, на пень.

"Ну, ну! перенесли мы нынче муки!

Промолвил кто-то. - Скверный день!..

Убег бы, да притянут к становому

И отдерут..." - "Доволокем!

Сказал другой. - Гуляй, пока до дому,

Там будь что будет! Уж попьем!..

Вот мы вчера к Тарасу приставали,

Куда, - не пьет! Такой чудак!"

- "А что, Тарасу ты, право, крепче стали,

- Сказал оборванный бурлак.

Тут тянешь, тянешь, - смерть, а не работа,.

А ты и ухом не ведешь!.."

Тарас кудрями, мокрыми от пота,

Тряхнул и молвил: "Не умрешь!

Умрешь - зароем". - "У тебя всё шутки.

О деле, видишь, речь идет.

Ведь у тебя - то песни, прибаутку

То скука - шут тебя поймет!"

- "Рассказывай! Перебивать не буду..."

Он думал вовсе о другом,

Хоть и глядел, как желтых листьев груду

Огонь охватывал кругом.

Припомнил он сторонушку родную

И свой печальный, бедный дом;

Отец клянет его напропалую,

А мать рыдает за столом.

Припомнил он, как расставался с милой,

Зачем? Что ждало впереди?

Где ж доля-счастье?.. Как она любила!..

И сердце дрогнуло в груди.

"Сюда, ребята! Плотник утопает!"

На барке голос раздался.

И по доскам толпа перебегает

На барку. "Эк онЛ сорвался!"

- "Да где?" - "Вот тут. Ну, долго ль

оступиться,

- "Вот горе; ветер-то велик!"

- "Плыви скорей!" - "Ништо, плыви

топиться!

- "Спасите!" - разносился крик.

И голова мелькала над волнами.

Тарас уж бросился в реку

И во всю мочь размахивал руками.

- "Держись! - кричал он бедняку.

Ко мне держись!" Но громкого призыва

Товарищ слышать уж не мог

И погрузился в волны молчаливо...

Тарас нырнул. Уж он продрог

И был далеко. Глухо раздавался

И шум воды, и ветра вой;

Пловец из синей глуби показался

И вновь исчез... Немой толпой

Стоял народ с надеждою несмелой.

И вынырнул Тарас из волн.

Глядят - за ним еще всплывает тело...

И разом грянуло: "Спасен!"

И шапками в восторге замахала

Толпа, забывшая свой страх.

А буря выла. Чайки пропадали.

Как точки, в темных облаках.

Устал пловец. Измученный волнами,

Едва плывет. Они бегут

Все в белой пене, дружными рядами,

И всё растут, и всё растут.

Хотел он крикнуть - замерло дыханье.

И в воздухе рукой потряс,

Как будто жизни посылал прощанье,

И крикнул - и пропал из глаз...

Октябрь - ноябрь 1855, 1860

ПОЕЗДКА НА ХУТОР

(Отрывок ив поймы "Городской голова")

Уж кони у крыльца стояли.

От нетерпенья коренной

Сухую эемлю рыл ногой;

Порой бубенчики звучали,

Семен сидел на облучке,

В рубашке красной, кнут в руке;

На упряжь гордо любовался,

Глядел, глядел - и засмеялся,

Вслух коренного похвалил

И шляпу набок заломил.

Ворота настежь отворили,

Семен присвистнул, - туча пыли

Вслед за конями понеслась,

Не догнала - и улеглась.

По всей степи - ковыль, по краям - все туман.

Далеко, далеко от кургана курган;

Облака в синеве белым стадом плывут".

Журавли в облаках перекличку ведут.

Не видать ни души. Тонет в волоте день,

Пробежать по траве ветру сонному лень.

А цветы-то, цветы! как живые стоят,

Улыбаются, глазки на солнце глядят,

Словно речи ведут, как их жизнь коротка,

Коротка, да без слез, от забот далека.

Вот и речка... Не верь! то под жгучим лучом

Отливается тонкий ковыль серебром.

Высоко-высоко в небе точка дрожит

Колокольчик веселый над степью звенит,

В ковыле гудовень - и поют, и жужжат,

Раздаются свистки, молоточки стучат;

Средь дорожки глухой пыль столбом поднялась,

Закружилась, в широкую степь понеслась...

На все стороны путь: ни лесочка, ни гор!

Необъятная гладь! неоглядный простор!

Мчится тройка, из упряжи рвется,

Не смолкает бубенчиков звон,

Облачко за телегою вьется,

Ходит кругом земля с двух сторон,

Путь-дорожка назад убегает,

А курганы заходят вперед;

Луч горячий на бляхах играет,

То подкова, то шина блеснет;

Кучер к месту как будто прикован,

Руки вытянул, вожжи в руках;

Синей степью седок очарован

Любо сердцу, душа вся в очах!

"Не погоняй, Семен! устали!"

Хозяин весело сказал,

Но кони с версту пробежали,

Пока их кучер удержал.

Лениво катится телега,

Хрустит под шинами песок;

Вздохнет и стихнет ветерок;

Над головою блеск и нега.

Воздушный продолжая бег,

Сверкают облака, как снег.

Жара. Вот овод закружился,

Гудит, на коренную сел;

Спросонок кучер изловчился,

Хвать кнутовищем - улетел!

Ну, погоди! - Перед глазами

Мелькают пестрые цветы.

Ум занят прежними годами

Иль праздно погружен в мечты.

Евграф вздохнул. Воображенье

На память детство привело:

В просторной комнате светло;

Складов томительное чтенье

Тоску наводит на него.

За дверью шум: отец его

Торгует что-то... Слышны споры,

О дегте, лыках разговоры

И серебра и рюмок звон...

А сад сияньем затоплен;

Там зелень, листьев трепетанье.

Там лепет, пенье и жужжанье

И голоса ему звучат:

Иди же в сад! иди же в сад!

Вот он в гимназию отправлен,

Подрос - и умный ученик;

Но как-то нелюдим и дик,

Кружком товарищей оставлен.

День серый. В классе тишина.

Вопрос учитель предлагает;

Евграф удачно отвечает,

Восторга грудь его полна.

Наставник строго замечает:

"Мещанский выговор у вас!"

И весело хохочет класс;

Евграф бледнеет. - Вот он дома;

Ему торговля уж знакома.

Но, боже! эти торгаши!..

Но это смрадное болото,

Где их умом, душой, работой

До гроба двигают гроши!

Где все бессмысленно и грязно,

Где все коснеет и гниет...

Там ужас сердце обдает!

Там веет смертью безобразной!..

Но вот знакомый изволок.

Уж виден хутор одинокой,

Затерянный в степи широкой,

Как в синем море островок.

Гумно заставлено скирдами.

Перед избою на шесте

Бадья заснула в высоте;

Полусклоненными столбами

Подперта рига. Там - вдали

Волы у стога прилегли.

Вокруг безлюдье. Жизни полны,

Без отдыха и без следа,

Бегут, бегут, бог весть куда,

Цветов, и трав, и света волны...

Семен к крылечку подкатил

И тройку ловко осадил.

Собака с лаем подбежала,

Но дорогих гостей узнала"

Хвостом махая, отошла

И на завалинке легла.

Евграф приказчика Федота

Застал врасплох. За творогом

Сидел он с заспанным лицом.

Его печаль, его забота,

Жена смазливая в углу

Цыплят кормила на полу,

Лентяем мужа называла,

Но вдруг Евграфа увидала,

Смутясь, вскочила второпях

С густым румянцем на щеках.

Приказчик бормотал невнятно:

"Здоровы ль? Оченно приятно!"

Кафтан поспешно надевал

И в рукава не попадал.

"Эй, Марья! Ты бы хоть покуда...

Слепа! творог-то прибери!

Да пыль-то с лавки, пыль сотри...

Эх, баба!.. Кши, пошли отсюда!..

А я, того-с... велел пахать...

Вот гречу будем васевать".

Евграф сказал: "Давно бы время!

В амбар приказчика повел

И гречу указал на семя;

Все закрома с ним обошел;

В овес, и в просо, и в пшеницу

Глубоко руку погружал,

Все было сухо. Приказал

Сменить худую половицу

И, выходя, на хлев взглянулs

Федота строго упрекнул:

"Эх, брат! навозу по колени...

За чем ты смотришь?"

- "Всё дела!

Запущен, знамо, не от лени...

Кобыла, жаль, занемогла!"

"Какая шерстью?"

- "Вороная.

Евграф конюшню отворил,

Приказчик лошадь выводил.

С боками впалыми, больная,.

Тащилась, чуть переступая.

"Хорош присмотр! Опоена!"

"Ему, знать, черти рассказали",

Приказчик думал. "Нет-с, едва ли!

Мы смотрим. Оттого больна

Не любит домовой. Бывает,

На ней всю ночь он разъезжает

По стойлу; поутру придешь

Так у бедняжки пот и дрожь".

Евграф вспылил: "Ведь вот мученье!

Найдет хоть сказку в извиненье!"

Но, проходя межами в поле,

Казалось, он вздохнул на воле,

Свою досаду позабыл

И всходы зелени хвалил.

Приказчик разводил руками:

"Распашка много-с помогла...

Вот точно пух земля была,

Так размягчили боронами!"

- "Где овцы? Я их не видал".

- "Вон там... где куст-то на кургане".

Но взор Евграфа замечал

Лишь пятна серые в тумане;

Что ж! ночью можно отдохнуть

И он к гурту направил путь.

Заснула степь, прохладой дышит,

В огне зари полнеба пышет,

Полнеба в сумраке висит;

По тучам молния блестит;

Проворно крыльями махая,

С тревожным криком в вышине

Степных гостей несется стая.

Маячит всадник в стороне,

Помчался конь, - хвостом и гривой

Играет ветер шаловливый,

При зорьке пыль из-под копыт

Румяным облачком летит.

Неслышным шагом ночь подходит,

Не мнет травы, - и вот она,.

Легка, недвижна и темна.

Молчаньем чутким страх наводит...

Вот енова блеск - и гряну" гром,

И степь откликнулась кругом.

Евграф к избушке торопился,

Приказчик следом поспешал;

Барбос их издали узнал,

Навстречу весело пустился,

Но вдруг на ветер поднял нос,

Вдали послышав скрип колес, - И в степь шарахнулся.

За ними.

Румян и потом окроплен,

Меж тем посиживал Семен.

Его веселыми речами

Была приказчика жена

Чуть не до слез рассмешена.

"Эх, Марья Львовна! Ты на волю

Сама недавно отошла;

Ты, значит, в милости была

У барина: и чаю вволю

Пила, и всё... А я, как пес,

Я, как щенок, средь дворни рос;

Ел что попало. С тумаками

Всей барской челяди знаком.

Отец мой, знаешь, был псарем,

Да умер. Барин жил на славу:

Давал пиры, держал собак;

Чужой ли, свой ли, - чуть не так,

Своей рукой чинил расправу.

Жил я, не думал, не гадал,

Да в музыканты и попал.

Ну, воля барская, известно...

Уж и пришло тогда мне тесно!

Одели, выдали фагот,

Играй! Бывало, пот пробьет,

Что силы дую, - все нескладно!

Растянут, выдерут изрядно,

Опять играй! Да целый год

Таким порядком дул в фагот!

И вдруг в отставку: не годился!

Я рад, молебен отслужил,

Да, видно, много согрешил:

У нас ахтер вина опился

Меня в ахтеры... Стало, рок!

Пошла мне грамота не впрок!

Бывало, что: рога приставят,

Твердить на память речь заставят,

Ошибся - в зубы! В гроб бы лег,

Евграф Антипыч мне помог.

Я, значит, знал его довольно,

Ну, вижу - добр; давай просить:

"Нельзя ль на волю откупить?"

Ведь откупил! А было больно!"

И пятерней Семен хватил

Об стол. "Эхма! собакой жил!"

Евграф за ужин не садился;

И не хотел, и утомился,

И свечку сальную зажег,

На лавку в горенке прилег.

Раз десять Марья появлялась,

Скользил платок с открытых плеч,

Лукавы были взгляд и речь,

Тревожно грудь приподнималась...

Евграф лежал к стене лицом

И думал вовсе о другом.

Носилась мысль его без цели;

Едва глаза он закрывал,

В степи ковыль припоминал,

Над степью облака летели;

То снова вздор о домовом

В ушах, казалось, раздавался,

Приказчик глупо улыбался...

"Гм... Знахарь нужен-с... Мы найдем..."

Взялся читать, - в глазах пестрело,

Вниманье скоро холодело,

Но, постепенно увлечен,

Забыл он все, забыл и сон.

Уж петухи давно пропели.

Над свечкой вьется мотылек;

Круг света пал на потолок,

И тишь, и сумрак вкруг постели;

По стеклам красной полосой

Мелькает молния порой,

И ветер ставнем ударяет...

Евграф страницу пробегает,

Его душа потрясена,

II что за песнь ему слышна!

"Вы пойте мне иву, зеленую иву..."

Стоит Дездемона, снимает убор,

Чело наклонила, потупила взор;

"Вы пойте мне иву, зеленую иву..."

Бледна и прекрасна, в тоске замирает,

Печальная песня из уст вылетает:

"Вы пойте мне иву, зеленую иву!

Зеленая ива мне будет венком..."

И падают слезы с последним стихом.

Уходит ночь, рассвет блеснул,

И наконец Евграф уснул.

Май 1859

ДНЕВНИК СЕМИНАРИСТА

(Повесть)

1844... июля 18

Слава тебе, господи! Вот и каникулы! Вот, наконец, я и дома... Да! Нужно, подобно мне, позубрить круглый год уроки, ежедневно,- да еще два раза в день, - за исключением, разумеется, праздников, - промерить от квартиры до семинарии версты четыре или более; потом в душной комнате, в кружке шести человек товарищей,. подчас в дыму тютюна, погнуться до полночи над запачканною тетрадкой или истрепанною книгой, потвер-дить греческий и латинский языки, геометрию, герменевтику, философию и прочее и прочее и после броситься с досадою на жесткую постель и заснуть с тощим желудком, оттого что какие-нибудь там жиденькие, сваренные с свиным салом щи пролиты на пол пьяною хозяйкою дома, - нужно, говорю я, все это пережить и перечувствовать, чтобы оценить всю прелесть теплого, гостеприимного, родного уголка... Ух! Дай потянусь на этом кожаном стуле, в этой горенке с окнами, выходящими в веленый, обрызганный росою, сад, в этом раю, где я сам большой, сам старшой, где имеет право прикрикнуть на иеня только один мой добрый батюшка... А право, здесь настоящий рай: тихо, светло. Из сада пахнет травою и цветами; на яблонях чирикают воробьи; у ног моих мурлычет мой старый знакомец, серый кот. Яркое солнце смотрит сквозь стекло и золотым снопом упирается в чисто вымытую и выскребенную ножом сосновую дверь. Батюшка мой такой тихий, такой незлопамятный! Если ж случается мне что-нибудь набедокурить, он покачает головою, сделает легкий упрек - и только. Между тeм, странное дело! я так боюсь его оскорбить... А вот, помню я, был у нас учитель во втором классе училища, Алексей Степаныч, коренастый, с черными нахмуренными бровями и такой рябой и корявый, что смотреть скверно. Вызовет он, бывало, тебя на средину класса и крикнет: "Читай!" А из глаз его так и сверкают молнии. Взглянешь на него украдкою и начнешь изменяться в лице, в голове пойдет путаница, и все вокруг тебя заходит: и ученики, и учитель, и стены - просто диво! И понесешь такую дичь, что после самому станет стыдно. "Не знаешь, мерзавец! - зарычит учитель, - к порогу!.." И начнется, бывало, жаркая баня... Что ж вы думаете? Попадались такие ученики, которые, не жалея своей кожи, находили непонятное удовольствие бесить своего наставника. Бывало, иной ляжет под розги, закусит до крови свой палец - и молчит. Его секут, а он молчит. Его секут еще больнее, а он все молчит.

Алексей Степаныч смотрит и со зла чуть не рвет на себе волосы... Да мало ли что случалось! Однажды ученик делал деление и до того спутался, что никак не мог решить задачи. Стоит бедняжка у доски, лицо раскраснелось, по щекам текут слезы, нос выпачкан мелом, руки и правая пола сюртука тоже в мелу. Алексей Степаныч злится, не приведи господи! "Ну, говорит, что ж ты!., решай!.." И вдруг повернулся направо. "Богородицкий! как ты об этом думаешь?" Богородицкий вскочил со скамьи, вытянул руки по швам и, вспомнив, что в катехизисе есть подобный вопрос с надлежащим к нему ответом, громогласно и нараспев отвечал: "Я думаю и рассуждаю об этом так, как повелевает мать наша церковь". Мы все переглянулись, однако ж засмеяться никто не посмел. Алексей Степаныч плюнул ему в глаза и крикнул: "На колени!" Ну, в семинарии у нас совсем не то: розги почти совсем устранены, а если и употребляются в дело, так это уж за что-нибудь особенное. Наставники обращаются с нами на вы, к чему я долго не мог привыкнуть. Оно в самом деле странно: профессор, магистр духовной академии, человек, который бог знает чего не прочитал и не изучил, обращается, например, ко мне или к моему товарищу, сыну какого-нибудь пономаря или дьячка, и говорит: "Прочтите лекцию". Долго я не мог к этому привыкнуть. Теперь ничего. И мне становится уже неприятно, иногда и вовсе обидно, если кто-либо гбворит мне mw; в этом ты я вижу к себе некоторое пренебрежение. Замечу кстати: мне необходимо привыкать к вежливости, или, как говорит мой приятель Яблочкин, к Порядочности (Яблочкин необыкновенно даровит, жаль только, что он помешался на чтении какого-то Белинского и вообще на чтении разных светских книг). Батюшка сказал, что с первых чисел сентября я буду жить в квартире одного из наших профессоров с тою целию, Чтобы он имел непосредственное наблюдение за моим по-ведением, следил за моими занятиями и, где нужно, помогал мне своими советами. Этот надзор, мне кажется, решительно во всем меня свяжет. Либо ступишь не так, либо что скажешь не так, вот сейчас и сделают тебе замечание, а там другое, третье и так далее. Впрочем, может быть, я и ошибаюсь: батюшка, наверное, желает мне добра. Стой! вот еще новая мысль: что если этот дневник, который я намерен продолжать, по какому-нибудь несчастному, непредвиденному случаю попадется в руки профессора? Вот выйдет штука... воображаю!.. Да нет! Быть не может! Во-первых, у меня, как и прежде, будет в распоряжении свой сундучок с замком, в который я могу прятать все, что мне заблагорассудится; во-вторых, я стану писать его или в отсутствие профессора,- или во время его сна; стало быть, опасения мои на этот счет не имеют никакого основания. Жаль мне бросить эту работу! Записывая все, что вокруг меня делается, быть может, я со временем привыкну сео6од-нее излагать свои мысли на бумаге. Притом сама окружающая меня жизнь здесь, в деревне, и там, в городе, в семинарии, как она ни бедна содержанием, все-таки не вовсе лишена интереса. Вчера, например, мне случилось быть у нашего дьячка Кондратьича. Чудак он, ей-богу! Летами еще не стар, лет этак тридцати с чем-нибудь, выпить любит, а когда выпьет, ему никто нипочем: и прихожанин-мужик, и дьякон, и даже мой батюшка. Придирки свои он обыкновенно начинает жалобою на свое незавидное положение: "Что, дескать, я? дьячок - вот и все! Тварь - и больше ничего! Червяк - и только!.." - и зальется горькими слезами, - и вдруг от слез сделает неожиданный переход к такой речи: "Да-с, я червян, воистину червяк! Ну, а ты, смею тебя спросить, ты что за птица?.." Тут голос его начинает возвышать-6я все более и более. Кондратьич засучивает рукава, йевую ногу выставляет вперед, правую руку со cжатым кулаком бойко замахивает назад, словом, принимает грозное, наступательное положение, и в эту минуту к нему не подходи никто, иначе расшибет вдребезги; если кулаков его окажется недостаточно, пустит в ход свои зубы, уж чем-нибудь да насолит своему, как он выражается, врагу-супостату. Жена Кондратьича робкая, ва-гнанная, забитая женщина, вдобавок худенькая, маленькая и подслеповатая, вечно плачется на своего мужа, жизнь свою называет мукою, себя мученицею; муж называет ее слепою Евлампиею. Итак, говорю я, вчера вечером случилось мне быть у Кондратьича. Когда я вошел в его избу, он ходил из угла в угол, заложив руки за веревочку, которою был опоясан, и распевал: "Взбранной воеводе победительная, яко избавлыпеся от злых..." Посреди избы стояла большая, опрокинутая вверх дном кадушка. "А, мое вам почтение, Василий Иванович! - ска-вал Кондратьич, заметив меня на пороге, - мое вам всенижайшее почтение, господин философ, будущий пастырь словесных овец... сделайте одолжение, садитесь... А это что у вас за мешочек в руке?.." Я совершенно потерялся. Дело в том, что батюшка приказал мне отнести дьячихе немного пшена, но так, чтобы муж ее этого не заметил, потому что Кондратьич, при всей своей нищете, при всем своем безобразном пьянстве, горд невыносимо. "Это так", - отвечал я, краснея. "А коли так, стало быть, и пышки в мак". Мы сели. Минуты три прошло в молчании. Вдруг под кадушкою послышались всхлипывания. Я вэглянул на дьячка. Он преспокойно поправил свою тоненькую, завязанную грязным снуром, косу и отвечал: "Мыши скребут". Всхлипывания усилились. Я вскочил, приподнял край кадушки, и, к величайшему моему удивлению, оттуда вышло или, правильнее сказать, выползло живое существо, - это была жена Кондратьича, бледная, без платка на голове, с растрепанными волосами. "Что это значит?.." - спросил я дьячка. "Гм... что это значит... да-с!" И, не спеша, вынул он свою тав-линку, щелкнул по ней указательным перстом, потянул в одну ноздрю табаку и с глубокомысленным видом произнес: "Жена моя увидала вас в окно и, не желая показать молодому юноше свою красоту, скрылась в эту подвижную храмину. Смею вам доложить, она у меня прецело-мудренная женщина!.." Разумеется, Кондратьич говорил вздор. По справке оказалось, что он уже не первый раз издевается таким образом над безответною бабою.

В минуту гнева и уж, конечно, порядочно выпивши, Кондратьич опрокидывает кадушку там, где ее находит, то есть на дворе или в избе, и обыкновенно кричит жене: "Слепая Евлампия, гряди семо!.." Бедная женщина, не смея ему прекословить, подползает под так называемую подвижную храмину, а дьячок ходит вокруг и распевает: "Взбранной воеводе победительная..." Батюшка мой отчасти прощает ему эти мерзости из сострадания к его жене, которая без мужа должна будет пойти с сумою, потому что Кондратьич, как он ни плох, все же ее кормит, отчасти просто по доброте своего сердца. Дьячок, со своей стороны, умеет заискать кого ему нужно. На днях, когда благочинный входил в нашу церковь, Кондратьич забежал ему вперед. "Позвольте, позвольте!.." - "Что ты, брат?" - "А вот-с..." - и, вынув из своего кармана носовой платок, услужливый дьячок смахнул им пыль с сапог благочинного, прежде нежели тот успел ему что-либо возразить. "Каков он у вас?" - спросил после благочинный у моего батюшки. "Пьет иногда и характера не совсем покойного". - "Ну, что ж делать! Увещевай его словом божиим. Глядишь, исправится. Один бог без греха..." Однако пора обедать. После обеда завалюсь спать и просплю до вечера, просто - наслаждение!..

Вечером

Уже смерклось. С пастбища возвращается стадо коров, покрытое облаком пыли. Пастух пощелкивает кнутом. Где-то вдалеке, вероятно, какой-нибудь молодой парень наигрывает в жалейку. На улице слышен скрип отворяемых и затворяемых ворот. Бабы, в пестрых понявах и в белых рогатых кичках, расходятся в разные стороны от колодца. Коромысла мерно качаются на их плечах, в железных ведрах светится холодная ключевая вода. Солнце медленно прячется в синих тучах за темным лесом, и его пурпуровый румянец горит на листьях дерев, на соломенных кровлях бревенчатых избушек, на стеклах узеньких окон и на поверхности светлого озера, окаймленного зеленым камышом. Славная, право, картина! А уж как я спал после обеда!., мне кажется, удар грома не мог бы меня разбудить... Да как и не спать? Пирог, щи о говядиной, подбитые сметаною, жареная, налитая яйцами курица, творог, каша молочная - вот что было у нас за обедом. Маменька потчевала меня, как гостя, и я принужден был съесть несколько лишних кусков единственно для того, чтобы доставить ей удовольствие. Добрая она, право! Говорит, что я похудел в продолжение года от усиленных занятий науками, и советует мне беречь свое здоровье, в особенности не читать книг по ночам, чтобы не испортить зрения. Разумеется, все это было сказано в отсутствие батюшки, который не любит потакать лени, а главное - не терпит, чтобы женщины мешались в дело науки. Прямое назначение женщин, говорит он, - заботы о семейном, домашнем быте, вне которого они никуда не годны. Взгляд батюшки еще не так , строг. Другие смотрят на женщину как на аспида и василиска. Правда, я мало читал, но из всего прочитанного выходит заключение такого именно рода, что женщина - аспид и василиск... Кто пробежит начало моих записок, без сомнения скажет: "Что за наивность! В какие странные рассуждения вдается писавший эти строки!" - Так-то так, м. г., сказал бы я ему, только вы забываете, что я связан по рукам и по ногам. Если бы я спросил о чем-либо, не прямо относящемся к моему делу - к лекции, кого-нибудь из наших профессоров, меня назвали бы дураком; если бы я спросил кого-либо из моих товарищей, - более скромный из них посмеялся бы надо мною, более дерзкий послал бы меня к черту. На всякий возникающий во мне вопрос, на всякое рождающееся во мне сомнение я должен искать ответа только в самом себе. За что же лишать меня моей единственной отрады свободы мысли? Если всюду и перед всеми мне приходится скромно потуплять глаза и покорно наклонять свою голову, - по крайней мере в те минуты, когда работает моя голова, когда перо мое не успевает следить за быстрою мыслью, пусть я буду независим, пусть я буду человеком, свободно проявляющим дар своего живого слова. В Воронеже, говорят, появился недавно прасол-поэт. Жар и холод пробежал по моему телу, когда в одном из современных журналов я прочитал эти животрепещущие строки:

Иль у сокола

Крылья связаны?

Иль пути ему

Все заказаны?..

Впрочем, из наших наставников никто пе упомянул о нем как о человеке, подающем какие-либо надежды. Говорят, был знаменитый поэт Пушкин, но я совсем его не читал. В словесности, как образец высокого слога в поэзии, я помню следующие, выученные мною наизусть стихи Державина:

Се ты - веков явленье чуда.

Сбылось пророчество, сбылось!

Меч, воссиявший из-под спуда,

Герой мой вновь свой лавр вознес.

Последнего стиха я никогда не мог произнести свободно, потому что при чтении его у меня перехватывало в горле дыхание. Вот Яблочкин, так уж молодец по этой части! сколько он знает наизусть стихов! Пред моим отъездом сюда он читал мне поэму "Демон". Стихи необыкновенно музыкальны. Перед глазами одна за другою рисуются картины, когда их слушаешь; но впечатление, производимое целою поэмою, наводит на странные, невыразимые мысли... Что, если бы, по окончании курса в семинарии, удалось мне попасть в университет... Да нет! не с моими способностями. Яблочкин - другое дело: он хоть сейчас выдержит университетский экзамен. "Пешком, говорит, на Христово имя пойду, а уж буду в университете". Я ему верю: с его настойчивым характером он все сделает. А как он смел! Однажды в классе, когда профессор говорил о местопребывании души в человеческом теле и решил этот вопрос тем, что душа обитает во всем нашем теле, Яблочкин неожиданно поднялся со скамьи.

- Позвольте предложить вам возражение, - сказал он профессору.

- Хорошо.

- Так как в сумасшедшем человеке душа не может проявлять разумно своего существования, а по существу своему недеятельною она быть не может, то чем душа эта бывает занята в продолжение иногда многих лет, то есть go самой смерти сумасшедшего?

Профессор стал в тупик и, после долгого молчания, сурово ответил: "Садитесь на место и вперед прошу поменьше рассуждать, а слушать внимательно то, что вам скажут". Яблочкин сел читать какой-то журнал и не обращал ни малейшего внимания на лекцию профессора, который говорил о Сенеке, о Сократе, о Пифагоре и уж бог знает о ком, всех трудно припомнить... Однако васе-ла мне в голову эта семинария! О чем бы я ни повел речь, непременно коснусь семинарии... Полно! Мне еще нужно подумать о плане заданного нам па каникулярное время рассуждения на тему: "Каким образом ум, как источник идей, может служить средством к приобретению познаний?" По поводу этой темы Яблочкин сказал мне: "Подивись, брат, нашим способностям. На эту мудреную фразу у нас напишут некоторые по три или по четыре листа самым мелким почерком, а простой записки к знакомому никто из нас не напишет толково; мало этого: десяти слов не свяжут в разговоре как следует. Заметь, брат, это и намотай себе на ус". - "Однако и ты напишешь, когда прикажут", - отвечал я. "Само собою так... Воздадите кесарево кесареви".

22

Целую неделю я не брался за перо: не до того было. Наступила рабочая пора - уборка хлеба. Жары стоят нестерпимые. На небе нет ни облачка. Ветер горячий. Жницы работают с рассвета до поздней ночи. На подошвах их необутых ног, которыми они смело ступают по срезанным стеблям ржаного колоса, трескается кожа; на ладонях появляются мозоли, некоторые величиною в орех; лица у всех покрыты загаром и потом; на свежие следы горячего пота ложится сухая пыль, образует черные полосы, которые в свою очередь покрываются новою пылью, и так далее и так далее... Всех мучит невыносимая жажда, а в поле нет ни одной капли холодной воды, потому что она на рассвете привозится из села в жбанах или в бочонках и, по прошествии трех-четырех часов, делается теплою, совершенно негодною для питья. Нет и отрадной тени, куда бы можно было приклонить усталую голову и вдохнуть в себя струю прохладного воздуха. Грудные малютки, которых матери берут с собою в поле, лежат под снопами на разостланных белых зипунах, время от времени плачут, замолкают и опять плачут. Матери торопливо кормят их грудью и снова берутся за серп. При дороге сидят грачи с распущенными крыльями и раскрытым клювом; даже им тяжело от нестерпимого жара. Батюшка, несмотря на свой сан, собственноручно накладывает на воз полновесные снопы, подмазывает дегтем колеса, впрягает лошадь и сохраняет при всем этом невозмутимое спокойствие: так он рад хорошему урожаю! Пример его и на меня действует благодетельно. Только от непривычки к работе к вечеру у меня страшно ломят плечи и руки. Ночью сплю как убитый, даже и во сне ничего не грезится. Сегодня, часов втак в пять, когда жар несколько убавился и работа закипела дружнее, из села прискакал верхом мальчишка, без шапки, босоногий, в оборванной рубашонке, и своим детским языком насилу мог растолковать батюшке, что умирает его больная мать, что нужно ее исповедать и приобщить святых тайн. Батюшка поморщился. Сердце мое сжалось, и, грешный человек, я осудил его в душе. Очевидно, ему жаль было терять золотое, рабочее время. Впрочем, нерешимость его была минутная; с моею помо-щию он посбросал с телеги снопы и крупною рысью отправился в село. Больная умерла в сумерки. Вечером, когда мы готовились сесть за ужин, вошел кузнец Фома, старик, белый как лунь.

- Здравствуй, отец Иван! Вот я сына хочу женить...

- Знаю, знаю. Час добрый! - сказал батюшка.

- Покорнейше благодарим. Прими-ка вот, чем богат.

Фома поклонился и поставил на стол штоф водки.

- Спасибо, друг, спасибо! Только наперед тебе самому ее надобно отведать.

- Почему не так, коли будет на то твоя милость. - Батюшка налил стакан.

- Выпей-ка на здоровье.

- Начинай, отец Иван. За мною дело не станет.

- Я бы не отказался. Ты знаешь, я не пью.

- Ну, и просить не стану. Благослови.

- Бог тебя благословит.

Фома выпил, крякнул и вытер усы рукавом своего серого халата.

- За венчанье-то, отец Иван, ты дорого ль с меня положишь?

- Сойдемся, друг, сойдемся.

- Вестимое дело. Все-таки мне надо рассчитать, что и как...

Батюшка скоро с ним условился.

- Ну, вот, - сказал Фома, - спасибо, что не прижимаешь; добрый ты, значит, человек, не то что наш дьячок, - этакая дрянь, и не глядел бы на него.

- Бог даст, исправится. Ну, каково убираетесь с хлебом?

- Убираемся помаленьку. Так спешим, что на-по-ди! - И, после непродолжительного разговора об уборке хлеба, Фома поклонился и вышел.

- Зачем вы взяли это вино? - спросил я у батюшки.

- Затем, чтобы не обидеть старика. Таков обычай.

- Ну, а зачем вы его потчевали?

- Опять таков обычай. Вот погоди, когда будешь попом да придется тебе самому плесть плетни, чинить соху, чистить хлев да ходить со двора на двор с просьбою, нельзя ли, мол, вот в том мне помочь да в этом пособить, тогда ко всему привыкнешь. - И батюшка грустно сел за стол, как будто вопросы мои пробудили в нем тяжелые мысли.

30

Полевые работы идут горячо по-прежнему, и я почти к ним привык: руки и плечи болят у меня уже меньше. В прошлое воскресенье мы все порядочно поотдохнули. Время, проведенное мною в церкви, при слушании божественной литургии, показалось мне особенно приятным. Мужички стояли так тихо, так благоговейно! Ни один человек не улыбнулся, несмотря на то, что дьячок наш пел преотвратительно. При взгляде на толпу народа в голове моей мелькнула нелепая мысль: что, если бы я был учеником богословия? Я мог бы надеть стихарь, в виду всех стать перед налоем и сказать красноречивое, поучительное слово... По выходе из церкви, на паперти, меня встретили две чернички, одна старая, другая молодая и прехорошенькая. Они занимаются печением просфор, посещают богатых купцов в городе, которые наделяют их разными съестными припасами, иногда отправляются странствовать по святым местам; на счет каких доходов? - положительно сказать не могу. Старую черничку некоторые мужички, в особенности пожилые бабы, почитают за святую. Она носит на груди засаленную тетрадку{ "Сон пресвятыя богородицы" и читает ее по складам набожным бабам; те слушают, подпирая руками голову, вздыхают, нередко плачут и награждают читальщицу кусками холстины. Батюшка смотрит на них подозрительно, но они живут, по-видимому, так безукоризненно и так хорошо сумели себя поставить во мнении всех прихожан, что бояться им решительно нечего. Эти чернички с такою настойчивостию и вежливостию просили меня к ним зайти, удостоить их, как выражались они, моим посещением, что мне совестно было отказаться. В горенке у них необыкновенная чистота. Окна вымыты и вытерты до того чисто, что при свете солнца кажутся зеркальными. Гладкий сосновый пол тоже вымыт, выскоблен ножом, и на нем не видно ни соринки. По углам нет ни одного клочка паутины. Стены недавно обелены. Стол покрыт белою, как снег, скатертью. Перед иконою, убранною искусственными розовыми цветами и оправленною блестящею фольгою, ярко теплится лампадка. Рогачи поставлены у порога в уголке, вероятно, с тою целию, чтобы не всякому бросались в глаза. Их деревянные рукояти так вычищены, что подумаешь, они вышли из-под рук искусного столяра. Из простых вопросов молодой чернички о том, что нового в городе, каково мне там живется, не скучаю ли я в деревне, я заметил, что она очень неглупа. Старуха достала между тем из маленького сундука графин красного вина и поставила его на стол на круглом зеленом подносе вместе с рюмкою. Несмотря на все мои уверения, что я никогда не пил и не пью вина, я не мог не исполнить желания гостреприимных хозяек, когда они сказали, наконец, что я их обижаю, что, следовательно, я ими гнушаюсь, если не хочу выпить того, что предлагается мне от души. Молодая черничка сидела напротив меня и так близко, что ее горячее дыхание касалось моего лица. Черное платье, застегнутое на груди белою перламутрового пуговкой, расстегнулось, и в горел от стыда и еще от другого, доселе незнакомого мне чувства. Совесть моя говорила мне, что я поступаю нехорошо, что мне не следовало долго оставаться в этой уютной горенке, между тем непонятная сила удерживала меня на месте, случайно занятом мною против молодой чернички. Приблизилась пора обеда. Я опомнился, схватил фуражку и поблагодарил хозяек за их радушный прием. Они пригласили меня перед вечером пить чай. Скажу чистосердечно, я был рад этому приглашению, хотя и отказывался от него из приличия.

31 утром

Нет, я не был вчера у черничек. Вся эта ночь проведена мною без сна, в страшной, мучительной тоске. Полураздетый, я ворочался с боку на бок в своей постели, творил молитвы, - и все напрасно: сон убегал от моих глаз. Голова моя горела, как в огне, подушка жгла мои щеки, простыня обдавала меня жаром. Около полночи я вышел из терпения и сел к открытому окну, думая, что ночная прохлада освежит мое пылающее лицо и приведет в порядок мои мысли. Все было напрасно... Тускло сияли звезды на синем небе. В саду стоял непроницаемый мрак. Порою слышался шепот сонных листьев, тревожимых перелетным ветром. В этом шепоте мне чудились звуки ласковой женской речи. В темноте ночи перед моими глазами носился образ красивой, молодой женщины. Она глядела на меня так приветливо, с такой любовью манила меня к себе своею белою рукою. Я боялся, что сойду с ума, вышел на крыльцо и начал лить себе на голову воду из висевшего там на веревочке глиняного рукомойника. Эти строки я пишу при бледном свете только что занимающегося утра. На востоке вагорается красная полоса. Клочки алых, прозрачных облаков быстро пролетают в голубой высоте. В росистом саду изредка слышится шорох пробуждающейся птички. Батюшка теперь скоро проснется, и мы все отправимся на работу. Скорее бы нужно в широкое поле: в этой тесной комнате душно, как в раскаленной печи...

1 августа

Перевозка снопов окончилась вчера рано. Я был дома еще засветло. При наступлении сумерек умылся, почистил свое платье и пошел побродить по селу. Уж не знаю, как это случилось, только мне скоро пришлось проходить перед знакомым окном, у которого сидела молодая черничка и вязала чулок (зовут ее, как я после узнал, Натальею Федоровной). "Зайдите к нам на минутку", сказала она с улыбкою, кивая мне головой. Сердце мое сильно забилось. Я остановился в нерешимости - и зашел.

- А я целый день сижу все одна. Старуха моя ушла к знакомой, больной бабе, верно и ночевать там останется. Садитесь, пожалуйста.

Разговор наш шел сначала довольно вяло. Но Наталья Федоровна была так находчива, что я невольно оживился.

- Ах, какая жара! - сказала она, сбросив с своей груди темный платок, и села со мною рядом. Плечо ее касалось Моего плеча. - Я думаю, руки ваши от работы

"теперь сделались грубее, чем были прежде. Вы были сегодня в поле?

Она взяла меня за руку и крепко ее сжала.

- Да, был, - отвечал я взволнованным голосом и дрожа всем телом.

- Огонь надо зажечь, - сказала она и опустила занавеску.

В комнате стало темно.

- Помогите мне сыскать свечу... Никак ее не найду, - говорила она со смехом. - Не тут ли она стоит за вами?..

И лица моего опять коснулось горячее дыхание, моего плеча коснулось полуобнаженное, горячее плечо. По всему моему телу пробежал сладостный трепет. Дыхание мое прерывалось. Я крепко обнял обеими руками ее тонкий стан, и на губах моих, первый раз в моей жизни, загорелся огненный поцелуй...

8

Несколько дней я не брался за перо. Теперь горячка моя поутихла, и я могу спокойнее и глубже заглянуть в свою душу. Отчего я не обратил внимания на это тревожное чувство боязни, которое отталкивало меня в минувшее, памятное мне теперь, воскресенье от порога черничек? Зачем я скрыл от своего отца мое первое с ними знакомство? Ясно, что я умышленно закрывал свои глаза, чтобы не видеть того, что я должен был видеть заранее. Ясно, что я с намерением не давал воли своему рассудку... Ну, любезнейший Василий Иванович, помни этот урок! Нет, брат, шалишь!.. Теперь каждый свой шаг ты должен строго обдумывать. Ив каждого твоего намерения, готового перейти в дело, ты наперед обязан выводить вероятные последствия. Мне кажется, в эти дни я постарел несколькими годами. Я горю со стыда, когда батюшка останавливает на мне свой умный, проницательный взор, будто хочет сказать: "Ах, Вася! нехорошее ты дело сделал!.."

Какая здесь, однако, скука, боже милостивый! Ни одной книжонки нет под рукою, не только порядочной, и дрянной нет. Живут же тут добрые люди, да мало этого, и на жизнь свою не жалуются. На днях я зашел к нашему соседу. Сердце мое сжалось, как посмотрел я на его горемычное житье. Стены избушки покрыты копотью; темнота, сырость... Печь растрескалась. Раэби-" тое окно заложено клочком старой рогожи. Пол земляной. На мокрой соломе хрюкает свинья; хозяин говорит, что она заболела, так вот и взял он ее в избу. Подле животного ползает маленькая девочка, босоногая, в изорванной рубашонке. Другое, грудное, дитя лежит в засаленной люльке, повешенной на веревках подле печи; во рту у него грязная соска, наполненная жидкою пшенною кашею. Жена соседа, желтая и покрытая морщинами, ходит точно потерянная. Рот постоянно полуоткрыт; глаза смотрят бессмысленно. Не то чтобы она глупа была от природы, да нужда-то уж слишком ее заела. Еще один мальчуган, лет десяти, неумытый и оборванный, раскинулся на печи, без подушки и подстилки, и наигрывает в жалейку, утешая себя пронзительными звуками. Всю эту картину освещала дымная лучина.

- Вот, - сказал я между прочим соседу, - сын-то у тебя болтается без дела. Не хочешь ли, я буду учить его грамоте, покамест здесь поживу. Я скоро его выучу.

- Э-эх, касатик! Он свиней пасет, за это добрые люди хлебом его кормят, а грамота ваша нас не накормит. На что нам нужна ваша грамота? Бог с нею!..

Против этого я не нашел возражений и замолчал.

10

Сегодня с нашим батраком Федулом, на трех телегах, я ездил в луг за сеном. Воза так были накручены, что лошади едва тащили их по песку. Федул шел со мною рядом, покуривая коротенькую трубку. Я никогда не видал таких крепкосложенных людей, как наш батрак. Росту он небольшого, но в плечах необыкновенно широк. Черные, курчавые волосы, черная, курчавая борода и густые, нахмуренные над серыми глазами, брови придают лицу его угрюмое выражение. Говорит он вообще мало и никогда не смотрит на того, с кем говорит.

- А что, Василий Иванович, - неожиданно спросил он меняг - скажи ты мне на милость, чему вас в городе учат?

Вопрос этот меня удивил.

- Как же я тебе растолкую, чему нас учат? Ведь ты не поймешь.

- Отчего ж не понять? Пойму.

- Ну, слушай. У нас изучают риторику, философию, богословие,- физику, геометрию, разные языки...

- И будто вы знаете все это?

- Кто знает, а кто и не знает.

- Так. Ну, а прибыль-то какая же от вашего ученья?

- Та прибыль, что ученый умнее неученого.

- Вот что! Однако отец Иван косит и пашет не лучше моего. Опять ты вот говоришь, что у вас разным языкам учат. Отец Иван, как и ты, им учился. Отчего ж он не говорит на разных языках? Я у вас десять лет живу, пора бы услышать.

- Да с кем же он станет тут говорить?

- Вестимо,не с кем... Прибыли-то, значит, от вашего ученья немного. Вот если бы ваш брат ученый приехал к нам да рассказал толком: это вот так надо сделать, это вот как, и стало бы нашему брату мужику от этого полегче, тогда вышло бы хорошо, а то... Ну, карий! чего ж ты стал?

Лошади подымались на гору. Карий решительно отказывался идти. Федул забежал ему вперед. "Ты коли везти, так вези, не то я дам тебе такого тумака по лбу, что искры из глаз посыплются". Тумака ему, однако ж, он не дал, а, упершись своим широким плечом в зад телеги, крикнул: "Ну!..", и карий свободно потянул свой тяжелый воз.

Попадавшиеся мне навстречу молодые бабы и девки смотрели на меня с какою-то странною улыбкой, и мне не раз приходилось слышать такого рода привет: "Гляди, молодка, гляди! Попович идет... Экой верзила!.." Правду сказать, наши лихачи-парни тоже отзываются обо мне не слишком вежливо и без особенной застенчивости находят во мне кровное родство с известною породою молодых домашних животных, которые обыкновенно бывают и красивы и бойки, покуда еще незнакомы с упряжью. Мне кажется, я никому и ничем не подавал здесь повода к этим насмешкам и никому не сделал зла; откуда же взялось это обидное пренебрежение к моей личности? Вероятно, оно является благодаря существованию какого-нибудь Кондратьича и ему подобных. Жаль, что нашему брату от этого не легче. Нет, скверно тут жить!..

13

Скука моя растет день ото дня. Поутру сверху донизу я перерыл все в своем сундучке, думая найти в нем какую-нибудь забытую книжонку или исписанную тетрадь. Ничего не отыскал! Развернешь одно - учебная книга; развернешь другое - знакомые лекции: логика, психология, объяснения разных текстов... все это известно и переизвестно... Быть по сему. Буду от нечего делать опять продолжать свой дневник. Но, если бы пришлось мне пожить здесь долгое время, полагаю, наверное, я ограничился бы тем, что вносил бы в него следующие краткие заметки: сегодня мы были в поле, или сегодня было то же, что вчера, или сегодня ничего особенного не случилось, и так далее, все в этом же роде... Что прикажете делать? Чем богат, тем и рад... Итак, продолжаю.

В доме нашем идет страшная возня: приготовление к храмовому празднику, то есть ко дню Успения пре-святыя богородицы. Моют окна, двери, полы и прочее, в прочее. Федул хлопочет на дворе: зарезал несколько кур, зарезал трех гусей, зарезал барана, теперь приготовляется снимать кожу с теленка и по поводу этой резни находится в отличном настроении духа, сыплет шутка-ми и с каким-то особенным удовольствием вонзает свой острый нож в теплое мясо животного, умирающего в судорогах перед его глазами. Матушка беспрестанно сердится на кухарку, кричит, что она ленива и ничего не понимает. "Ну, что ж, ленива, так и ленива!" - ответит кухарка и с таким ожесточением начнет скрести ножом сосновую дверь, что скрип железных петлей становится слышен на весь дом. Или скажет: "Ну, что ж, глупа, так в глупа!" - и сунет с необыкновенною скоростию в устье печи горшок или чугун, станет к ней задом и время от времени тяжело вздыхает: "Ох, хо, хо! житье, житье!.." Батюшка не мешается ни во что. Молвит иногда матушке: "Потише, попадья, потише!.." - и пойдет к своему делу. Матушка тотчас же притихнет. Вообще она ему во всем безусловно покоряется. Теперь вопрос: где взять вилок? - окончательно ее добивает. У нас вилок одна только пара, а гостей будет много. Для благочинного, приглашенного совершать литургию, решено приготовить его любимое блюдо: жареного поросенка, начиненного гречневого кашею, с гусиным жиром, с перцем, с луком и еще с чем-то, уж право не знаю. Для гостей второго разряда, за неимением особой спальни, очищена баня, в которой на полу и на полку постлано свежее, душистое сено. Что касается меня; никак не придумаю, на что бы употребить мне свободное время. По крайней мере, хоть бы спалось поболее, все было бы лучше, - так нет: лежишь до полночи с открытыми глазами иг рад не радг слушаешь лай или вой голодных собак.

17 ночью

Наш храмовой праздник окончился. Слава тебе, господи! Гости разъехались. Ворота затворены. В доме глубокая тишина. Ну, и было же с ними хлопот! Первый обед, за которым присутствовали благочинный и человек пятнадцать нашей родни, прибывшей с разных сторон, за несколько десятков верст, прошел без особенных историй и шума. За обедом батюшка выбирал для благочинного самые лучшие, самые жирные куски мяса, повторяя! "Покорнейше прошу отведать. Сделайте одолжение, коля что дурно, не осудите; все, знаете, свое, домашнее...", я усердно потчевал его вином. "Отведаю, отведаю, - говорил благочинный, - пожалуйста, меня не торопи. Тише едешь, дальше будешь..." И в самом деле он не торопился: рассказывал разные анекдоты, отирал крупный пот на своем лице и медленно опоражнивал новое блюдо. Матушка измучилась, упрашивая и кланяясь за каждою рюмкою. Гостьи пили, по-видимому, единственно из приличия, с большой неохотою. Но в половине стола сами начали просить вина разными намеками: гусь-то, мол, по сухой земле редко ходит, или утка-то, без воды не любит жить... и тому подобное. Все эти свахи, двоюродные и трвюродные сестры и сватовы жены вели неумолкаемый бестолковый разговор, и, по окончании обеда, некоторые из них запели песни с припевом:

Аи, люди! Аи, люди! Аи, люшунки, аи, люди!..

Тогда как в другом углу раздавалось хлопанье ладоней под веселую песню:

У ворот гусли вдарили,

Ой, вдарили, вдарили!

Ой, вдарили, вдарили!..

Батюшка чувствовал сильную усталость, а между тем не смел свободно сесть или облокотиться на стол в присутствии своего начальника, внимательно слушал его россказни и почтительно соглашался с его приговорами: "это совершенная истина!" или "как вам этого не знать! Вам лучше нашего это известно...". Один только меща-нин, дальний родственник матушки, держал себя независимо и крепко ударял об стол кулаком, приговаривая! "Мы знаем, у кого гуляем! Ну, вот и все... и мое почтение!.. Так, что ли, отец Иван? Верно!.." По выходе из-за стола благочинный осматривал наше гумно, ригу, огород, на котором спеют дыни, и прочие домашние постройки. Батюшка сопровождал его с открытою головою. Что прикажете делать! Благочинный, говорят, самолюбив и не задумывается чернить того, кто ему не нравится. Лошади его были накормлены овсом до последней возможности. Кучер едва ворочал языком. Лицо его походило на красное сукно. С отъездом начальника батюшка повеселел и сделался разговорчивее. В сумерки независимый мещанин так насытился, что упал среди двора и бормотал околесную: "Какой безмен? на безмене не обвесишь... а вот пенька твоя гнилая. Оттого и не доплачено... верно! ступай к черту!.." Батюшка терпеть не может, когда упоминается дьявольское имя. Он подошел к полусонному гостю и сказал:

- Эй, любезный! любезный! перекрестись!

- Проваливай к черту! - ответил мещанин и перевернулся на другой бок.

Федул еще с утра был навеселе и все приставал к батюшке, чтобы он дал ему денег.

- Пожалуйста, выйди вон, - отвечал ему батюшка, - ты видишь, у меня чужие люди.

- Это уж твое дело, - говорил Федул, растопырив руки, как крылья. - Я сказалг что хочу выпить, ну - и кончено!

Батюшка дал ему четвертак. Федул положил его на свою широкую ладонь, подбросил вверх и так крепко ударил по ней другою ладонью, что одна старушка-гостья плюнула и сказала: "Вишь, как его, окаянного, разбирает!.." Вечером я вышел на крыльцо, но - увы! - сойти с него не мог. Федул сдвинул с места большой самородный камень, служивший ступенью, и катал его по двору.

- Дурак! что ты делаешь? - крикнул я на Федула.

- Камень катаю. Человека ломать - грех: не вытерпит, а камень вытерпит, вот я его и ворочаю, gat руки чешутся, оттого и ворочаю.

- Положи его на место. С ума ты сошел!

- Не спеши. Покатаю и положу. - Он так и сделал.

На следующие дни повторилась а:а Noе история еды и питья с небольшими изменениями. Очищенная для гостей баня оказалась ненужною: они провели ночь как попало и где пришлось, то есть на местах, где кого убил наповал могучий хмель. Повторяю опять: слава тебе, господи! Все разъехались!..

26

Время, однако, идет да идет своим чередом. Мне уже недолго остается жить в деревне, бить, как говорится, баклуши. Да и пора отсюда! Вечно слышишь разговоры о пашне, о посевах, заботы о том: упадет ли вовремя дождь, сколько мер дает из копны рожь, сколько греча, и прочее, и прочее. У того-то заболела овца. Соседа Кузьму видели в новых сапогах. Об этом тоже разговаривают, и некоторые смотрят на Кузьму с завистью. Тетка Матрена сушила на дечи лен и чуть не сожгла избы, - все это переходит из уст в уста и возбуждает разные толки. Матушка опечалена предстоящей со мною разлукою, приготовляет мне жирные пышки, сдобные сухари и разные крендели. Отъезд назначен завтра. Несмотря на скуку, которая на меня напала здесь в последние дни, я с грустью обошел знакомые поля, побывал и в лугу и в лесу и, - стыдно сказать, - проходя мимо окон черничек, остановился в раздумье... Окно было ванавешено. Калитка была заперта. А что, если бы Наталья Федоровна сидела под окном и позвала меня в свою светлую горенку, ужели бы я отказался с нею проститься?.. Признаюсь, во мне все-таки таится задняя мысль, что эти страницы могут попасть в чьи-либо руки. Я не смею высказать того, что творится теперь и что творилось прежде в моей душе... Дорого мне стоило сдержать свое честное слово, много я вынес тоски и борьбы, но - я его сдержал: я уже не видал более милой Наташи... Только уехать отсюда нужно скорее, непременно скорее, иначе силы мои упадут. Итак - в город. И потянется снова однообразная семинарская жизнь. И пойдут бесконечные уроки, замечания, выговоры и... полно заранее горевать! До свидания, родной мой уголок! Спасибо тебе за приют, за тот покой, которым ты меня окружал. Быть может, по прошествии года, снова приведет меня бог сидеть у этого, отворенного в сад, окна, смотреть на эту темную зелень и вдыхать запах росистой травы, и, быть может, снова войдет в мою комнату, как входит она теперь, наша молчаливая кухарка и молвит, почесывая по привычке спину: "Василий Иваныч! самовар подали. Иди!.."

1 сентября

Ну, вот мы и в городе. Стоим покамест на прежней квартире, в старом домишке сварливой, неопрятной мещанки, которая, узнав, что я не буду более ее жильцом, насчитывает на батюшку лишние два рубля. "Давай, говорит, давай. Небось не обеднеете! Вы сами дерете с живого и с мертвого..." Батюшка уже был у профессора и условился с ним в цене, но что-то хмурит брови: верно, моя новая квартира обойдется ему не дешево. Яблочкин ушел от меня недавно. Не знаю, потому ли, что я его несколько времени не видал, лицо его показалось мне страшно худо и бледно. Но как он бывает хорош, когда начинает с увлечением о чем-нибудь говорить! Голубые глаза горят, щеки покрываются яркою краскою, белокурые, вьющиеся от природы волосы закидываются назад и открывают белыйл широкий лоб. Сообразно настроению души, черты лица меняются ежеминутно. Во время разговора все члены его приходят в движение.

- А, Белозерский! - воскликнул он, отворяя дверь в мою комнату, приехал? ну, молодец! Давай руку. Эх, дружище! Как тебя в деревне-то откормили: вот что значит батюшкин да матушкин сынок, не то что наш брат, сын пономаря и круглый сирота. Как поживаешь?

- По-прежнему, - отвечал я.

- С одинаковым душевным спокойствием? Ну, и прекрасно. Это в тебе наследственная добродетель. Отец твой, как ты сам не раз говорил, тоже ничем не возмущается. Главное, ты умный и добрый малый, за что я от души тебя люблю. А знаешь ли что? На днях я познакомился с одним молодым человеком, окончившим курс в Московском университете; он служит здесь чиновником. У него прекрасная библиотека. Хочешь, душа моя, читать? как сыр в масле будем кататься.

- Еще бы не хотеть! Давай только книг получше!

- Ох, ты! получше... вкус-то у тебя немножко испорчен. Ну, да исправится со временем, ничего.

- Где ты провел каникулы?

- В деревне одного помещика. Учил его ротозея-сынишку первым четырем правилам арифметики. Ну, душа моя, помещик! Представь себе откормленного на убой быка, с черными щетинистыми усами, с угреватым расплывшимся лицом, вот его портрет. Чем, ты думаешь, он занимается? Лежит на мягком диване, в вязаной красной ермолке, в шелковом халате, в пестрых туфлях, и насвистывает разные марши. "Гришка! Подай трубку!.." Заметь: стол стоит у его изголовья, на столе табак и трубка. Чего бы, кажется, кричать? Этот Гришка до того загнан и запуган, что совсем почти потерял дар слова и движется с потупленною головою и унылым лицом, как живая кукла. Такой проклятый бык, ни одного журнала не выписывает! Дочка у него тоже замечательное в своем роде создание: раздавит кто-нибудь при ней муху - она чуть не падает в обморок; увидит на своем платье козявку - поднимает крик. Однажды вечером влетел в комнату жук. Барышня взвизгнула. Сенные девки, с вениками и с полотенцами в руках, начали метаться из угла в угол за бедным насекомым. Наконец победа была одержана: жук вылетел в окно. Барышня приняла лавровишневых капель и легла в постель. В доме все притаило дыхание; даже бык на некоторое время перестал насвистывать свои марши.

- Ну что ж, ты не поссорился с ними?

- Нет, выдержал. А солоно было! На первых порах барину угодно было посылать меня за водой. "Молодой человек, принесите-ка мне воды!" Я ограничивался тем, что передавал его приказания в переднюю: "Григорий! барин требует воды". Или: "Молодой человек, набейте-ка мне трубку!" Я опять отправлялся в переднюю: "Григорий! барин требует трубку". И тому подобное. С этого времени барская спесь перестала рассчитывать на мою холопскую услужливость. Однажды я читал стихотворения Шенье, Одно из них произвело на меня такое впечатление, что я позабылся и сказал вслух: "Что это за прелесть!" - "Чем вы восхищаетесь?" - спросила меня слабонервная барышня. Я показал ей прочитанные мною строки. "В самом деле очень мило". - "Переведи, Наташа, по-русски, - промычал бык, - я послушаю". Наташа попробовала перевести и не смогла. "А ну-ка вы, господин учитель". Я перевел. Бык взбесился. "Как, черт возьми! Какой-нибудь кут... (он хотел сказать: кутейник,- но поправился), какой-ни" будь молодой человек, учившийся на медные деньги, свободно владеет французским языком, а у нас пять лет жила француженка, и ты не можешь перевести стихотворения, - а?.. После этого пусть дьявол возьмет всех ваших гувернанток! Вот что!.." Барышня долго на меня дулась за то, что я будто бы хотел порисоваться перед ее папашею... Нет ли у тебя чего-нибудь покурить?

- Ничего нет. Ты знаешьг я почти не курю.

- Скупишься, душа моя, - это скверно!

- Что ж делать! Батюшка и без того жалуется на большие расходы. Поздравь меня, Яблочкин; я буду жить у нашего профессора К.

- Будто? Ты не шутишь?

- Нисколько. Так угодно моему батюшке.

- Жаль, верно, старик твой еще не утратил раболепного уважения к бурсе и думает, что всякий профессор есть своего рода светило - vir doctissimus.

- Что ж ты находишь тут дурного?

- А то, что в квартире своего наставника ты займешь должность камердинера, разумеется, если ему понравишь-CHj а не понравишься - займешь должность лакея.

- Ну, далеко хватил! Увидим!

- Увидишь, душа моя, увидишь! Во всем этом я вижу только одну хорошую сторону: квартира твоя как раз против моей, стало быть, ты можешь навещать меня, когда тебе вздумается. У меня теперь пропасть дела. Старушка-чиновница, у которой я живу и с сыном которой приготовляюсь вместе поступить в университет, ежедневно мне повторяет: "Трудитесь, молодой человек, трудитесь! Поедете, бог даст, с моим Сашенькою в Москву, я и там вас не забуду". Такая добрая!

- Итак, ты наверное едешь в университет?

- Наверное. Советую и тебе то же сделать.

- Я бы не прочь. Батюшка не позволит. Он не хочет, чтобы я выходил из духовного звания.

- Врешь! Доброй воли у тебя недостает - вот и все! Проси, моли, плачь... что ж делать! *Не позволит!.. Я круглый сирота, а видишь, не вешаю головы! Горько иногда мне приходится, но когда подумаю, что я пробиваю себе дорогу без чужой помощи, один, собственными своими силами, что кусок хлеба, который я ем, добыт моим трудом, что перо, которым я пишу, куплено на мою трудовую копейку, что я никому не обязан и ни от кого не зависим, - и на глазах моих выступают радостные слезы... Разве это не отрадно?.. Однако прощай! Мне некогда.

После этого разговора я долго сидел в раздумье и ничего не мог придумать. Я знаю, что батюшка меня не послушает. А такой непреклонной воли, такой энергии, как у Яблочкина, у меня нет. Видно, мне придется идти беспрекословно по той дороге, которою идут другие, подобные мне, труженики.

2

Утром, вместе с батюшкою, я был у профессора Федора Федоровича К. Признаюсь, сердце сильно забилось в моей груди от какой-то глупой робости, когда в первый раз я переступил порог его передней. О нас доложил мальчуган, одетый в нанковый с разодранными локтями, бешмет. "Пусть войдут", - послышалось за две-рью. Мы вошли. Это был кабинет профессора. Он сидел ва письменным столом и курил напиросу. На коленях его мурлыкал серый котенок. С жадным любопытством осматривал я эту комнату, это недоступное мне доселе святилище. Над диваном висели, в деревянных рамках, за стеклами, засиженными мухами, портреты неизвестных мне духовных лиц. В маленьком шкапе на одной только полке стояло несколько учебных книг; две остальные полки были пусты. На столе лежали разбросанные тетрадки и засохшие перья. Занавески на окнах потемнели от пыли. Вообще комната не отличалась особенною чистотою. "Садитесь, отец Иван, без церемонии", - сказал профессор, не трогаясь с места, не переменяя ни на волос своего покойного положения, вероятно из опасения потревожить дремавшего котенка. Батюшка, прежде нежели сел, указал на меня и поклонился в пояс профессору. "Отдаю его вам под ваше покровительство. Учите его добру и наблюдайте за его занятиями. Покорнейше вас прошу"г и опять последовал низкий поклон. "Хорошо, хорошо! Потакать не станем. Впрочем, он из лучших учеников; следовательно, при моем надзоре, вы можете быть спокойны насчет его дальнейших успехов". - "Покорнейше вас благодарю!" - отвечал батюшка и опять поклонился. Профессор встал и отворил дверь налево. "Вот комната, которую будет занимать ваш сын". Комната оказалась не более четырех квадратных аршинг с тусклым окном, выходившим на задний двор. Подле стены стояла узенькая кровать, когда-то окрашенная зеленою краскою. Своею отделкою она напоминала мне кровати нашей семинарской больницы. Под задними ножками были подложены кирпичи, потому что они были ниже передних. В углу висел медный рукомойник,- под которым на черной табуретке стоял глиняный таз, до половины налитый грязною водою. Стены были оклеены бумажками, которые во многих местах отклеились и висели клоками. "Приберется, хорошая будет комната, - сказ-ал профессор, - пусть только занимается делом. Мешать ему здесь никто не станет..." - "Это главное, это главное! - повторил батюшка, - об удобстве не беспокойтесь. Мы люди привычные ко всему". - "И прекрасно! пусть с богом переезжает". - "Когда прикажете?" - "Хоть сейчас, мне все равно. Скажите вашему сыну, чтобы он поприлежнее занимался, а голодать за моим столом он не будет: я люблю хорошо поесть. Что вы делали во время каникул?" Последние слова относились ко мне. Я покраснел. Сказать прямо, что я возил снопы, казалось мне как-то неловко. "Почти ничего", отвечал я. "Это дурно! Надо трудиться: без труда далеко не уедешь". - "И я ему то же внушаю", - сказал батюшка. "Так и следует. Вы думаете, мне вот легко досталось, что я вышел в люди? Нет, не легко! Шестнадцать лет я не разгибал спины, сидя за книгами, да никакой твари не обидел ни словом, ни делом. У нас заносчивостию не возьмешь. Это, молодой человек, вы примите себе к сведению. Иначе целый век будете перезванивать в колокола и распевать на клиросе". Во время этой речи профессор сидел и поглаживал рукою котенка. Мы почтительно стояли у порога. Батюшка тяжело вздыхал. "Прошу вас не оставить его своим вниманием". - "Хорошо, хорошо!" Затем мы поклонились и вышли.

На обратном пути батюшка внимательно рассматривал огромные вывески на каменных домах, читал их и торопливо давал дорогу всякому порядочно одетому человеку. Мне кажется, он немножко как бы одичал, живя безвыездно в своей деревне. Отдохнув несколько в горенке нашей старой квартиры, где, кроме нас, не было ни одной души, он сказал мне: "Ну, Вася, тебе уже девятнадцать лет; стало быть, ты можешь понимать, что хорошо и что дурно. Учись прилежно. Старших слушай и береги деньги. Я их не жалею и помещаю тебя к профессору, желая тебе добра. Смотри же, не обмани моих надежд!" Мне было что-то очень грустно. "Батюшка, - сказал я. - Яблочкин едет в университет. Позвольте и мне с ним туда же приготовиться". - "Пусть он едет. Час ему добрый. А ты пребывай в том звании, для которого ты призван, и мечты свои оставь, если не хочешь меня обидеть". Я утер украдкою слезу и начал собираться к переезду на новую квартиру.

8

Вот я и на новоселье. Батюшка отправился домой но-чьюх потому что спешил к посеву ржи. Сегодня в первый раз мне пришлось обедать за одним столом с профессором. У меня недостает слов выразить, в какое затруднение поставил меня этот обед! На столе стояли два прибора, и каждый был накрыт особою салфеткою. Я решительно не знал, что мне с нею делать и куда мне ее положить. Спасибо, что профессор вывел меня из замешательства своим примером. Далее дошло дело до серебряной ложки, похожей на лодочку, тогда как я привык обходиться с деревянного, круглою. Неловко без привычки, да и только! Того и смотри, что оболью щами или скатерть, или свой атласный черный жилет. Когда мне пришлось взять на свою тарелку кусок жареного мяса и разрезывать его, я сделал-таки глупость: брызнул на белую скатерть подливкою и окончательно потерялся. Мои длинные ноги, ка-валось, стали еще длиннее. Я не знал, куда их девать. Попробовал протянуть их свободно под столом, но - увы! - толкнул ножку стола и коснулся ноги профессора. Подумал, подумал - и с величайшей осторожностию поместил их под свой стул. К счастию, в продолжение обеда профессор почти ничего не говорил, иначе как бы я мог соображать ответ и в то же время управляться с ножом и вилкою?.. Прислуживала нам старая кухарка, одетая опрятно и, как видно, хорошо энающая свое дело. Из-за стола я вышел голодным, потому что не смел дать воли своему аппетиту, не желая показаться человеком, никогда не видавшим порядочного куска. Проклятая застенчивость!..

- Ну, Белозерский, дай-ка мне папиросу; они вон на окне лежат, сказал мне Федор Федорович, выходя из-за стола, - да, пожалуйста, будь поразвязнее и уж извини, брат, что я начинаю с тобою обращаться на ты. Смешно же нам церемониться: ты проживешь у меня не один день...

Так, подумал я, вот и первое сближение учении с профессором. Посмотрим, что будет далее.

- Позвольте узнать, что вы посоветуете use прочитать по части философии?

Он рекомендовал мне следующее:

Опыт науки философии, Надеждина;

Опыт системы нравственной философии, Дровдова;

Опыт философии природы, Кедрова, и несколько разных руководств по логике и психологии.

- Все это, - сказал он, - вы можете спросить в семинарской библиотеке.

"Ну, - подумал я, - эта песня потянется надолго. Библиотекарь, занимающий вместе с тем и должность профессора, когда попросишь у него какую-нибудь книгуз или отзывается недосугом, или тем, что ключ от библиотеки забыт им дома, или, когда бывает не в духе, просто откажет так: "Вы просите книги, а, наверное, урока не знаете... Читатели!.. Трепать берете, а не читать... ступайте, откуда пришли!.."

В продолжение этого дня у Федора Федоровича не мало перебывало лиц нашего духовного сословия. Он принимал их не одинаково. Одних приглашал в гостиную и указывал на стул, говоря: "Садитесь без церемонии. Ну, что у вас нового? Каково уродился хлеб?" (последний вопрос он предлагает почти всем; желал бы я знать, что ему за дело до урожая?) Другие останавливались на пороге гостиной в объясняли ему свои нужды в таких робких выражениях, сопровождая их такими глубокими поклонами, принимали на себя такой уничиженный, раболепный вид, что мне вчуже становилось досадно и горько. Федор Федорович ходил по комнате, играя махрами своего шелкового пояса (вероятно, он никогда не снимает в комнате своего халата), некоторым обещал свое покровительство; некоторым говорил: "Не могу, не могу! Тут не поможет мое ходатайство". Остальных выслушивал в передней и, бросив быстрый взгляд на какое-нибудь замасленное, потертое полукафтанье, отрывисто восклицал: "Некогда! приходи в другое время!" Наконец за одним дьячком просто захлопнул дверь, сердито сказав: "Надоели! всякая дрянь лезет!.." Заглянув случайно в кабинет, я увидел под письменным столом несколько бутылок рому, голову сахару, а на столе два фунта чаю. Кстати о чае. После вечерни, когда был подан самовар, Федор Федорович послал меня за табаком. "Вот говорит, тридцать копеек серебром; возьми четвертку второго сорта турецкого, только смотри - среднего, а не крепкого". Табаку я купил, но возвратился промокшим до костей, потому что дождь поливал, как из ведра.

- Ну, что, - сказал он, - промок?

- Ничего, - отвечал я.

- Выпей вот чашку чаю.

Чай был уже холоден и так жидок, что походил на мутную воду; однако ж я не смел отказаться, выпил и опрокинул чашку. "Не хочешь ли еще?" Я поблагодарил и отказался. Федор Федорович положил в жестяную сахарницу возвращенный ему мною кусочек сахару, замкнул ее и приказал мальчику прибрать самовар.

После ужина, за которым я сидел уже несколько смелее, Федор Федорович вышел в переднюю, остановил маятник стенных часов, чтобы он не беспокоил его ночью своим стуком, и дал мне медный подсвечник и сальную свечу. "Если нужно, можешь зажечь". Тут он заметил дремавшего на стуле мальчугана, которого зовет Гришкою, и дернул его за вихор. "Пошел, чертенок, в кухню. Видишь, нашел место, где спать!" Комната моя, при месячном свете сквозь тусклые стекла, показалась мне пустым, заброшенным чуланом. Я попробовал отворить окно: с заднего двора пахнуло навозом, и я с досадою его закрыл. Лег на свою жесткую кровать, но заснуть не мог: воображение мое работало неутомимо. Мне вспомнились наши знакомые поля, покрытые желтою рожью, моя светлая, уютная горенка и темный кудрявый сад. И вот яснее и яснее возник передо мною образ улыбающейся женщины, забелелось ее открытое плечо, и я почувствовал крепкое пожатие нежной руки. "Что со мною", - подумал я и приложил руку ко лбу; лоб горел, как в огне. "Неужели я простудился? Нечего сказать, не весело мое новоселье". И медленно и тихо поднялся я с кровати, чтобы не разбудить спавшего профессора, зажег свечу и написал эти строки.

5

Теперь снова за труд. Все начинает входить в свою обыкновенную колею. Сегодня поутру в нашей семинарской церкви был торжественный молебен, на котором присутствовали профессора и почти все ученики. После того как дьякон провозгласил многолетие всем учащим и учащимся, хор певчих привел в восторг большую часть слушателей своим чуть не сверхъестественным криком; в особенности отличались басы. Из церкви ученики разошлись по классам. Вслед за толпою моих товарищей вошел и я в наш философский класс, дверь которого отпер нам седой сторон:, отставной солдат, с лицом, изрытым оспою. Эти каменные, громадной толщины стешо, покрытые веленою краскою, эти белые, местами растрескавшиеся своды потолка, эта высокая печь, никогда не затапливаемая в зимнее время и существующая неизвестно для какой цели, эти окна с железными решетками, эти черные, изрезанные перочинными ножами столы с обтертыми скамьями и широкая черная доска, утвержденная отлого на трех ножках, - все это показалось мне так знакомо, будто я был здесь назад тому не более двух дней. Воздух сырой, как в подвале, и все вокруг покрыто слоями густой пыли. На доске кому-то вздумалось вывести пальцем: терпение великая добродетель, и слова эти вышли чрезвычайно отчетливо. В классе начались, по обыкновению, толкотня, пересаживание с места на место, прыганье через столы, ходьба по ним и смутный, бестолковый шум. В одном конце какая-то забубённая голова напевала вполголоса: "Я не думала ни о чем в свете тужить", в другом кто-то выводил густым басом: "Многая лета! мно-га-я ле-е-та!" - "Куда ты к черту лезешь? - раздается громкий крик, ногу отдавил!" - "А ты не расставляй их", - отвечал сиплый голос. Я занял свое четвертое место на скамье первого стола. "Слышишь, Краснопольский! сказал ученик, перегнувшись через мою спину. - Ты, брат, зачем же увез в деревню моего Поль-да-Кока?" - "Забыл отдать, ей-богу забыл!" - отвечал Краснопольский, торопливо доедая мучную булку. "Дай-ка, брат, мне булки-то немножко. Есть, что ли?" - "На вот". - "А стоишь на прежней квартире?" "Нет, хозяйка отказала". - "Отчего отказала?" - "У меня, говорит, теперь дочь на возрасте". Ученики захохотали. Краснопольский обратился ко мне: "Ты куда пойдешь после класса?" - "На квартиру", - сказал я. "Пойдем-ка лучше в трактир чай пить, вот что за нашею семинариею, там мало бывает народу". "Нет, не пойду", - отвечал я. - "Ну, как хочешь. Ты где стоишь?" - "У нашего профессора". Краснопольский вытаращил на меня глаза. "У Федора Федоровича?" - "Да". Товарищ мой почесал за ухом и молчаливо отвернулся в сторону. Странно! вот что значит покровительство наставника... Этак, пожалуй, и все станут посматривать на меня недоверчиво... "Тесс... по местам!" - сказал кто-то. И вдруг все пришло в порядок. Дверь отворилась, и Федор Федорович вошел. Один из учеников, среди глубокого молчания, прочитал "Царю небесный", после чего наш наставник кивнул слегка на все стороны головою: "Садитесь!" Смотря на выражение его лица, на его манеры и поступь, я никак не мог понять, откуда явилась в нем эта перемена. Федор Федорович дома и здесь - это две совершенно противоположные личности. Там он и говорит просто, и ходит как мы все ходим, и на лице его нет чувства собственного достоинства, а в классе и лицо у него другое, и манеры другие, и поступь другая, и даже голос - решительно не его голос. Сию минуту видишь, что это профессор, а не простой человек, Федор Федорович. И вот, подняв голову и помахивая правою рукою, в которой держал шляпу, он прошелся взад и вперед по классу, взъерошил свои волосы: все тотчас сметили, что будет сказана речь, и встали. Он начал: "Господа! я не буду говорить вам об отеческой заботливости и неусыпном попечении вашего начальства, благодаря которым вы так долго отдыхали после учебных занятий. Равным образом я не буду говорить о той важной обязанности, которая ожидает вас впереди и к которой может привести вас одно только безукоризненное поведение, неразрывно соединенное с постоянным трудом. Все это вам самим должно быть известно. Скажу одно: силы ваши теперь освежились. Итак - вам предстоит с новым рвением взяться за труд, ожидающий вас на широком поле науки. Что касается меня, я употреблю все зависящие от меня средства, чтобы не пропало даром то время, которое вы проведете со мною в этих стенах..." И он торжественно указал левою рукою на стены. "Садитесь!" Мы сели. Сел и Федор Федорович к своему четырехугольному столику и вынул из бокового кармана своего сюртука небольшую тетрадку. Это были его собственные или, лучше сказать, академические записки о психологии, по которым когда-то учился он сам и которые переделывает и сокращает теперь для нас. Последовало медленное чтение. Федор Федорович взвешивал каждое слово, как иной купец взвешивает на руке червонец, пробуя, не попался ли ему фальшивый. "Самонаблюдение, какого требует психология, по-видимому, не представляет собою занятия трудного, потому что предмет самонаблюдения для каждого человека есть он сам. Но то самое обстоятельство, от которого зависит, по-видимому, легкость психологических исследований, что каждый человек есть сам для себя и предмет и содержание психологических наблюдений, составляет одну из главнейших трудностей в деле самонаблюдения, потому что человек меньше всего знает то, что он есть. Чтобы наша йуша могла наблюдать саму себя, для этого ее мысль, ее сознание должны быть обращены на нее же саму, между тем: А) познание, приобретаемое нами таким образом 6 нашей душе, совсем не так ясно, как познание о внешнем мире и других предметах. Познание об этих предметах может быть нам ясным оттого, что они противопоставляются нашей душе как отличное от нее; но наше я не может противопоставить самого себя себе, как внешний предмет. Правда, что при самонаблюдении возможно раздвоение некоторым образом и самопротивопоставление нашего сознания, потому что, кроме акта наблюдения, должны также продолжаться действия наблюдаемые; но при таком разделении сознания обыкновенно ослаблйется сила и живость наблюдаемых им психологических явлений. Тогда как во внешнем мире предметы представляются нам в раздельности, мир внутренний является пред внутренним оком в совершенном смешении..."

Я привожу здесь этот отрывок из лекции с тою це-лию, чтобы он поглубже, так сказать, засел в мою голову. Объяснение раздвоения нашего сознания и самопротивопоставления нашего я, к сожалению, прервалось громким смехом одного ученика, который не сумел удержаться, слушая какой-то уморительный анекдот потешавшего его товарища. Федор Федорович встал, исследовал сущность дела до мельчайших подробностей, виновных поставил к порогу на колени, и казалось, все кончено. Напротив. Началось бесконечное рассуждение об обязанностях воспитанников вообще, воспитанников духовного сословия в особенности. Половина слушателей зевала, другая слушала своего наставника по привычке его слушать. Стоявшие на коленях ученики, едва он оборачивал к ним свою спину, или показывали ему кулак, или дразнили его языком. Раздался звонок - и у всех просияли лица. Федор Федорович указал в тетрадке на место, до которого нужно было выучить к следующему дню урок, и класс окончился. Это свободное и не нужное ни на что время, от десяти до одиннадцати часов, покуда явится новый профессор, - у нас в некотором роде антракт. Ученики выходят в коридор, толкаются в классе, словом происходит обычная неурядица. О профессоре истории, класс которого начался в одиннадцать часов, я скажу после. Нельзя же вдруг: хорошенького понемножку. В коридоре я встретил Яблочкина. Он сердится, что я давно к нему не захожу.

6

Квартира Яблочкина не велика, но такая уютная и чистенькая, что прелесть! Стулья обиты новым ситцем. Столик полированный. В простенке зеркало. На окнах расставлены цветы, которые, по словам Яблочкина, старушка-хозяйка любит до страсти. Когда я вошел в переднюю, крепостной человек этой старушки снял с меня шинель. Предупредительность его так меня смутила, что я покраснел до ушей. Мне никогда не случалось пользоваться чужими услугами. Яблочкин что-то переводил из Горация.

- Здравствуй, Вася! - сказал он, пожимая мне руку, - насилу обо мне вспомнил. - И бросил в сторону книгу. Лицо его, что случается редко, было такое веселое и светлое, что я не мог удержаться и спросил, что это значит. - Да так, душа моя, ничего нет особенного. День ясный, кругом тихо. В комнате пахнет цветами. На ногах у меня, видишь (он поднял со смехом одну ногу), - новые сапоги. Задачку я написал в один присест. Стал переводить Горация - переводится без труда: вот я и рад. Так-то, приятель! - Яблочкин обнял меня и ударил ладонью по плечу. - Ну, каково поживаешь на новой квартире?

- Так себе, - сказал я, - ни хорошо, ни дурно. Дурно то, что некоторые товарищи, благодаря моей новой квартире, посматривают на меня косо.

- А ты этого не предвидел? Разумеется, с этого времени тебя будут бояться, как пересказчика, доносчика и тому подобное. Впрочем, это вздор!.. Что ж, ты просился у своего отца в университет?

- Просился. Я наперед тебе говорил, что он откажет.

- Вот, ей-богу, народ! Видит пробитую дорогу и думает, что лучше этой дороги и нет и не должно быть... А все-таки у тебя нет воли; ну, отчего бы не сделать по-своему?

- Это дело решенное, - отвечал я. - Поговорим о другом.

- То есть о семинарии? Изволь. Вчера, в начале класса, было обращено к нам вступительное слово такого рода: "Теперь мы снова приступаем к занятиям. На экзамене перед каникулами отцу ректору угодно было заметить, что некоторые из вас отвечали ему вяло. На будущее время я требую, чтобы каждый, кого я ни спрошу, читал мне лекцию без запинки. А кто во время чтения будет посматривать на потолок да выделывать эти: гм... гм... того, хотя бы он стоял в первом десятке, я сопхну в третий разряд. Вот вам и все!.." Что ты на это скажешь?

- Уж мы не раз это слышали. Приказано - стало быть, нужно исполнять.

- Ну, нет, душа моя! Зубрить я не стану. И если бы в самом деле пришлось мне во время ответа взглянуть на потолок или в сторону преступление было бы не важное. Экая бурса! Попала на одну ступень и окаменела: ни молодеет, ни стареется...

В эту минуту с журналом в руке вошел в комнату гимназист, сын старушки. Яблочкин отрекомендовал ему меня как своего лучшего товарища. При постороннем человеке мне тотчас сделалось неловко, и я ломал свою голову из-за пустейшего вздора: опять ли сесть мне на прежнее место или приличнее будет постоять. Гимназист обратился к Яблочкину:

- Алексей Сергеич! Я прочитал вот в этом номере "Отечественных записок" одну из статей: разбор сочинений Пушкина. Что за язык! Что за энергия! Только, знаете ли, я не доверяю похвалам, которые рассыпаются здесь его антологическим стихотворениям. Они мне не нравятся. Я люблю более всего то, что берется прямо из окружающей нас жизни.

- В вас мало поэтического чутья. Что ж такое! Вам не нравится и "Каменный гость" Пушкина.

Тут у них начался спор о художественном воспроизведении действительности в поэзии, об образности, о пластике. Из слов их я понимал немногое, не хочу таиться: самолюбие мое сильно страдало. Наконец старушка зачем-то кликнула своего сына, и он ушел.

- Этот господин, верно, хорошо развит, - заметил я Яблочкину.

- Ничего. Он отличный малый. Трудится много, читает с толком. Развитием своим обязан, конечно, не гимназии, от которой пахнет мертвечиною, а самому себе.

- Нет ли у тебя чего-нибудь почитать? Дай, пожалуйста - сказал я.

- Насилу ты надумался. Бери, душа моя, книг достанет. Вот "Мертвые души" Гоголя, не читал?

- Нет.

- Ну, возьми.

7

Скоро будет полночь. На дворе шумит дождь. За стеною храпит Федор Федорович, и где-то изредка чирикает сверчок. Я только что дочитал "Мертвые души" и спешу сказать о них несколько слов под влиянием свежего впечатления. Я взялся за книгу еще с утра. Нечего говорить, что я читал ее с увлечением. Время, проведенное мною за обедом, казалось мне бесконечно длинным, и я вертелся на стуле, придумывая, под каким бы предлогом выйти из-за стола, чтобы снова приняться за чтение. "Или ты нездоров?" - сказал мне Федор Федорович. "Нет, ничего". - "Что ж ты вертишься"? - "Так. Есть что-то не хочется". - "Ну, выходи. Кто ж мешает?" И я вышел. Так вот кто этот Гоголь!.. И об этом-то Гоголе одному из наших наставников угодно было выразиться, что произведения его пахнут кухнею и конюшнею, что им выведены на сцену какие-то обжоры и разная сволочь, что все это уродливо и безобразно. Ну, нет, почтеннейший наставник! Уж на этот раз позвольте с вами не согласиться. Чичиков, Плюшкин, Собакевич, Ноздрев - это такие личности, которые никогда не выйдут из моей памяти. Читая книгу, мало того, что я их вижу, - мне кажется, я их осязаю, мне кажется, я чувствую их дыхание. Жизнь ключом бьет из каждой строки! Господи, да какой же я дурак! Прожить девятнадцать лет и не прочитать ни одной порядочной книги!.. Все живое до того мне чуждо, как будто я существую на другой планете и нет у меня ни костей, ни плоти. Но, слава богу! этот день не пропал у меня даром.

10

Яблочкин дал мне еще несколько книг. Но читать почти некогда: так много времени отнимают классы и затверживание наизусть разных уроков. Право, досадно! Иногда сидишь, сидишь в классе и задашь себе, ради скуки, вопрос: из-за чего я тут сижу? И никак не решить этого простого вопроса. Сегодня, например, в одиннадцать часов утра явилась в класс высокая, тощая и бледная фигура, одетая, по своему обыкновению, в длиннохвостый фрак со светлыми пуговицами. Это был наставник, читающий нам геометрию. После молитвы "Царю небесный" черный фрак двигался несколько минут из угла в угол по классу, затем последовали старческий кашель, щелчок по табакерке, нюханье табаку и вытирание носа платком.

Мы ко всему этому привыкли и ждали, что будет далее. "Дайте мне мелу!" Ученик подал ему кусок мелу и вытер грязною тряпкою черную доску. Так как тряпка была в мелу и выпачкала ему руки, он ударил ладонью об ладонь и при этом, разумеется, счел нужным, на потеху товарищей, скорчить рожу. И вот на доске появились углы и треугольники. Геометрия не считается у нас в числе главных предметов преподавания, и потому на черчение наставника никто не обращал ни малейшего внимания. Он останавливал время от времени свою работу, нюхал табак, поглядывал наискось на изображенные им круги и треугольники и снова продолжал: AB+AC=AD+AC=S, и притом угол ABG... и так далее. Позади меня два ученика преспокойно играли в три листика, искусно пряча под столом избитые, засаленные карты. Вдруг один из них, вероятно в порыве восторга, крикнул: "Флюст!" Наставник вздрогнул и обернулся. "Какой флюст? Кто это сказал?" И, подойдя к нашему столу, ни с того ни с сего напал на сидевшего подле меня товарища. "А, в карты играть?., хорошо!.. Пойдем к инспектору". Бедняк струсил и указал на виновного. "Это вот он что-то сказал". - "А, это ты! - крикнул наставник, - хорошо!.. Пойдем к инспектору". - "Помилуйте, - отвечал с улыбкою уче-пик, - я сказал: плюс, а не флюст". - "Пошел на середину класса!., ну, стой тут. Где карты?" - "У меня никаких нет карт". - "А, нет... выворачивай карман. Так... Выворачивай другой... Гм!.. нет... расстегни жилет". Карт нигде не нашлось: они уже давно были переданы в десятые руки. "Ну, черт вас разберет! Зачем ты нарушаешь порядок?" "Виноват! Я увлекся вашею задачею, вы, кажется, хотели поставить минус, а мне показалось, что нужно плюс, я и крикнул: плюс!" "То-то увлекся... Пошел на место!" Динь, динь, динь! Пробило двенадцать часов. "Уже?" - спросил наставник. Обратился к журналисту и подписал в журнале свою фамилию. "Дайте-ка мне геометрию..." Книга была подана. "От сих до этих", - сказал он и провел своим острым ногтем на полях страницы две черты. Я так спешил на квартиру, что рубашка моя взмокла от пота: мне страшно хотелось есть. После обеда опять пришлось тащиться в семинарию, чтобы перевести полстранички из Лактанция. И какой перевод!..Тянут слово за словом: иного хоть убей, не знает, в каком времени стоит глагол, и не различит подлежащего от сказуемого. Только время пропадает даром!

15

Однако мне невозможно вести дневник свой, как бы хотелось, то есть заносить в него впечатления свои ежедневно: и времени свободного у меня мало, и боюсь, что Федор Федорович нечаянно отворит дверь в мою комнату и поймает меня на месте преступления с поличным в руках. Жаль! Знаю, что лица, которые я здесь вывожу, очерчены бледно, что язык припахивает бурсою, но все-таки эта работа доставляет мне удовольствие. Она нисколько меня не стесняет, она не походит на известное рассуждение из заданной темы, где необходимы приступ, деление, доказательства, сравнения, примеры и заключение. Пишу то, что вижу, что проходит у меня в голове, что затрагивает меня за сердце. Материалов у меня не слишком много, потому что среда, в которой я вращаюсь, уж чересчур тесна. Не спорю, что она имеет свою физиономию, что на ней лежит своя оригинальная печать, но для меня-то нет в ней нового ни на волос. Как бы то ни было, буду писать, когда случится, без особенной последовательности и строгой связи. Быть может, кто-нибудь прочтет эти строки чрез двадцать или тридцать лет и скажет: так вот при какой обстановке шло воспитание наших отцов!.. Прочтет - и не бросит в нас камня.

Нынешний день была у нас лекция французского языка, который, за неимением профессора, читается учеником богословия, так называемым лектором. Этот богослов, в пестрых клетчатых штанах и в ярком, разноцветном жилете, держит себя важнее, чем кто-нибудь из наших наставников. "Ну-с, говорит он подслеповатому ученику, голова которого покрыта золотушными струпьями, - переведите..." И стоит, покачивая своим вытянутым до невозможности корпусом. Левая нога его картинно отставлена вперед, одна рука занята книгою, другая играет бронзового цепочкою. Ученик моргает и посматривает исподлобья налево и направо: "подскажите, мол, анафемы!.." И вот слышится шепот: человек, любящий добродетель... "Не подсказывать, господа! - замечает лектор., Вы, я думаю, и склонять-то не умеете, а?" Ученик молчит. "Склоняйте: l'homme".

- Именительный 1'homme. Родительный...

- Довольно, довольно! Какой тут лом? Экое произношение! Оно и видно, что вам приличнее держать лом в, руках, а не книгу.

В классе раздается сдержанный хохот. Лектор рад, что сказал острое словцо. "Следующий!" - "Я нездоров", - пробасил плечистый верзило, лениво поднимаясь со скамьи с заспанным лицом и закрывая широкою ладонью зевающий рот. "Желудок, верно, обременили?" В классе опять раздается хохот. И таким образом проходит время с пользою для учащихся, с приятностию для наставника.

20

Вчера Федор Федорович праздновал день своего рождения. К этому событию он приготовлялся за неделю вперед. Вот, мол, и тот-то меня посетит, и такой-то у меня будет, - и записывал для памяти, что ему нужно купить. Подчас сидит с латинским лексиконом в руках, приготовляя из хрестоматии перевод странички к следующему классу, и вдруг положит его в сторону и скажет: "Ах, паюсной икры еще надобно, чуть не забыл!" И заметит на бумаге: один фунт паюсной икры. "Икры", - повторит он и задумается, потупив голову; посмотрит на цифры, сделает сложение и плюнет: "Вот оно что! Десяти рублей серебром не хватит, несмотря на то, что чай, сахар и ром у меня некупленные". Даже со мной он заводит об этом речь: "Вот, мол, каково теперь содержание! на все такая дороговизна, что смерть!" Уж не намекает ли он, что дешево взял с меня за квартиру?.. Григорий, иначе называемый Гришкою, сбился с ног, бегая на рынок и с рынка. Покупка разных разностей, по неизвестной причине, не делалась разом. Потребовалось луку - и Григорий бежит, понадобилось горчицы - и Григорий опять бежит. Только что возвратится, облитый горячим потом. "Гришка! - раздается из кабинета, пошел сюда! Ступай, возьми уксусу на десять копеек". И Григорий опять бежит, повторяя дорогою: "Уксусу на десять копеек, уксусу на десять копеек". Вечером под этот, в некотором роде, торжественный день Федор Федорович был у всенощной и возвратился оттуда с двумя большими просфорами и тотчас же вывел крупными буквами: на одной - за здравие, на другой - за упокой. Усталый мальчуган дремал в передней. Федор Федорович вошел в нее и потянул в себя воздух. "Вишь, как он тут навонял потом. Пошел, чертенок, в кухню!" - и дернул его за вихор. Не прошло двух минут, - он уже стоял в своем кабинете на молитве с киевскими святцами в руках. Перед иконою теплилась лампадка.

Наступившее утро ознаменовалось тем, что Федор Федорович надел на себя новый сюртук. Посторонних лиц с поздравлениями не было никого. Приходили только три ученика из нашего класса, которые принесли ему в подарок серебряную солонку, конечно, купленную ими на складчину. Знаю я этих ослов, известных своим тупоумием и проказами на квартире, в доме подозрительного поведения хозяйки... впрочем, это не мое дело. Федор Федорович их обласкал и поблагодарил. Едва затворилась за ними дверь, он начал вертеть в руках подаренную ему вещь, рассматривал ее сверху, снизу, с боков и, наконец, сказал вслух: "Восемьдесят четвертой пробы". В передней кто-то кашлянул. "Кто там?" - "Я-с, - отвечал знакомый Федору Федоровичу сапожник. - Честь имею поздравить вас со днем рождения. Вот не угодно ли-с-принять кренделек..." Крендель был испечен в виде какого-то мудреного вензеля и кругом осыпан миндалем. "Спасибо, братец, спасибо! Ну что ж, выпьешь рюмку водки?" - "Грешный человек! пью-с". И рюмка была выпита. "А вы, Федор Федорович, уж того-с... замолвите за меня слово в вашей семинарии, вы уж там знаете кому. Насчет лаковых сапог не извольте сомневаться: я сказал, что их сошью - и сошью-с. Такие удеру, - мое почтение". - "Хорошо, хорошо, я постараюсь".

Вечером собралось несколько профессоров. Прежде всего мне бросилась в глаза та самая черта, которую я заметил недавно в Федоре Федоровиче: все они вели себя здесь совершенно не так, как ведут себя в семинарии. Величия не было ни тени. Смех, шутки, пересыпанье из пустого в порожнее - все это сильно меня изумляло. "Отчего ж, - думал я, - эти люди на нас, учащихся, смотрят с какой-то недоступной высоты? Отчего ни к одному из них я не смею подойти с просьбою: будьте так добры, потрудитесь мне вот это растолковать?.." Поневоле вспомнишь слова Яблочкина, который сказал мне однажды, что молодости нужно дыхание любви, что она не может развиваться под холодом и грозою или развивается медленно и уродливо, что она замирает от ледяного прикосновения непрошеных объятий.

Мне приказано было разносить чай. Мое новое положение в качестве прислуги немножко меня смущало. На подносе все чашки приходили в движение, когда я проходил с ними по комнате. После раздачи чашек я молчаливо останавливался у притолоки: порою, по приказанию кого-нибудь из гостей, набивал трубку, причем не один раз говорили мне с какою-то двусмысленною усмешкою: "А ваша милость вкушает от этого запрещенного плода?" - "Нет", отвечал я. И в груди моей пробуждалось чувство непонятной досады. Разговор оживлялся все более и более. Громче всех говорил профессор словесности, человек почтенных лет, украшенный сединами и лысиною.

- Что вы не женитесь, Федор Федорович, а? Ну, что вы не женитесь? (У него, видите ли, дочь-невеста, так нельзя же о ней не позаботитьси: родительское сердце!)

Федор Федорович приятно улыбался:

- Найдите хорошее место, порядочный приход, словом, верное обеспечение в будущем, - вот и женюсь.

- Отчего же бы вам не остаться в светских?

- Это опять зависит от простой причины: найду выгодным - и светским останусь, мне все равно.

- И семинарию, пожалуй, покинете?

- Почему не так. Завидного тут немного. Что вы успели выиграть, преподавая восемнадцать лет свою риторику?

- Ничего-с. Был сын дьякона, теперь надворный советник - это, я вам скажу, не маковое зернышко. Потянем еще лямку - пенсион дадут, - вот и выигрыш. Ну-с, а это безделица: ведь здесь сто глаз на вас смотрит, сто ушей вас слушает. Вы имеете влияние на молодые умы, даете им направление... вот вам еще выигрыш. Да что вы думаете о семинарии, а? Позвольте вас спросить? Разве не из семинарии выходят люди с крепкою грудью, об которую разбиваются все житейские невзгоды? Разве не семинария вырабатывает эти железные натуры, которые терпеливо выносят всякий долголетний, усидчивый труд? Разве не в семинарии слагаются характеры, которые впоследствии делаются предметом удивления на всех поприщах общественной и государственной жизни? Кто был митрополит Платон, украшение трех царствований? А митрополит Евгений? А граф Сперанский, этот великий государственный муж, это светило умственного мира? То-то и есть! Вот вы и замолчали... Правду ли я говорю, Иван Ермолаич?

Иван Ермолаич сидел за столом в числе четырех своих товарищей по службе, игравших по четверть копейки в карты. Он выкуривал трубку за трубкою и запивал табачный дым крепким пуншем. Лицо его носило на себе отпечаток какой-то внутренней боли, глаза смотрели задумчиво и тоскливо. Этому человеку у нас не очень посчастливилось. Вступив прямо из академии в должность профессора, он хотел было ввести в своем классе новый метод преподавания, советовал ученикам знакомиться с русскою литературою и выписывать общими силами журналы. Ученики его полюбили. Начальство поставило ему на вид, что он читает не в светском учебном заведении, и приказало ему вперед не умничать. Иван Ермолаич покорился не вдруг. Ему снова сделали замечание. Он решился оставить семинарию и занять место гражданского чиновника; к сожалению, места не нашлось, и бедняга притих, стал запивать и заниматься делом спустя рукава. Но бывают часы, когда он пробуждается от сна. И льется свободно его одушевленное, увлекательное слово; в классе наступает такая тишина, что ухо слышит жужжанье бьющейся о стекло мухи, но вдруг он приложил руку ко лбу, будто припоминает что-то забытое, вздохнет и замолчит, как порванная струна.

- Так, так! Вы говорите правду, - отвечал Иван Ермолаич. - В особенности меня утешают ваши слова: мы даем направление молодым умам, что нисколько не мешает мне спрягать глагол сплю: я сплю, ты спишь...

- Ну, уж это извините! При нашем отце ректоре не заснешь, - заметил сидевший против него гость. - Он еженедельно посещает все классы; примерный, можно сказать, начальник: на волос не позволит отступить от положенного им однажды навсегда правила. Вчера сижу я спокойно за своим столиком; глядь - он идет. Я вскочил, застегнул второпях на все пуговицы фрак и подошел к нему под благословение. "Продолжайте, - сказал он, продолжайте..." - "Не угодно ли вам будет кого-нибудь спросить?" - говорю я. "Ну что ж, пожалуй, пожалуй. Ну, ты... читай!" Он указал на одного ученика. Ученик-то попался бойкий, как бишь он прозывается?., да! Яблочкин. Встал он и начал объяснять лекцию своими словами, и ничего, так, знаете, свободно. Объяснил и стоит - улыбается. "Кончил?" - спросил его отец ректор. "Кончил". - "Ну что ж, вот и дурак... И забудешь все через полгода". Яблочкин побледнел, я тоже немножко потерялся. Отец ректор обратился ко мне: "У вас в классе восемьдесят человек. Этак нельзя, нельзя! Если каждый из них будет сочинять ответы из своей головы, вавилонское столпотворение выйдет, непременно выйдет..." Я хотел оправдываться. "Нет, говорит, этак нельзя. Пусть осввдвательио знают то, что для них напечатано или напитано: в их воврасте и этого достаточно, очень достаточно..." Повернулся - и ушел. Я и остался, как оплеванный, и с досады так пробрал Яблочкина, что у него брызнули слезы. (Бедный Яблочкин! - подумал я, - чего ему стоили эти слезы!) Вот вам и сон. Нет, у нас кого хочешь разбудят.

- Так, так, - отвечал Иван Ермолаич, - вам бы следовало наказать этого вольнодумца Яблочкина. Ешь, мол, вареное, слушай говореное.

- Знаем мы эти остроты! знаем!.. Вот вы хотели сделать по-своему, а что?" сделали?..

- Обо мне нечего говорить. Все молодость: увлекся - и образумился и пою теперь: "Приидите и поклонимся".

- Эх, ну вас! - раздалось несколько голосов, - из-за чего вы бились? Чего вы хотели?

Иван Ермолаич молчал и, облокотясь одною рукою об стол, задумчиво смотрел на свои карты. Болезненное выражение его яжща ясно говорило, что думает он вовсе о другом.

Сидевший в углу эконом не принимал почти никакого участия в разговоре и вообще держался в тени. Он у нас ничего не читает и, следовательно, не имеет никакого значения, но личность "го так оригинальна, что приобрела себе популярность во всей семинарии. Он положительно убежден, что все мы так уж созданы, что не можем чего-нибудь не украсть у своего ближнего, не можем не надуть его так или иначе, а потому и говорит он об этом - с дровосеком, с водовозом, с поставщиком конопляного масла, словом, с людьми всех сословий, лишь бы пришлось ему вступить с ними в какие-либо сношения во его экономической части. Голова его постоянно занята работой: кому и как сподручно украсть. Благодаря этой работе, он сделался редким учителем воровства. Увидит, что водовоз ест на дворе калач, - поди, говорит, сюда. Тот подойдет. "Ну что, калач ешь?" - "Калач". - "А где взял?" - "Купил". "Побожись". Тот побожится. "Не верю, брат, - украл". - "Да как же я его украл?" - "Известно, как воруют. За водою рано ездил?" - "На рассвете". "Ну вот, так и есть. Вот, значит, ты продал кому-нибудь бочки две воды, а потом уж привез ее и сюда. Вот и ешь теперь калач... А дров не воровал?" "Какие там черти дрова! - скажет рассерженный водовоз. - У ворот-то день и ночь стоит сторож, как же я их украду?" - "Да, да! Ты не придумаешь, как украеть!.. Накладешь в бочку иоленьев и поедешь со двора в обменяешь их на калачи или на что другое. Вот в вся хитрость. Уж я тебя зваго!" Водоио" почешет у себя затылок и пойдет ирючь: ну, мел, ладно! И после в самом деле ест крадены*1 калач". Подобная история повторяется и с другими.

- Господа! Кто получает- "Ведомости*? Нет ли чего нового? - спросил кто-то из гостей. С минуту продолжалось молчание.

- Я просмотрел у отца ректора один нумер, - отвечал эконом, - ничего нет особенного. Пишут, что умер стихотворец Лермонтов.

- А, умер? ну, царство ему вебесное. Мне помнится, я где-то читал стихи Лермонтова, а где - не припомню.

Между тем началось приготовление к закуске. На столе появились бутылки. Кухарка хлопотала в другой комнате: разрезывала холодный говяжий язык, холодного поросенка, жареного гуся и прочее и прочее. В это время Иван Ермолаич, никем ие замеченный, вышел в переднюю и стал отыскивать свои калоши. Я подал ему его шинель. "Вы семинарист?" - спросил он меня. "Да, семинарист". - "А к лакейской должности не чувствуете особенного призвания?" - "Нет", - отвечал я с улыбкою. "Ну, слава богу. Что ж вы третесь в передней? Шли бы лучше в свою комнату и на досуге читали бы там порядочную книгу... до свидания". Он надвинул на глаза свой картуз - и ушел. Я не оставался без дела: помогал кухарке перетирать тарелки, сбегал однажды за квасом, которого оказалось мало и за которым кухарка отказалась идти в погреб, сказав, что по ночам она ходить всюду боится и не привыкла и ломать своей шеи по скверной лестнице не намерена. Потом опять взялся перетирать тарелки и, по неумению с ними обходиться, одну разбил. Кухарка назвала меня разинею, а Федор Федорович крикнул: "Нельзя ли поосторожнее!" Наконец каждому гостю поочередно я разыскал и подал калоши, накинул на нлечи верхнее платье и, усталый, вошел в свою комнату. Сальная свеча нагорела шапкою и едва освещала ее неприветные стены. Федор Федорович заглянул ко мне в дверь. "Вот видишь, мы там сидели, а тут целая свеча сгорела даром. Ты, пожалуйста, за этим смотри..."

Эхма! Vaaitas vanitatum et omnia vanitas!

30

Именно: omnia vanitas! На квартире невесело, в классе скучно, не потому, что я невнимателен к своему делу, а потому, что товарищи мои слишком со мною необщительны, слишком холодны. Вот, ей-богу, чудаки! Неужели они думают, что я в самом деле решусь пересказывать Федору Федоровичу все, что я вокруг себя вижу и слышу? Но тогда я презирал бы самого себя более, нежели кто-нибудь другой. Желал бы я, однако, знать, в чем заключается наблюдение Федора Федоровича за моими занятиями и что разумеет он под словами: следить за ходом моих успехов? Уж не то ли, что иногда отворит мою дверь и спросит: "Чем занимаешься?" Вот тем-то, отвечу я. "Ну и прекрасно. Пожалуйста, не болтайся без дела". И начнет разгуливать по своей комнате, поигрывая махрами шелкового пояса и напевая вполголоса свой любимый романс:

Черный цвет, мрачный цвет, Ты мне мил навсегда.

Или присядет на корточки середь пола и тешится с серым котенком. "Кисинька, кисинька!.. Эх, ты!.." И поднимет его за уши. Котенок замяучит. "Не любишь, шельма, а? не любишь?" Положит его к себе на колени или прижмет к груди и ласково поглаживает ему спину и дает ему разные нежные названия. Котенок мурлычет, жмурит глаза и вдруг запускает в ласкающие его руки свои острые когти. "А чтоб тебя черт побрал!" - крикнет Федор Федорович и так хватит об пол своего любимца, что бедное животное ошалеет, проберется в какой-нибудь угол и, растянувшись на полу, долго испускает жалобное: мяу! мяу!

Я заметил, что Федор Федорович бывает в наилучшем расположении духа в праздничные дни, после сытного обеда, который оканчивается у него объемистою мискою молочной каши, немедленно запиваемой кружкой густого красного квасу. В прошлое воскресенье, едва кухарка успела убрать со стола посуду и подмести комнату, Федор Федорович лег на диван, подложил себе под локоть пуховую подушку, приказал мне подать огня для папиросы и крикнул: "Гришка!" - "Ась!" - ответил Григорий из передней. "А ну-ка, поди сюда". Мальчуган вошел и остановился у притолоки. Посмотрел я на него, - смех, да и только: волосы всклокочены, лицо неумытох рубашка в сальных пятнах, концы старых сапог, подаренных ему Федором Федоровичем, загнулись на его маленьких ногах вроде бараньих рогов. Но молодец он, право: как ни дерут его за вихор, всегда весел! "Ну что ж, ты был сегодня у обедни?" спрашивает его Федор Федорович. "А то будто нет". - "И богу молился?" Григорий почесался о притолоку и ухмыльнулся: "Как же не молиться! на то церковь". - "Ну, где ж ты стоял?" Григорий смеется. "Чему ты смеешься, stultus?" Звук незнакомого слова так удивил мальчугана, что он фыркнул и убежал в переднюю. "Ты не бегай, рыжая обезьяна! Пошел, сними с меня сапоги!" Григорий повиновался. Между тем Федор Федорович лениво зевал и осенял крестом свои уста. "Ну, рыжий! хочешь взять пятак?" - "Хочу", отвечал рыжий и протянул за пятаком руку. "Э, ты думаешь - даром? Представь, как продают черепенники, тогда и дам". Мальчугап остановился середь комнаты, прищурил глаза и, медленно, размахивая правою рукою, затянул тонким голосом:

Эх, лей, кубышка,

Поливай, кубышка,

Не жалей, кубышка,

Хозяйского добришка.

За хозяйской головою

Поливаем, как водою.

Кто мои черепенники берет,

Тот здрав живет. Подходи!..

При последнем слове он бойко повернулся на каблуке и топнул ногою об пол. Вслед за тем я получил приказание остановить маятник часов, и Федор Федорович погрузился в безмятежный сон.

Октября 6

Заходил я, ради скуки, к Яблочкину и застал его, как и всегда, за книгою. Он сидел перед окном, подперев руками свою голову, и так был углублен в свое занятие, что не слыхал, как я вошел. "Ты, брат, все за книгами", - сказал я, положив руку на его плечо. Он вздрогнул и быстро поднялся со стула. "Тьфу! как ты меня испугал! Отчего ты так редко у меня бываешь? Или боишься своего наставника?" - "Что за вздор! - отвечал я, нашлось свободное время, вот я и пришел. Нет ли чего почитать?" - "Я тебе сказал: только бери, книги найдутся". Яблочкин вздохнул и прилег на кровать. "Грудь, душа моя, болит, - сказал он, смотря на меня задумчиво и грустно, - вот что скверно! Ах, если бы у меня было твое здоровье, чего бы я не сделал! чего бы я не перечитал! Лентяй ты, Вася!" - "Нет, Яблочкин, ты меня не знаешь, - отвечал я несколько горячо, - я так зубрю уроки, что другой на моем месте давно бы слег от этого в могилу или сделался идиотом". Он посмотрел на меня с удивлением. "Откуда же в тебе эта любовь к мертвой букве?" - "Тут нет никакой любви. Я смотрю на свои занятия как на обязанность, как на долг. Я знаю, что этот труд со временем даст мне возможность принести пользу тем, в среде которых я буду поставлен. Знаешь ли, друг мой, - продолжал я, одушевляясь, - сан священника - великое дело. Эта мысль приходила мне в голову в бессонные ночи, когда, спрятав учебные книги, усталый, я бросался на свою жесткую постель. Вот, - думал я, наконец, после долгого труда, я удостоиваюсь сана священнослужителя. Падает ли какой-нибудь бедняк, убитый нуждою, я поддерживаю его силы словом евангельской истины. Унывает ли несчастный, бесчестно оскорбленный и задавленный, - я указываю ему на бесконечное терпение божественного страдальца, который, прибитый гвоздями на кресте, прощал своим врагам. Вырывает ли ранняя смерть любимого человека из объятий друга, - я говорю последнему, что есть другая жизнь, что друг его теперь более счастлив, покинув землю, где царствует зло и льются слезы... И после этого, быть может, я приобретаю любовь и уважение окружающих меня мужичков. Устраиваю в своем доме школу для детей их обоего пола, учу их грамоте, читаю и объясняю им святое Евангелие. Эти дети становятся взрослыми людьми, разумными отцами и добрыми матерями... И я, покрытый сединами, с чистою совестью ложусь на кладбище, куда, как духовный отец, проводил уже не одного человека, напутствуя каждого из них живым словом утешения..."

Яблочкин пожал мне руку.

- У тебя прекрасное сердце! Но, Вася, нужно иметь железную волю, мало этого, нужно иметь светлую, многосторонне развитую голову, чтобы устоять одиноко на той высоте, на которую ты думаешь себя поставить, и где же? В глуши, в какой-нибудь деревушке, среди грязи, бедности и горя, в совершенном разъединении со всяким умственным движением. Вспомни, что тебе еще придется зарабатывать себе насущный кусок хлеба своими руками...

- На все воля божияг - отвечал я и молчаливо опустил свою голову.

- Отчего это жизнь идет не так, как бы хотелось? - сказал Яблочкин с досадою и горечью.

После долгого взаимного молчания у нас снова зашел разговор о семинарии.

- Я слышал, - сказал я, - что тебе досталось за объяснение лекции. Помнишь?..

- Еще бы не помнить! - Яблочкин вскочил с кровати. - Это не беда, это в порядке вещей, что я был оскорблен и уничтожен моим наставником. Ему все простительно. Его уже поздно переделывать. Но эта улыбка, которую я заметил на лицах моих товарищей в то время, когда у меня брызнули неуместные, проклятые слезы, - эта глупая улыбка довела меня до последней степени стыда и негодования. Дело не в том, что здесь пострадало мое самолюбие, а в том, что эта молодежь, которая, казалось бы, должна быть восприимчивою и впечатлительною, успела уже теперь, в стенах учебного заведения, сделаться тупою и бесчувственною. Вотчто мне больно! Что же выйдет из нее после, в жизни? - "Охота тебе волноваться, - сказал я, - а говоришь, что грудь у тебя болит". - "Как, Вася, не волноваться? Я опять попал было недавно в беду: на днях, в присутствии нескольких человек, я имел неосторожность высказать свое мнение насчет одной известной тебе иезуитской личности, поставившей себе главною задачею в жизни пресмыкаться пред всем, что имеет некоторую силу и некоторый голос, и давить все бессильное и безответное". "Инспектора?" - прервал я его в испуге. "Ну да! Через два часа слова мои были ему переданы, и он позвал меня к себе. "Ты говорил вот той то?" спросил он меня. Представь себе мое положение: ответить да - значит обречь себя на погибель; я подумал, подумал и сказал решительно: нет! "А если, продолжал он, - я призову двух сторожей и заставлю тебя сказать правду под розгами?" Я молчал. Сторожа явились. "Признавайся, - говорил он, прощу..." Заметь, какая невинная хитрость: простит!.. "Не в чем!" - отвечал я, смотря ему прямо в глаза и дав себе слово скорее умереть на месте, чем лечь под розги. "Позовите тех, при ком я говорил". Я чувствовал в себе какую-то неестественную силу. Глаза мои2 наверное, метали искры. Инспектор отвернулся и крикнул! "Вытолкните его, мерзавца, вон и отведите в карцер..." И я просидел до вечера в карцере без хлеба, без воды, едва дыша от нестерпимой вони... нуты знаешь наш карцер". Яблочкин снова прилег на свою кровать. Грудь его высоко поднималась. Лицо горело. Я понял, что мне неловко было упрекать его за неосторожные слова. Мало ли мы что болтаем! и кто, спрашивается, от этого терпит? Ровно никто. Жаль, что он так впечатлителен; еще больше жальг что у него такое слабое здоровье.

14

Вот и решай, кто тут прав и кто виноват, и суди, как знаешь. Яблочкин сказал необдуманное слово и чуть не погиб, а другие доходят до безобразия, и все остается шито и крыто.

Пошел я сегодня после вечерни пошататься по городу; иду по одной улице, вдруг слышу - стучат в окно. "Зайди на минуту; дело есть", раздался голос знакомого мне философа Мельхиседекова, который учится вместе со мною и принадлежит к самым лучшим ученикам по своему поведению и прилежанию. Я зашел. Гляжу - кутеж! Мельхиседеков стоит среди комнаты, молодцевато подпершись руками в бока. Трое его товарищей, без галстуков, в толстых холстинных рубашках и в нанковых панталонах, сидят за столом. На столе - полштоф водки, рюмка, груши в тарелке и какая-то старая, в кожаном переплете, книжонка. Четвертый, уже упитанный, спит на лежанке, лицом к печке. Под головою его, вместо подушки, лежат творения Лактанция и латинский лексикон Кронеберга. "Пей!" - сказал мне Мельхиседеков, прежде нежели я успел осмотреться, куда попал. "Что у тебя за радость?" - спросил я. "Деньги от отца получил и кстати именинник. Посмотри в святцы и увидишь: мученика Протасия". - "Я не пью". - "Стало быть, ты ханжа, а не товарищ. Ну, ступай - доноси, кому следует, о всем, что здесь видел... Так поступают подлецы, а не добрые товарищи. Знаем мы, у кого ты живешь... Извини, брат, что я тебя позвал. Я думал о тебе лучше..." У меня мелькнула мысль, что отказ мой непременно даст повод заподозрить меня в наушничестве и поведет к глупым россказням; я послушался и выпил. Мельхиседеков меня поцеловал. "Вот спасибо! Теперь тдцсь в ряд и будем говорить в лад". - "Так-то так, сказал я, - а если, сохрани боже, ваедет сюда субинспектор..." Мельхиседеков засмеялся и свистнул. "Видали мы эти виды!" - "Видали, брат, видали! - подхватили со смехом сидевшие за столом ученики, - пусть явится. В секунду все будет в порядке: возьмемся за тетрадки, за книги и встретим его особу глубокими поклонами. К этой комедии нам не привыкать".

- Слышишь, Мельхиседеков, - сказал рябой ученик, взъерошивая на голове рыжие волосы, - я, брат, еще выпью. Нельзя не выпить. Послушай, что вот напечатано в поэме Елисей.

- Ступай ты с нею к черту! Ты двадцать раз принимался ее читать, отвечал Мельхиседеков, - и надоел, как горькая редька.

- Нет, не могу. Сердись как угодно, а я прочту: мы обязаны читать все поучительное... - И он уткнул нос в книгу.

Когда печальный муж чарчонку выпивает,

С чарчонкой всю свою печаль позабывает.

И воин, водочку имеючи с собой,

Хлебнувши чарочку, смелее идет в бой.

Но что я говорю о малостях таких?

Спросите вы о том духовных и мирских,

Спросите у дьяков, спросите у подьячих,

Спросите у слепых, спросите вы у зрячих;

Я думаю, что вам ответствуют одно:

Что лучший в свете дар для смертных есть вино.

- Вот что, брат, слышишь?

- Так! - сказал Мельхиседеков, - а если дадут тебе тему: пьянство пагубно, я думаю, ты не станешь тогда приводить цитат из поэмы Елисей.

- Кто, я-то? homo sum, ergo... напишу так, что иная благочестивая душа прольет слезы умиления. Приступ: взгляд на пороки вообще, на пьянство в частности. Деление: первое, пьянство низводит человека на степень бессловесных животных; второе, пьяница есть мучитель и стыд своей семьи, третье, вредный член общества, и, наконец, четвертое, пьяница есть самоубийца... Что, брат, ты думаешь, мы сробеем?

- Молодец! а что ты напишешь на тему, которая дана нам теперь: можно ли что-нибудь представить вне форм пространства и времени, какь например, ничто или вездесущество? Ну-ка, скажи!

- Вдруг не напишу, а подумавши - можно. Я, брат, что хочешь напишу, ей-богу, напишу! вот ты и знай! - И рыжий махнул рукою и плюнул.

Остальные два ученика не обращали ни малейшего внимания на этот разговор и продолжали горячий спор!

- Ты погоди! Ты не тут придаешь силу своему голосу... да! Слушай!

Грянул внезапно Гром над Москвою...

Вот ты и сосредоточивай всю силу голоса на слове: грянул, а у тебя выходит громче слово: внезапно, - значит, ты не понимаешь дела. Далее:

Выступил с шумом Дон из брегов... Аи, донцы! Молодцы!..

Последние два слова так пой, чтобы окна дребезжали. У тебя все это не так.

- И не нужно. Я больше не буду петь. Все это глупости. Ты, брат, смотри на песню с нравственной точки зрения. Но так как тебе эта точка недоступна, следовательно, ты поешь чепуху и празднословишь.

- Я тебе говорю: пой!

- Не буду я петь!

- Ну, твоя воля! Стало быть, ты глуп...

- Эй, чижик! - крикнул Мельхиседеков. Из темного угла вышел бледный, остриженный под гребенку мальчуган и несмело остановился среди комнаты. На плечах его был полосатый, засаленный халатишко. Руки носили на себе признаки известной между нами болезни, появляющейся вследствие неопрятности и нечистоплотности. Это был ученик духовного училища. "Вот тебе посуда, вот тебе четвертак, ступай туда... знаешь... и возьми косушку". Мальчуган повернулся и пошел. "Стой, стой! - ска-вал Мельхиседеков, - знаешь свой урок?" - "Знаю". - "Посмотрим. Как сыскать общий делитель?" Мальчуган поднял к потолку свои глазенки и начал однозвучно читать: "Должно разделить знаменателя данной дроби на числителя; когда не будет остатка, то сей делитель будет общий делитель..." - "Довольно... Ты скажи, чтобы не обмеривали, меня, мол, приказный послал... Этот чижик отдан мне под надзор, вот я его и пробираю", - сказал мне

Мельхиседеков. Едва за мальчуганом затворилась дверь, в комнату вошла хозяйка дома, дородная, краснощекая женщина, и закричала, размахивая руками: "Перестаньте, бесстыдники, горло драть! Что вы покою не даете добрым людям!" - "Не сердитесь, почтеннейшая женщина! - отвечал Мельхиседеков. - Вам это вредно при вашем полнокровии..." - "Гуляем,Акулина Ивановна! Гуляем! - сказал рыжий и положил на стол свои ноги. - Вот изволите ли видеть? Свобода царствует!.." - "Ну, ты-то что еще безобразничаешь? Ах ты, молокосос, молокосос! Погоди, - дай только твоему отцу сюда приехать, уж я тебя распишу!.." Я воспользовался тем, что внимание всех обратилось на хозяйку, и незаметно ускользнул за дверь. Экие кутилы!

Декабря 10

Давно я не брался за перо. И слава богу! Небольшая потеря... Итак, слова Яблочкина, что у нас найдутся средства познакомиться со всеми произведениями наших лучших писателей, сбылись вполне. В продолжение двух с половиной месяцев я перечитал столько книг, что мне самому кажется теперь непонятным, каким образом достало у меня на этот труд и силы и времени. Я читал в классе украдкою от наставников. Читал в моей комнатке украдкою от Федора Федоровича, который удивлялся, зачем я пожигаю такую пропасть свеч, но свечи, тоже украдкою, я стал покупать на свои деньги, и покамест все обстоит благополучно... Ну, мой милый, бесценный Яб-лочкин! Как бы ни легли далеко друг от друга наши дороги, куда бы ни забросила нас судьба, я никогда не забуду, что ты первый пробудил мой спавший ум, вывел меня на божий свет, на чистый воздух, познакомил меня с новым, прекрасным, доселе мне чуждым, миром... Какая теплая, какая чудная душа у этого человека! Мало того, что он давал мне все лучшие книги, он делился со мною многими редкими рукописями, которые доставал с величайшим трудом у своих знакомых. И осветились передо мною разные темные закоулки нашего грешного мира, и развенчались и пали некоторые личности, и загорелись передо мною самоцветными камнями доселе мне не ведомые сокровища нашей народной поэзии. Вот, например, начало одной песни. Не знаю, была ли она напечатана.

Ах ты, степь моя, степь широкая,

Поросла ты, степь, ковылем-травой,

По тебе ли, степь, вихри мечутся,

У тебя ль орлы на песках живут,

А вокруг тебя, степь родимая,

Синей ставкою небеса стоят!

Ах ты, степь моя, степь широкая,

На тебе ли, степь, два бугра стоят,

Без крестов стоят, без приметушки.

Лишь небесный гром в бугры стукает!..

Да, вот это песня! Она не походит на ту, которую распевает так часто Федор Федорович:

Черный цвет, мрачный цвет,

Ты мне мил навсегда...

В моих понятиях, в моих взглядах на вещи совершается теперь переворот. Давно ли я смотрел на грязную сцену кутежа моих товарищей спокойными глазами? В эту минуту она кажется мне отвратительною. Воспоминание о робком мальчике, которого посылали за водкою, возмущает мою душу и поселяет во мне отвращение к жизни, среди которой могут возникать подобные явления. И все с большею и большею недоверчивостью осматриваюсь я кругом, все глубже и глубже замыкаюсь в самом себе. С этого времени я понимаю постоянное раздражение Яблочкина против дикого, мелочного педантизма, против всякой сухой схоластики и безжизненной морали, против всего коснеющего и мертвого. Не скажу, чтобы я сделался ленивым оттого, что пристрастился к чтению. Уроки выучиваются мною по-прежнему. Но все это делается ех officio, а уж никак не con amore. Ни одно слово из бесчисленного множества остающихся в моей памяти слов не проникает в мою душу, ни одно слово не веет на меня освежительным дыханием жизни, близкой моему уму или моему сердцу...

Однако, волею-неволею, мне опять нужно положить перо и взяться, за урок. А Федор Федорович спит беспробудно... Тяжело мне мое одиночество в чужом доме. Не с кем мне обменяться ни словом, ни взглядом. Молчаливо смотрят на меня невзрачные стены. Тускло горит сальная свеча. На дворе завывает вьюга. Белые хлопья снегу, пролетая мимо окна, загораются огненными искрами и пропадают в непроницаемом мраке. Тяжело мне под этою чужою кровлею...

11

Вот и экзамены наступили. Наш класс принял на некоторое время как бы праздничный вид. По полу прошла метла, по столам - тряпка. Печь истопили с вечера и дров, разумеется, не пожалели. Впрочем, истопить ее в год два-три раза - расход не велик. Для отца ректора стояло заранее приготовленное покойное кресло. Для профессоров были принесены стулья. Казалось, все придумали хорошо, а вышло дурно: промерзшие стены отошли, и воздух сделался нестерпимо тяжел и неприятен. На это обратили внимание и позвали сторожа с куруш-кою. Сторож покурил - и воздух пропитался запахом сосновой смолы. Федор Федорович, вероятно, чувствовал себя не совсем ловко в ожидании прихода своего начальника. Он торопливо ходил по классу, потирая руки и время от времени поправляя на себе черный фрак, хотя, правду сказать, поправлять его было нечего: он был застегнут по форме, от первой до последней пуговицы. Сидевший у порога на заднем столе ученик, с лицом, вполовину обращенным к двери, с беспокойным выражением в глазах, напрягал чуткий слух, стараясь уловить звуки знакомой ему поступи, чтобы отворить вовремя дверь, что удалось ему сделать как нельзя лучше. "Гм!.. гм!.. У вас тут что-то скверно пахнет..." - сказал отец ректор, опираясь на свою камышовую трость и оборачивая голову налево и направо. "Да-с, есть немножко", - почтительно отвечал Федор Федорович и тоже, верно по сочувствию, оборотил голову налево и направо и пододвинул к столу покойное кресло. Одежда отца ректора была на лисьем меху и на меху просторная обувь. Он отдал одному ученику свою трость, который поставил ее в передний угол, и осторожно опустился в кресло, придерживаясь обеими руками за его выгнутые бока. "Удобно ли вам сидеть? не прикажете ли поправить стол?" - сказал Федор Федорович. "Нет, ничего. Ну, что ж, начнем теперь, начнем". В эту минуту пришли еще два профессора и, после обычных поклонов, скромно заняли свои места. Отец ректор развернул список учеников и положил на стол билеты. Начались вызовы. Мне пришлось отвечать третьим, именно: о памяти. "Отличусь", - думал я, взглянув на билет, и действительно отличился: прочитал несколько строк так беглох что отец ректор пришел в изумление.

- Погоди, погоди! Я ничего не разберу. Говори раз-дельнее. - Я повиновался. - Ну что ж, хорошо, весьма хорошо!.. Повтори о достоинствах памяти.

- Достоинства памяти редко соединяются между собою в одинаковой мере, особенно легкость с крепостию и верностию, но постоянным упражнением памяти они могут быть приобретаемы до известной степени и часто доводимы до необыкновенного совершенства. В древние и новые времена встречались примеры...

- Чей ты сын?

- Священника.

- Ну что ж, учись, учись. Хорошо. Вот и выйдешь в люди. Ступай!

Я повернулся.

- Погоди! Зачем у тебя волосы так длинны? Щегольство на уме, а? Так, так! Остригись, непременно остригись. Сколько тебе лет?

- Девятнадцать лет.

- Так, щегольство. Ну, смотри, учись.

Он обратился к Федору Федоровичу и спросил его вполголоса: "Каков он у вас?"

- Поведения и прилежания примерного. Способностей превосходных, последовал ответ вполголоса. Я боялся, что улыбнусь, и прикусил губу. "Хвали, - подумал я, - понимаю, в чем тут дело". Как бы то ни было, сев на свое MecTOj я порадовался, что отделался благополучно.

Ученики выходили по вызову друг за другом. И вот один малый, впрочем неглупый (относительно), замялся и стал в тупик.

- Ну что ж. Вот и дурак. Повтори, что прочитал.

- Хотя творчество фантазии, как свободное преобразование представлений, не стесняется необходимостию строго следовать закону истины, однако ж, показуясь представлениями, взятыми из действительности, оно тем самым примыкает уже к миру действительному. Оно только расширяет действительность до правдоподобия и возможности...

- Что ты разумеешь под словом: показуясь?

- Слово: проявляясь.

- Ну, хорошо. Объясни, как это расширяется действительность до правдоподобия?

Ученик молчал.

- Ну что ж, объясни.

Опять молчание.

- Вот и дурак. Ведь тебе объясняли?

- Объясняли.

- Ну что ж молчишь?

- Забыл.

Федор Федорович двигал бровями, делал ему какие-то непонятные знаки рукой. Ничто не помогало. Не утерпел он - и слова два шепнул.

- Нет, что ж, подсказывать не надо.

- Вы напрасно затрудняетесь, - сказал ученику один из профессоров. "Юрия Милославского" читали?

- Читал.

- Что ж там - действительность или правдоподобие?

- Действительность.

- Почему вы так думаете?

- Это исторический роман.

- Нет, что ж, дурак! Положительный дурак, - сказал отец ректор и махнул рукою.

История в этом роде повторилась со многими. Едва доходило дело до объяснений и примеров, ученики становились в тупик.

В числе других вышел ученик второго разряда, очень молодой, красивый и застенчивый, за что товарищи прозвали его "прелестною Машенькою". Он робко читал по билету, который ему выпал, и во время чтения не поднимал ресниц.

- Так, так, - говорил отец ректор, - продолжай! - И затем он обратился с улыбкою к профессорам: - Какой он хорошенький, а? не правда ли? Как тебя зовут?

- Александром.

- Ну, вот, вот! И имя у тебя хорошее.

Ученик краснел. Сидевший подле него профессор предложил ему вопрос.

- Нет, нет! - заметил отец ректор, - вы его не сбивайте. Пусть читает. В самом деле, посмотрите, какой он хорошенький!.. - И экзаменатор взглянул на список. - Ты здесь невысоко стоишь, невысоко. Вот я тебя поставлю повыше... Ты будешь заниматься, а?

- Буду.

- Ну и хорошо. Ступай!

К концу экзамена отец ректор, как видно, утомился. Стал смыкать свои глаза и пропускать нелепые ответы мимо ушей. Ученики не преминули этим воспользоваться, однако один попал впросак: заговорив об органах чувств, он приплел сюда и память, и творчество, и прочее, и прочее, лишь бы не молчать. Вот, сколько мне помнится, образчик на выдержку. "Органы чувств суть: глаза, уши, нос, язык и вся поверхность тела. Заучивание бывает механическое и разумное... однако ж бывают случаи, фантазия может создать крылатую лошадь, но только тогда, когда мы уже имеем представление о лошади и крыльях и сверх того... и... напрасно строгие эмпирики отвергают в нас действительность ума, как высшей познавательной способности..."

- Так, так, - говорил отец ректор, бессознательно кивая головою. Федор Федорович не перебивал этой галиматьи, что было очень понятно.

- Вы просто городите безобразную чепуху, - заметил сидевший налево профессор.

- А? что, что? Повтори! - и отец ректор широко раскрыл глаза. Ученик стал в тупик. - Ну что ж, дурак! Вот я тебе и поставлю нуль. Пошел!..

Несмотря на эти маленькие неприятности, Федор Федорович остался вообще нами доволен и, садясь со мною обедать, весело потер руки и сказал:

- Ну, слава богу! экзамен наш сошел превосходно... как ты думаешь?

- Хорошо, - отвечал я с улыбкою.

- Промахи, конечно, были, но... пододвинь ко мне горчицу. - Я пододвинул... - Где ж этого не бывает?

И в самом солнце пятна есть.

17

Экзамены продолжаются. В общих чертах они похожи один на другой и только отличаются некоторыми оттенками, смотря по тому, кто экзаменует отец ректор или инспектор. Последний не дремлет за своим столом, нет!.. Лицо его выражает какое-то злое удовольствие, когда ему удастся сбить кого-нибудь с толку. И боже сохрани, если он не благоволит к наставнику экзаменующихся! Тогда вся его злоба обращается на учеников, которых он мешает с грязью, и в то же время язвит их наставника разными ядовитыми намеками и двусмысленною учтивостию. К счастию, он не экзаменует по главным предметам, но по истории, языкам и т. д.

- Переводи! - говорит он ученику, который стоит перед ним с потупленною головою и с Лактанцием в ру

ках. - Переводи! что ж ты молчишь, как стена?.. - И впивается в него своими серыми сверкающими глазами.

- Душа, буду... будучи обуреваема страстями и... и...

- Далее1

- Страстями... и...

- Что ж далее?

- И не находя опо... опоры. - Ученик чуть не плачет.

- Осел! у тебя и голос-то ослиный! - И он передразнивает ученика: Обуреваема... Где ты нашел там обуреваема? Лень тебя, осла, обуревает, вот что! Почему ты целую неделю не ходил в класс?

- Болен был.

- Видишь, какой у него басище... болен был... - Опять передразниванье. - Отчего ж ты не явился в больницу?

- Я полагал... я думал, что на квартире мне будет покойнее... - У малого навертываются слезы. - Ей-богу, я был болен лихорадкою. Спросите у моих товарищей и, если я солгал, накажите меня, как угодно.

- А! ты покой любишь... хорошо! Вот тебя исключат к вакации, тогда ты насладишься покоем: целый век будешь перезванивать в колокола.

И вслед за этим предлагается вопрос наставнику:

- Он у вас всегда таков или, может быть, на него периодически находит одурение?

- Что делать! Особенных способностей он не имеет, но трудится усердно и успевает, сколько может. Кажется, он сробел немного...

- Все это прекрасно, то есть вы очень великодушны, но все это ни к чему не ведет. Мне кажется (по крайней мере я так думаю, вы меня, пожалуйста, извините: может быть, я ошибаюсь), мне кажется, было бы сообразнее с делом видеть его в начале не второго разряда, как он у вас стоит, а в конце третьего. Впрочем, вероятно, вы имеете на это свое основание.

Наставник проглотил позолоченную пилюлю и стал извиняться, что он ошибся, и уверять, что на будущее время он постарается быть более осмотрительным.

После класса я заходил за книгою к своему товарищу, который живет в семинарии на казенном содержании. Мне случилось быть в первый раз в нумере бурсаков. Это огромная, высокая комната, по наружности похожая на наши классы, с тою разницею, что она, хоть и экономно, но все же ежедневно отапливается. Вокруг обтертых спинами стен стоят деревянные, топорной работы, кровати. Простынь на них нет; подушки засалены; Старые, сплюснутые матрацы прикрыты изношенными, разодранными одеялами. На полу пыль и сор. И какой пол! Доски стерты каблуками, и только крепкие суки упорно противятся сапогам и времени и подымаются со всех сторон бугорками. Между досок щели. В углу - отверстие: смелые голодные крысы не побоялись прогрызть казенное добро!.. Окна запушены снегом, и так плотно, что самому зоркому глазу невозможно видеть, что делается на улице и даже есть ли здесь улица. Сквозь разбитые и кое-как смазанные стекла порядочно подувает холодом, но я не слышал, чтобы кто-нибудь жаловался: кажется, здесь ко всему привыкли. Покамест мой товарищ доканчивал выписку из моей книги, я присел на его кровать. Ничего! матрац не жестче доски, стало быть, на нем еще можно спать. Ученики сновали взад и вперед по комнате. Один полураздетый, в толстом и грязном белье, лежал на своей кровати с глазами, устремленными на тетрадку, и с видимым удовольствием доедал кусок черного хлеба. Другому захотелось покурить. Курить не велят, поневоле поднимешься на хитрости. Он подставил к печке скамью, открыл вверху заслонку и, стоя на скамье, пускал дым в трубу. Вдруг я почувствовал что-то неприятное у себя на шее, хвать клоп! Этакая мерзость! Воображаю, как было бы покойно провести здесь ночь...

- Ты докончил выписку? - спросил я своего товарища.

- Докончил.

- Каково вы тут поживаете?

- Ничего. Семья, брат, большая: двадцать человек в одной комнате.

- А как у вас распределено время?

- Утром бывает общая молитва, и мы все поем. Потом один становится к налою и несколько молитв прочитывает. После класса позволяется немного отдохнуть. Уроки учим в зале. Вечером опять общая молитва. Кто хочет, и после ужина может заниматься, прочие ложатся спать. Ты никогда не был у нас в столовой?

- Никогда. Я думаю, там почище, чем здесь?

- Чистота одинакова. А воздух там хуже: из кухни, верно, чем пахнет. Просто - вонь!

- Как же вы там садитесь за столы?

- Известно как, по классам: словесники особо, мы особо, богословы тоже. Богословы едят из каменных тарелок, мы и словесники из оловянных; ложки деревянные, да такие, брат, прочные, что в каждой будет полфунта весу. Сторожа разносят щи и кашу. Вот тебе и все.

- Кушанье, стало быть, всем достается поровну?

- Ну, нет. У богословов бывает побольше говядины, у нас поменьше, у словесников чуть-чуть. Первые едят кашу с коровьим маслом; у нас она только пахнет коровьим маслом; у словесников ничем не пахнет. Каша, да и только.

- А в постные дни что же подают?

- Кислую капусту с квасом. Щи из кислой капусты. К каше выдается конопляное масло в том же роде, как и коровье.

- А блины на сырной бывают?

- Иногда бывают. Крупны уж очень пекут: одним блином сыт будешь.

- И с коровьим маслом?

- С конопляным. Иногда с коровьим - для запаху.

- Это, верно, не то, что дома...

- Ничего. Был бы хлеб, жив будешь. У меня и дома-го едят не очень сладко. Отец у меня пономарь; доходы известные: копейка да грош, да и тот не сплошь.

После этого разговора я шел в раздумье вплоть до моей квартиры, и комната моя, после нумера, в котором я был, показалась мне и уютною и чистою.

21

У нас производится теперь раздача билетов, без которых ученики не имеют права разъезжаться по домам. Мне всегда бывает приятно толкаться в это время в коридоре, в толпе товарищей, всматриваться в выражение их лиц и угадывать по нем невидимую работу мысли. Получившие билеты весело сбегают по широкой грязной лестнице от инспектора, который их выдает. Вот один останавливается на бегу и с беспокойством ощупывает свой боковой карман: тут ли его дорогая бумага? не обложился ли он как-нибудь второпях? И вдруг оборачивается назад и вновь бежит наверх; верно, еще что-нибудь забыто. Другой спускается с лестницы с потупленною головою и нахмуренными бровями. "Ну, что?" - спрашивает его товарищ. - "После велел прийти. Гово-рят, некогда..." - "А за тобою прислали из дома?" - "То-то и есть, что прислали. Работнику дано на дорогу всего тридцать копеек, вот лошадь и будет стоять без сена, если тут задержат". Подле меня разговаривают два ученика: "Что ж ты, приятель, не едешь домой?" - "Зачем? Пьянства я там не видал? Мне и здесь хорошо". - "Нашел хорошее! Что ж ты будешь делать?" - "Спать, - кроме ничего. У меня, брат, на квартире..." - Он пошептал своему приятелю что-то на ухо. "В самом деле?" - "Честное слово". - "И хорошенькая?" - "Ничего, не дурна". - "Вот он!" - сказал Мельхиседеков, показывая свой билет. "Час добрый, - отвечал я, - а что, инспектор не сердит?" - "Ни то ни се: говорит, как водится, напутственные слова. Ты, дескать, лентяй и часто не ходил в классы; тебя нужно бы не домой отпустить, а посадить для праздника на хлеб и на воду. Ты на прошлой неделе смеялся в классе. Помни это! я до тебя доберусь. А меня назвал умным малым. "Ты, говорит, ведешь себя скромно. Это я люблю. Смотри, не заразись дурными примерами". Я выслушал его с видом глубочайшего почтения, отдал низкий поклон, да и вон".

И поедут они теперь в разные стороны, в разные деревушки и села. Как-то невольно представляются мне знакомые картины. Широко, широкВ раскинулось снежное безлюдное поле. По краям серое, туманное небо. В стороне чернеется обнаженный лес. На косогорах качаются от ветра сухие былинки. Над оврагами уродливыми откосами навис сугроб. По лугам неправильными рядами поднимаются снежные волны. Вокруг печальная, безжизненная тишина. Слышен только скрип полозьев и туго натянутой дуги. Среди этой пустыни едет иной горемыка в легком и тонком тулупишке. Мороз пробирает его до костей. На бровях и ресницах нарастает иней. Жгучий ветер колет иглами открытое лицо. Сани медленно ныряют из ухаба в ухаб. Тощая кляча с трудом вытаскивает из глубокого снега свои косматые ноги. И вот наступает холодная, холодная ночь. Синее небо усеяно звездами. По снегу, при ярком свете месяца, перебегают голубые и зеленые огоньки, и видны свежие следы недавно пробежавшего зайца. Бесконечная даль пропадает в тумане, и сквозь этот туман тускло мерцает одинокая красная точка: верно, еще не спят в какой-нибудь дымной и сырой избенке. "Прр!" - говорит кучер и с бранью оставляет свое место. "Что там такое?" - спрашивает седок. "Супонь лопнула". - "Ах, господи! что это за наказание!.." Бедняга выскакивает из саней и бегает около них, похлопывая окостеневшими руками, покамест исправляется старая, истасканная упряжь.

Я остаюсь здесь потому, что ехать слишком далеко. Книг у меня будет довольно, а с ними я не соскучусь. И как бы стал я коротать в деревне праздничные дни? Батюшка, по обыкновению, с утра до ночи ходит со двора на двор с крестом и святою водою и возвращается усталый с собранными курами и черным печеным хлебом. Со стороны матушки немедленно следуют вопросы: кто как его принял и что ему дал. Куры взвешиваются на руках, и при этом, разумеется, не обходится без некоторых замечаний. "Вот, мол, смотри: что это за курица? Воробей воробьем!.. Матрена, говоришь, дала?" - "Она, она", - отвечает батюшка, насупивая брови. "Экая выжига 1 экая выжига!" Христославного хлеба у нас собирается довольно. Часть его обращается на сухари для собственного употребления, часть идет на корм домашней скотине.

Когда-то и я вместе с батюшкою ходил по избам мужичков в качестве христославца и бойко читал наизусть какие-то допотопные вирши, бог весть когда и кем написанные, со всевозможными грамматическими ошибками, и переходящие из рода в род без малейшего изменения. "Вишь, как тачает! бывало, скажет иной мужичок, - сейчас видно, что попович. Нечего делать, надо и ему дать копеечку..."

Впрочем, к чему я об этом говорю? Воспоминания, изволите ли видеть, воспоминания... Это, что называется, чем богат, тем и рад.

29

Человек предполагает, а бог располагает: я надеялся провести все праздничное время за книгами, а вышло не так. Григорий заболел накануне Рождества простудою и слег в постель, которую пришлось ему занять в сырой, угарчивой кухне, на жесткой сосновой лавке. На больного никто не обращал особого внимания. Кухарка тотчас после обеда наряжалась в пестрое ситцевое платье, завивала на висках косички, уходила в гости к какому-нибудь свату или куму и возвращалась уже вечером румяною, веселою и разговорчивою. "Вставай! - говорила она ,мальчугану, который с трудом переводил свое горячее Дыхание, - что ты все лежишь, как колода? Не хочешь ли щей?" Больной отрицательно качал головой и оборачивался к стене. "Ну, наплевать! была бы честь приложена, от убытку бог избавил..." И баба запевала вполголоса не совсем пристойную песню. Федор Федорович раза два посылал меня к нему с чашкою спитого, жиденького чая. "Пусть, говорит, выпьет. Это здорово. Скажи, что я приказываю". Но малый не слушался и со слезами на глазах просил у меня холодного квасу. Ключ от погреба постоянно хранился в кабинете Федора Федоровича; я спешил к нему с докладом: вот, мол, так и так. "Нет, - отвечал мне мой наставник, - скажи ему, что он глуп. Больному квас пить нездорово". И этим оканчивалось все попечение о бедном мальчугане. Таким образом, волею-неволею мне пришлось заменить его должность, то есть состоять на посылках и исполнять разные приказания и прихоти моего наставника. Только что я возьмусь за книгу, "Василий! раздается знакомый мне голос, - сходи-ка па рынок и куп" мне орехов, да смотри, выбирай, какие посвежее". Орехи принесены; молоток, чтобы разбивать их, подан; я опять берусь за книгу и читаю при громком стуке молотка. "Василий! поди-ка собери скорлупу и вынеси ее на двор". Скорлупа вынесена, - я снова принимаюсь за книгу. "Василий! поди-ка вычисти мне сапоги". И вот я развожу на старом чайном блюдечке ваксу и чищу сапоги, а наставник мой покоится на диване, заложив под голову свои руки, курит папиросу и смотрит на потолок.

Теперь я окончательно убежден, что он строго следит за ходом моего развития. Сегодня за обедом у меня с ним был следующий разговор.

- Чем ты занимаешься? - спросил он меня, накладывая себе на тарелку новую порцию жареного поросенка.

- Читаю Фонвизина.

- Читал бы ты что-нибудь серьезное, если уж есть охота к чтению, вот и была бы польза. Эти Фонвизины с братиею отнимают у тебя только время. Что это за сочинение? Вымысел, и больше ничего. Кажется, я говорил тебе, какие книги ты должен взять из нашей библиотеки.

"Да, - подумал я, - просьбою о выдаче мне этих книг я надоел библиотекарю так же, как надоедает иной заимодавец своему должнику об уплате ему денег. Кончилось тем, что победа осталась на моей стороне. Библиотекарь, выведенный из терпения, плюнул и крикнул с досадою: "Возьми их, возьми! Отвяжись, пожалуйста!.."

- Я читал опыт философии Надеждина. Сухо немножко, - сказал я, стараясь, по возможности, смягчить вертевшийся у меня в голове ответ: темна вода во обдацех.

- Смыслишь мало, оттого и выходит для тебя сухо А ты делай так: если прочитал страницу и ничего не понял, опять ее прочитай, опять и опять... вот и останется что-нибудь в памяти и не будет сухо. - На последнем слове он сделал ударение. Очевидно, ответ мой ему не понравился.

- Чтение журналов, - продолжал он, - тоже напрасная трата времени. Ты вндншь, я сам их не читаю, а разве проигрываю от этого? Тебе, например, дается тема: знание и ведение суть ли тождественны, или: в чем состоит простота души; ну, что же ты почерпнешь из журналов для своих рассуждений на обе эти темы? Ровно ничего. Нет, ты читай что-нибудь дельное, а не занимайся пустяками.

После этого разговора передо мною яснее обрисовалась личность моего почтенного наставника. Я мысленно поблагодарил себя за то, что прятал от него почти всякую книгу, и решился, для устранения между нами каких бы то ни было недоразумений, никогда не заводить с ним разговора о том, на что он имеет свой особенный взгляд. Этот взгляд и эта должность прислуги, которую я здесь несу, до того мне надоели, что я писал к своему батюшке, чтобы он под каким-нибудь благовидным предлогом переменил мою квартиру, говоря, что я настолько вырос и настолько понимаю все белое и черное, что могу обойтись без посторонней нравственной опеки.

Января 6

Здоровье Григория поправилось. Он вынес тяжелую горячку и встал, несмотря на все, так сказать, благоприятные условия к переселению в аучпшй мар" как-то: скверное помещение, дурную пищу и отсутствие необходимых лекарств... "Отвалялся!" - говорит о нем наша кухарка, и это слово я нахожу очень умеетным и верным. Однако ж, он еще так слаб, что не может исполнять своей обязанности, и я до сих пор занимаю его место. Бог с ним, пусть поправляется! Мне приятно думать, что мои длопоты доставляют ему покой.

Передняя и гостиная моего наставника снова оживле-ры присутствием известных личностей... Не знаю, как их точнее назвать... просителями, посетителями или гостями, - право, не знаю. Иной вовсе ни о чем не просит: скажет только, что сын его прозывается Максим Часов-ников, а он, отец его, принес вот пару гусей, и это короткое объяснение закончит глубочайшим поклоном: "Извините, что, по своей скудости, не могу вас ничем более возблагодарить". Ему ответят: "Спасибо". Место удалившейся личности заступает другая, которая подобострастно склоняет свою лысую голову и робко и почтительно протягивает мозолистую руку, из которой выглядывает на божий свет тщательно сложенная бумажка. "Осмеливаюсь вас беспокоить, благоволите принять..." - "Напрасно трудились. Впрочем, я не забуду вашего внимания", равнодушно говорит Федор Федорович и в свою очередь протягивает руку. Он делает это так естественно, как будто о бумажке тут нет и помину, а просто пожимается рука доброму знакомому при словах: "мое почтение! как ваше здоровье?" Мое присутствие нисколько не стесняет моего наставника; и как же иначе? Все это дело обыкновенное, не притязательное: хочешь - давай, не хочешь - не давай, по шее тебя никто не бьет. Притом мнение ученика (если, сверх всякого чаяния, он осмелился иметь какое-либо мнение) слишком ничтожно. Иногда меня забавляет нелепая мысль: что, думаю я, если бы в одну прекрасную минуту я предложил моему наставнику такой вопрос: в какую силу принимаются им все эти приношения, и указал бы ему на разное яствие и питие? Мне кажется, весь, с ног до головы, он превратился бы в живой истукан, изображающий изумление, и - увы! - потом разразились бы надо мною молния и громы...

С наступлением сумерек передняя опустела. Я вошел в свою комнату и взялся за книгу.

- Василий! - крикнул Федор Федорович.

- Что вам угодно?

- Прибери эти бутылки под стол... знаешь, там - в моем кабинете, а гусей отнеси в чулан, запри его и ключ подай мне.

Я все исполнил в точности и снова взялся за свое дело, а мой наставник в ожидании ужина занялся игрою с своим серым котенком. За ужином, между прочим, он спросил меня:

- Что ты теперь читал?

Этот часто повторяемый вопрос, ей-богу, мне надоел.

- "Слова и речи на разные торжественные случаи",

отвечал я, удерживая улыбку, потому что бессовестно лгал: я читал, по указанию Яблочкина, перевод "Венецианского купца" Шекспира, напечатанный в "Отечественных записках", а "Слова и речи" лежали и лежат у меня на столе, служа своего рода громоотводом.

- Это хорошо. Однако ты любишь чтение!

- Да, люблю.

Он обратился к кухарке: "Завтра к обеду приготовь к жаркому гуся. Сало, которое из него вытопится, слей в горшочек и принеси сюда. Мы будем есть его с кашею".

Авось хоть теперь Федор Федорович успокоится, думал я, ложась на свою кровать и продолжая чтение "Венецианского купца". Но за стеною еще слышалась мне протяжная зевота и полусонные слова: "Господи, помилуй! что это на меня напало?.." И вот я пробегаю эти потрясающие душу строки, когда жид Шейлок требует во имя правосудия, чтобы вырезали из груди Антонио фунт мяса. По телу пробегает у меня дрожь, на голове поднимаются волосы...

- Василий! Василий! Или ты не слышишь? - раздается за стеною громкий голос моего наставника.

- Слышу! - отвечал я с тайною досадою, - что вам

угодно?

- Ты куда положил гусей?

- В чулан.

- Да в чулане-то куда?

- На лавку!

- Ну, вот, я угадал. Это выходит на съедение крысам. Возьми ключ и все, что там есть, гусей и поросят, развешай по стенам. Там увидишь гвозди. С огнем, смотри, поосторожнее.

И положил я Шекспира и пошел развешивать гусей и поросят. Не правда ли, хорош переход?..

9

Наша семинария опять закипела жизнью, или, по резкому выражению Яблочкина, шестисотголовая, одаренная памятью, машина снова пущена в ход. Все это прекрасно, нехорошо только то, что стены классов, стоявших несколько времени пустыми, промерзли и покрылись инеем, а теперь, согретые горячим дыханием молодого люда, заплакали холодными слезами. Пусть плачут! От этого не будет, легче ни им, ни тем учащимся толпам, которые приходят сюда в известный срок и в известный срок, в последний раз, уходят и рассыпаются по разным городам и селам.

И вот я сел и обращаю вокруг задумчивые взгляды.

Опять все скамьи заняты плотно сдвинутыми массами парода. На столах разложены тетрадки и книги; едва отворится дверь, - из класса белым столбом вылетает влажный пар и медленно редеет под сводами коридора. Холодно, черт побери! Бедные ноги так зябнут, что сердце щемит от боли, и после двухчасового неподвижного сиденья, когда выходишь из-за стола, они движутся под тобою как будто какие-нибудь деревяшки.

Я помню, что в училище мы до некоторой степени облегчали свое горькое положение в этом случае таким образом: когда продрогшие ученики теряли уже последнее терпение и замечали, что наконец и сам учитель, одетый в теплую енотовую шубу, потирает свои посиневшие руки и пожимает плечами, - из отдаленного угла раздавался несмелый возглас: "Позвольте погреться!.." "Позвольте погреться!" - вторили ему в другом углу, и вдруг все сливалось в один громкий, умоляющий голос: "Позвольте погреться!.." И учитель удалялся, иногда в коридор, а чаще в комнату своего товарища, который занимал казенное помещение в нижнем этаже. Вслед за ним сыпались дружные звуки оглушительной дроби. Это-то и было согревание: ученики, сидя на скамьях, стучали во всю мочь своими окостенелыми ногами об деревянный, покоробившийся от старости пол. Между тем какой-нибудь шалун, просунув в полуотворенную дверь свою голову, зорко осматривал коридор.

"Где учитель? В коридоре?" - спрашивали его позади. "Нет. Ушел вниз". - "Валяй, братцы! Валяй!.." И ученики прыгали через столы на середину класса.

- Ну, ты! мокроглазый! Становись на поединок... - восклицает одна голоостриженная бойкая голова и размахивает кулаками перед носом своего товарища.

- Становись! - говорит мокроглазый, притопывая ногой, - становись!

Раз-два! раз-два! и пошла кулачная работа.

К ним присоединяется новая пара горячих бойцов, еще и еще, - и вот валит уже стена на стену. Неучаст-вующие в бою и те, которые успели получить под свои бока достаточное число пирогов, стоят на столах и телодвижениями и криком одушевляют подвизающихся среди

класса рыцарей. Избранный часовой стоит у дверей и сторожит приход учителя. "Тсс... тсс..." - говорит он, и ученики бегут на свои места.

Учителя встречает в дверях облако густой пыли.

- А! - восклицает он, - опять бились на кулачки! - и внимательно смотрит по сторонам и замечает у одного подбитый глаз.

- Как ты смел биться на кулачки? А?

- Я не бился, ей-богу, не бился! - отвечает плаксивый голос.

- Врешь, бестия! Пошел к порогу.

И виновный без дальнейших объяснений отправляется, куда ему приказано, распоясывается, расстегивает свой нанковый сюртучишко и так далее и ложится на холодный пол. Сидевший у порога ученик, так называемый секутор, с гибкою лозою в руке, усердно принимается за свою привычную работу.

- Простите! простите! - разносится на весь класс жалобный крик.

- Прибавь ему, прибавь! И секутор прибавляет.

Операция кончилась, и наказанный, как ни в чем не бывало, встает, утирая слезы, подпоясывается, отдает по заведенному порядку своему наставнику низкий поклон - благодарность за поучение - и отправляется на место, замечая мимоходом одному из своих товарищей: "Я говорил тебе, такой-сякой, не бей по лицу: синяк будет... вот и выдрали".

Та же самая потеха повторяется и на следующие дни с предварительным условием: "Смотрите, братцы, по лицу чур не бить!" У нас этого, благодарение богу, нет.

Но возвращаюсь к делу.

Что это за милый человек наш Яков Иванович, профессор, читающий нам русскую историю!

Он смотрит на исполнение своей обязанности как на что-то священное и в этом отношении заслуживает безукоризненную похвалу. В класс он приходит своевременно, спустя две-три минуты после звонка, при чтении молитвы молится усердно и, плотно запахнув свою поношенную шубу, скромно садится за стол. И вот развязывает свой клетчатый платок, и мы видим его неизменного спутника, можно сказать, его верного друга - старую, почтенной толщины книгу, в прочном кожаном переплете, с красным обрезом. Яков Иванович вынимает из кармана очки, дышит на них, протирает платком и осторожно надевает на свой нос. Все это делается не спеша, не как-нибудь: сейчас видишь, что человек приступает к исполнению трудной обязанности, к решению великой задачи. "Гм!.. гм!.." - откашливается муж, поседевший в науке, и развертывает книгу именно там, где нужно. Ошибиться ему нельзя, потому что недочитанная страница каждый раз закладывается продолговатою, нарочно для этого вырезанною бумажкою, место же, где ударом звонка было закончено чтение, отмечается слегка карандашом, который вытирается потом резиною. Как видите, все рассчитано благоразумно и строго. И начинается тихое, мерное чтение. Читает он полчаса, читает час, порою снова протирает очки, вероятно, глаза несчастного подергиваются туманом, - и опять без умолку читает. И нет ему никакого дела до окружающей его жизни, точно так же, как ни-: кому из окружающих его нет до него ни малейшей нужды. Ученики занимаются тем, что им нравится или что они считают для себя более полезным. Некоторые ведут рассказы о своих взаимных похождениях и проказах, некоторые переписывают лекции по главному предмету, а некоторые сидят за романами. Тут вы увидите разные романы, например: "Шапка юродивого", "Таинственный монах", "Фра-диаволо", "Япанча - татарский наездник" и т. под., но чаще всего увидите Поль-де-Кока и Дюма. Они пользуются у нас особенною известностию. Если чей-нибудь неосторожный возглас или смех прервет мирное чтение почтенного наставника, он поднимает свои вооруженные глаза на окружающую его молодежь и громко скажет: "Пожалуйста, не мешайте мне читать!.." И продолжает: "Ах! странно и дивно есть, ежели шли брат на брата, сьшове противо отцов, рабы на господ, друг друга ищут умертвить и погубить, забыв закон божий и преступя заповеди его, единого ради властолюбия, ища брат брата достояния лишить, не ведуще, яко премудрый глаголет: ищай чужаго о своем возрыдает! Исшедше же Юрий с Ярославом и меньшими братиями, стал на реке Гзе" (Рос. истор. Татищева, изд. 177, г., кн. III, стран. 389).

Если шум не унимается, наставник покраснеет и громче прежнего повторит: "Не шумите! пожалуйста, не шумите! Не то, честное слово, я пущу кому-нибудь в голову своею книгою"... Эта угроза, конечно, никого не пугает, тем более что она никогда не приводится в исполнение. Но Яков Иванович все-таки достигает своей цели, то есть в классе наступает непродолжительная тишина. Его боятся потому, что своим смирением и безответностию он успел себе снискать расположение нашего инспектора.

20

Бедный Иван Ермолаич! Он совсем спился с кругу. Грустно было смотреть, в каком виде пришел он сегодня вечером к Федору Федоровичу. Шинель истаскана, просто - дрянь! Подкладка порвалась, из-под изношенного коленкора выглядывают клочки грязной ваты. Сапоги на нем - без калош. Этого мало: один сапог лопнул, и оказывается, что он в трескучие морозы носит нитяные чулки. Как он терпит эту нужду, - ей-богу, не понимаю!

Федор Федорович принял его чрезвычайно холодно или, лучше сказать, грубо; не только не подал ему руки, даже не пригласил его сесть, и ходил из угла в угол, поигрывая махрами своего пояса и напевая себе под нос какую-то песню, как будто в комнате, кроме него, не было ни одной живой души.

- Знаете ли что, Федор Федорович, - сказал незваный гость, потирая свои синие, озябшие руки, - дайте мне, пожалуйста, рюмку водки. Я, мочи нет, озяб!

- У меня ни капли нет водки. Я почти никогда ее не имею. - Иван Ермолаич подошел к печке, прикладывал свои руки к теплым кафлям и, обернувшись, прислонился к ней спиною.

- Что же у вас есть? Дайте хоть одну рюмку. Авось убытку будет немного.

- Рому, пожалуй, я дам: есть немножко. Ведь вы уж где-то выпили... довольно бы, кажется.

- Да ну, - ради бога, без наставлений! Давать - так давай, нет - бог с тобою!

Федор Федорович пошел в свой кабинет и вынес оттуда рюмку рома. Иван Ермолаич ее выпил и сел, облокотившись на стол. Несколько времени прошло в молчании.

- Глупая история, - сказал Иван Ермолаич, - глупейшая история!

- Что такое? - спросил Федор Федорович.

- А вот что: на днях я имел удовольствие беседовать с отцом ректором и остался в дураках.

- Я думал, случилось что-нибудь особенное, - отвечал Федор Федорович, закуривая папиросу и растягиваясь во весь свой рост на мягком диване.

- Теперь я все спрашиваю себя: за каким чертом я к нему ходил?

- Совершенно справедливо. Он уже не раз намыливал вам голову; пора бы оставить его в покое.

- Но, помилуйте! что ж это такое? Чем я виноват? - вскричал Иван Ермолаич, поднимаясь со стула и вдруг одушевляясь. - Вот слушайте: ученики собрали тридцать рублей серебром и просили меня, чтобы я составил им по своему выбору библиотечку, которою они могли бы постоянно пользоваться и, от времени до времени, ее увеличивать. Мысль прекрасная, не правда ли? Я пошел к отцу ректору и объяснил ему, в чем дело. "Вы, - сказал он, спросились бы прежде у того, кто постарше вас, тогда и собирали бы деньги". - "Деньги, - отвечал я, - мне принесли собранными". - "Так, так. Ну, что ж вы хотите купить?" - "Конечно, - говорю я, - что-нибудь для легкого чтения, например сочинения Пушкина, романы Вальтер Скотта, Купера..." - "Ну, вот-вот! Пушкина... стишки, больше ничего, стишки. Опять вот Купера... Кто это такой Купер? О чем он писал? Нет, нет! романы нам не годятся". - "Да ведь у нас читают Поль-де-Кока и тому подобное. Ведь это помои! Не лучше ли дать ученикам что-нибудь порядочное". - "Нет, что ж... Нам это не годится. Вы уж, пожалуйста, не ходите ко мне вперед с такими пустяками. А деньги отдайте назад, непременно отдайте". - "Помилуйте! - возразил я, устройство библиотеки..." - "Занимайтесь своим делом, вот что! Мне некогда пересыпать с вами из пустого в порожнее. До свидания!.." Скажите по совести, что ж это такое? - заключил Иван Ермолаич.

- Не мое дело, - отвечал Федор Федорович. - Всяк Еремей про себя разумей.

- И только?

- Больше ничего.

Гость постоял с минуту в раздумье и сказал, как-то принужденно улыбаясь:

- Честь имею кланяться, Федор Федорович!..

- Будьте здоровы... - Иван Ермолаич ушел.

- Гришка! - крикнул Федор Федорович.

- Ась, - отвечал мальчуган из передней.

- Ты видел вот этого барина, что сейчас отсюда вышел?

- Видел.

- Если когда-нибудь он опять придет, скажи ему, что меня нет дома. Слышишь?

- Слышу.

О мой мудрый наставник! Если б ты знал, как ты упал теперь в моих глазах!..

25

Я сейчас. получил от батюшки письмо. Вот что, между прочим, он пишет: "Ты поменьше предавайся мечтательности. О перемене своей квартиры, до твоего перевода в богословие, думать не смей; ибо наставник твой примет сию перемену за обиду, и тебе придется тогда плохо. Ты пишешь, что он скупится давать тебе свечи; посылаю тебе денег, купи на них свеч, но по-пустому их не трать; пустяков не читай и веди себя так, чтобы я был тобою доволен и чтобы худого о тебе ни от кого не слышал. Насчет того, что ты ему прислуживаешь, я тебе скажу, что это еще не беда, ибо старшим себя повиноваться ты обязан..."

Итак, терпение и терпение. Об этом говорят мне не только все окружающие меня люди, но книги и тетрадки, которые я учу наизусть, и, кажется, самые стены, в которых я живу. Будем терпеть, если нет другого исхода.

Далее батюшка пишет, что дьячок наш, Кондратьич, выехавший куда-то со двора, под хмельком, во время метели, - пропал и два дня не было о нем ни слуху ни духу. Лошадь его возвратилась домой с пустыми санями. На третий день Кондратьича нашли в поле, в логу. Он замерз и лежал на боку, подогнув под себя ногу. Спину его занесло снегом. Из-за пазухи его тулупа вынута стклянка с вином и недоеденный блин. "Мир его праху! - говорит батюшка и прибавляет: - Впрочем, худая трава из поля вон..."

Мир его праху! и я скажу в свою очередь. Как знать? Может быть, и он был бы порядочным человеком, если бы его окружала другая обстановка, другие лица. Умел же он сработать отличную телегу, выстругать раму, связать красивую, узорчатую клетку, никогда не учившись этому ремеслу...

Февраля 1

И когда этот Яблочкин отдохнет хоть на минуту от своего беспрестанного, горячего труда? Он изучает теперь немецкий язык и начал уже переводить Шиллера.

- Что ты, брат, делаешь, - говорю я ему, - пожалей хоть немного свое здоровье...

- Ничего, - отвечал он, медленно поднимаясь со стула. Лицо его было бледно и грустно. - А грудь, душа моя, у меня все болит да болит. Боль какая-то глухая. Не понимаю, что это значит. - И он прилег на свою кровать.

- Давно ли ты стал заниматься немецким языком? - спросил я его, перелистывая от нечего делать книгу Шиллера, в которой не понимал ни одного слова.

- Месяца три. Выучил склонения и глаголы и прямо взялся за перевод. Трудно, Вася. По правде сказать, мы не избалованы судьбою. Потом и кровью приходится расплачиваться нам не только за каждый шаг, но и за каждый вершок вперед.

- А как идут твои занятия по семинарии?

- Можно бы сказать - не дурно, если бы к ним не примешивались истории о тросточках и тому подобное. Как ты думаешь? Уж не писать ли мне по этому поводу, конечно, в виде подражания нашим темам, рассуждение на тему своего собственного изобретения: "Зависит ли любовь к занятиям от рода и обстановки самых занятий, или может быть возбуждаема историями разных тросточек и тому подобное?.."

- Какая тросточка? - спросил я с удивлением, - что это за история?

- История очень простая. Один из моих добрых знакомых заходил ко мне за своею книгою, заговорился и забыл у меня свою тросточку. Что ему за охота хо- дить зимою с тростью, это уж его дело. На другой день я пошел к нему за новою книгою и кстати захватил с собою забытую им у меня вещь. Как видишь, все случилось весьма естественно. Только иду я по улице, вдруг навстречу мне попадается субинспектор, в своем неизменном засаленном картузе и в стареньких санях. "Стой!" - сказал он, толкнув в спину своего кучера, и подошел ко мне величественным шагом. "Что это у вас в руках?" спросил он меня, указывая перстом на несчастную тросточку. Я улыбнулся и пожал плечами. "Это камышовая трость", - отвечал я. "Чему ты смеешься? сказал он, нахмуривая брови и перемени множественное число личного местоимения на единственное. - Чему? Разве ты не знаешь, что ты не смеешь с нею ходить? что это запрещено, а?" Делать нечего: я рассказал ему, почему эта трость очутилась в моей руке. "Отчего ж ты не завернул ее в бумагу, чтобы отнести ее просто под мышкою? Ясно, что ты врешь". Я извинился, что не догадался это сделать, он несколько успокоился, и мы расстались. Что ты на это скажешь? - спросил меня Яблочкин в заключение своего рассказа.

- Что ж тут такое? - отвечал я, - случай весьма обыкновенный...

- Нет, ты представь себе подробности этой сцены! - сказал Яблочкин, вскочив с своей кровати, и на щеках его загорелись два красные пятна. Ведь это происходило на тротуаре, по которому шел народ. Во все продолжение нашего разговора я должен был стоять с открытою головой и говорить почти шепотом, чтобы не привлечь на себя внимание зевак. Неужели все это ничего не значит?

- Довольно, довольно! - сказал я с улыбкою, - перестань горячиться, и незаметно склонил разговор на его будущую университетскую жизнь. Лицо Яблоч-кина просияло. Он стал говорить мне, с какою любовью он возьмется тогда за новый труд; как весело и быстро будет пролетать его рабочее время; как усердно займется он уроками, которые обеспечат его существование и которых, наверное, найдется у него много; с каким удовольствием после этих уроков сядет он в своей маленькой квартире за кипящий самовар, с стаканом чая в одной руке, с книгою - в другой. - А когда, - продолжал он, - окончу курс и поступлю на службу (куда и чем, - я сам еще не знаю, но все равно), когда у меня будут хоть какие-нибудь средства для жизни, первое, что я сделаю, - составлю себе прекрасную избранную библиотеку. У меня будут свои собственные Пушкин и Гоголь, у меня будут Гете и Шиллер в подлиннике, лучшие французские поэты и прозаики. Если останутся свободные минуты от службы, выучусь по-английски, и у меня будут в подлиннике Байрон и Шекспир... А главное, душа моя, даю тебе мое честное слово, куда бы я ни попал, где бы я ни служил, никогда не буду мерзавцем. Останусь без хлеба, умру нищим, но сдержу это честное слово. Вася! - заключил он, крепко стиснув меня в своих объятиях, - ведь это будет рай, а не жизнь! понимаешь ли?.. - Он говорил, глаза его сияли, на ресницах навертывались слезы. Я пек думал о своем будущем, - вспомнил слова Яблочкина: "Нужно иметь железную волю, чтобы одиноко устоять на той высоте" и прочее... и стало мне грустно, грустно! и вот давно уже ночь, а я все еще не могу сомкнуть своих глаз и не могу взяться за какое-нибудь дело.

2

Пословица говорит: утро вечера мудренее. Так или нет, но в минувшую ночь я многое перечувствовал и многое передумал. Отчего ж и мне не ехать в университет? Неужели отец мой не уважит моей справедливой, моей горячей мольбы?.. Ну, мой милый Яблочкин, пример твой на меня подействовал. Кончено! будь, что будет! Благослови меня, господи, на честный труд. За дело, Василий Белозерский, за дело! Наверстывай теперь потерянное за зубреньем время бессонными ночами! А ты, мой бессвязный и прерывчатый дневник, бедная отрада моей скуки, покойся вперед до усмотрения. "Покойся, милый прах, до радостного утра"... Приведется ли мне увидеть в тебе более веселые строки?..

27 апреля

Весна, весна! Зимние рамы вынуты. В моей комнатке, проходя в окно и упираясь в подошву стены, горит золотая полоса яркого солнца. По стеклу ползет и жужжит проспавшая всю зиму муха. На дворе громко чирикают воробьи... но - увы! - из окна, с этого проклятого заднего двора все-таки пахнет навозом. Вблизи нет ни кустика зелени. Только у соседа, склонив над дощатым забором свои гибкие ветви, распускается одинокая старая ива.

Занятия мои подвигаются вперед. Книг я прочитал много. Перевожу с французского довольно свободно. Разумеется, всем этим я обязан моему бесценному Яб-лочкину, который беспрестанно помогал и помогает мне своими советами. Но как он, бедный, худ! какое у него бледное, истомленное лицо!

К батюшке я написал, что готовлюсь в университет, что уже достаточно для этого сделал. Просил у него благословения на продолжение начатого мною дела, денег на покупку некоторых руководств и на письмо это уронил две крупных слезы. Посмотрим, что он скажет.

1 мая

Утром ученики ходили к отцу ректору просить рекреации. Эти рекреации существуют у нас с незапамятных времен. В коридоре обыкновенно собираются по одному или по два ученика из каждого отделения (классы разделяются на два отделения, в словесности иногда на три) и держат совет: как умнее приступить к делу? Через кого бы узнать, в каком расположении духа находится теперь отец ректор? И вот какой-нибудь богослов отправляется разведывать, что и как, узнает от келейника отца ректора или от другого близкого к нему лица, что все обстоит благополучно, что он весел и кушает теперь чай. Богослов с сияющим лицом сообщает об этом во всеуслышание толпы, и она подвигается вперед. Богословы, как люди, имеющие более веса, идут во главе; смиренные словесники образуют хвост. Отцу ректору доложили. Он вышел в переднюю и с улыбкою выслушал просьбу учеников. "Ну что? май месяц наступил, а? Погулять хочется, а? хорошо, хорошо! Не будет ли дождя? все расстроится..." Он обертывается к своему келейнику: "Посмотри-ка в окно". - "Небо ясное, - отвечает келейник, - дождя, кажется, не будет". "Позвольте, отец ректор, погулять в роще..." - говорит с поклоном курчавый богослов. "Позвольте..." - с поклонами повторяет за ним несколько голосов. "Ну что ж. Хорошо, хорошо! Только вы того... в роще не шуметь, песен не распевать... Вот и я приеду. А мяч-то есть у вас, а? и лапта есть?" "Есть, есть", - с улыбкою отвечают ученики. "Ну, ступайте с богом, погуляйте. Май наступил, а? Так, так! Хорошо!"

Местность, на которой у нас бывает рекреация, довольно живописна. На горе зеленеет старая дубовая роща. Внизу выгнутыми коленами течет светлая река. За рекою раскидываются луга, блестят окаймленные камышом озера, в которых лозник купает свои зеленые ветви. Далее, поднимаясь над соломенными кровлями серых избушек, белеется каменная церковь. Ярко сверкает на солнце ее позолоченный крест и весело блестит обитый белою жестью шпиль. Это пригородное село. За селом широко развертываются ровные, покрытые молодою рожью поля; волнистою, необъятною скатертью уходят они вдаль и сливаются с синевою безоблачного неба. Подле рощи, со стороны города, местность совершенно открыта. Под ногами песок или мелкая трава. В стороне там и сям поднимаются кусты и мшистые пни срубленных дерев, но они так далеко, что мяч, посланный самою сильною и ловкою рукою, никогда до них не долетает и падает на виду. Здесь-то и бывает у нас рекреация.

Словесники являются на место действия ранее всех, некоторые тотчас после обеда. К четырем часам пополудни вы, видите уже целую толпу, которая рассыпается но всем направлениям, и в молчаливой доселе роще перекликаются громкие голоса. "Многая лета!" - гремит протяжно в одном конце, и эхо отвечает в далекой, темной чаще: "лета!" "Ах, что ж это за раздолье, семинарское житье!.." - слышится с противоположной стороны, и пробужденное эхо снова отвечает: "житье!" А небо такое безоблачное, такое синее и глубокое. Солнце льется золотом на вершины дерев, по которым перелетают испуганные людскими голосами птички. Старые дубы перешептываются друг с другом и бросают от себя узорчатую тень. Вот один ученик становится на избранное место, левою рукою подбрасывает слегка мяч и ударяет по нем со всего размаха увесистою лаптою. "Лови!" - кричит он своим товарищам, которые стоят от него сажен на сто. Несколько ловцов бросаются на полет мяча, который, описав в синем небе громадную дугу, быстро опускается вниз. "Поймаем!" - отвечает голоостриженная голова, поднимая на бегу свои руки, и... мяч падает за его спиною. "Эх ты, разиня! - упрекают его сзади, - и тут-то не умел поймать". - "Черт его знает! Мяч, верно, легок: его относит ветром". Направо, между кустами, краснеется рубаха молодого парня, который, в ожидании поживы, явился сюда из города с кадкою мороженого. Его низенькая шляпенка надета набекрень. За поясом висит медный гребешок и белое полотенце. Парня окружают ученики. "А ну-ка, брат, давай на копейку серебром. Да ты накладывай верхом... скуп уж очень..." - "Кваску, кваску!" - и торопливо подошедший квасник бойко снимает с своей головы наполненную бутылками кадку и утирает грязным платком свое разгоревшееся, облитое потом лицо. Число играющих в мяч постепенно увеличивается и разделяется на несколько кружков, каждый с своею лаптой и своим мячом. Но вот на дороге, сопровождаемый облаком серой пыли, показался знакомый нам экипаж. Его неуклюжий кузов, что-то среднее между коляскою и бричкою, неровно качался на высоких, грубой работы рессорах. Это был экипаж отца ректора. Плечистый, бородатый кучер, крепко натянув ременные вожжи, едва удерживал широкогрудых вороных, которые, с пеною на удилах, быстро неслись по отлогой равнине. На запятках, при всяком толчке колеса, подпрыгивал белокурый богослов, любимец отца ректора, бездарнейшее существо. Он, впрочем, добрый малый и не ханжа, что в его положении большая редкость. Позади, на трех дрожках, ехали профессора. Отец ректор вышел из экипажа, опираясь на руку своего любимца, который откинул ему подножку, и направился к ближайшей группе учеников. Профессора следовали за ним в почтительном расстоянии. "Ну что? играете, а? Играете? Это хорошо. Вот и деревья тут есть, и травка есть... так, так. Играйте себе, - это ничего". Он обернулся с улыбкою к профессорам: "Разве подать им пример, а? Пример подать?" - "Удостойте их... это не мешает..." отвечало несколько голосов. "Хорошо, хорошо. Давайте лапту". Кто-то из учеников бросился за лежавшею в стороне лаптой и так усердно торопился вручить ее своему начальнику, что, разбежавшись, чуть не сбил его с ног. "Рад, верно, а? Ну, ничего, ничего..." - сказал начальник и взял лапту. "Извольте бить. Я подброшу мяч", - сказал один из профессоров, и мяч был подброшен. Последовал неловкий удар - промах! другой - опять промах. В третий раз лапта ударила по мячу, но так неискусно, что он принял косое направление, полетел вниз, сделал несколько бестолковых прыжков и успокоился на желтом песке. "Нет, нет! вы мяч нехорошо подбрасываете, нехорошо... А бить я могу, право могу". - "Не угодно ли еще попробовать?" отвечал профессор. "Нет, что ж... пусть молодежь играет. Мы лучше походим по роще. Играйте, дети, играйте..." - и вместе с профессорами он скоро скрылся за стволами старых дубов. "Многая лета!" - грянул в роще чей-то бас, и опять отвечало эхо: "лета!" - "Это непременно Попов орет... экое горло! Достанется ему за это, - заметил стоявший подле меня ученик, побегу его предупредить..." И сметливый добрый товарищ полетел как стрела в ту сторону, откуда принесся звук, знакомый его слуху. Кучер одного из профессоров, переваливаясь с боку на бок и загребая песок своими пудовыми сапогами, лениво шел к опушке рощи. В руках он держал завернутый в белую скатерть самовар и небольшой кулек с закусками. Ученики продолжали игру в мяч, бегали взапуски, хохотали, спотыкались и падали, стараясь друг друга посалить 1, и, за неимением лучшего, находили во всем этом большое удовольствие. С наступлением сумерек усталая толпа побрела в разные стороны домой... Яблочкина на рекреации не было. В эти дни он особенно жаловался на боль в своей груди.

1 Посалить - ударить. Ударивший лаптою мяч бежит в сторону; поймавший его пли просто поднявший с земли наносит беглецу удар во что придется, это и называется посалить. Случается, что под атот удар подвертывается и какой-нибудь профессор.

5

Яблочкин лежит в больнице. Доктор сказал, что жить ему остается недолго. Кажется, немного сказано... но нет, я не могу продолжать! Наконец и моя крепкая натура не выдержала. Черною кровью облилось мое бедное сердце, и сижу я, поникнув головой, и плачу как ребенок. Жить ему остается недолго... Зачем я не могу отогнать от себя этой мысли? Нет, я не должен ее отгонять! Я был бы не человек, если бы позабыл скоро это нежданное, неисправимое горе. Дитя, начавшее лепетать, дитя, страстно привязанное к своей матери и брошенное ею в темном лесу, не может так плакать, как я теперь плачу. Оно не может так ясно понять свое беспомощное положение, сознать и представить себе весь ужас своего одиночества, как я теперь все это сознаю и понимаю. Ведь Яблочкин - моя нравственная опора! Это - свет, который сиял передо мною во мраке, свет, за которым я подвигался вперед по моей тяжелой и узкой тропе. Это - любовь, которая веяла на мою душу всем, что есть на земле прекрасного и благородного... Господи! как же мне не плакать!

Вот что вчера случилось. Яблочкин уже давно подал прошение и на днях должен был получить увольнение из духовного звания. Эта мысль заставила его держать себя несколько независимее ко всем его окружающим. Вчера, во время перемены классов, он закурил в коридоре папиросу и стоял, облокотившись рукою на перила лестницы, которая ведет в комнаты инспектора. Меня там не было. Говорят, что инспектор его увидал и позвал к себе. Через четверть часа Яблочкин вышел от него бледный, как полотно. "Принеси мне, ради бога, немножко воды..." - сказал он первому попавшемуся ему на глаза товарищу и прислонился головою к стене, и все кашлял, кашлял, наконец, ноги его подкосились, из горла показалась кровь. Его взяли под руки и отвели в больницу.

Я узнал об этом только сегодня, попросил у Федора Федоровича позволение оставить класс и бросился к моему другу. Он лежал на кровати в белой рубашке. Ноги его были прикрыты серым суконным одеялом. Глаза смотрели печально и тускло. Белокурые волосы в беспорядке падали на бледный лоб.

- Здравствуй, Вася! Вот я и болен... - сказал он, усиливаясь улыбнуться, и медленно протянул ко мне свою ослабевшую руку. Голос его звучал как разбитый.

- Что ж такое! Бог даст, выздоровеешь, - отвечал я, чувствуя, что слезы подступали к моим глазам, и сознавая, что говорю глупость. Я давно подозревал в нем чахотку и решительно не знал, что сказать ему в утешение. А развлечь его чем-нибудь я не умел, и к чему? Яблочкин бесконечно умнее меня и, наверное, лучше всех знает свое положение. Мы молчали. В комнате лежало несколько больных. Один из них, с пластырем на ноге, читал вслух "Выход сатаны" и громко смеялся. На прочих и вообще на обстановку больницы я не обратил внимания: не до того мне было.

Яблочкин поднял на меня свои грустные глаза: "У меня уже три раза шла горлом кровь", и снова опустил свою голову и о чем-то задумался. Я хотел было остановить этого дурака, хохотавшего за книгою, но побоялся, что он заведет со мной какой-нибудь пошлый, грубый спор и потревожит этим моего больного друга, и потому оставил свое намерение.

Вошел доктор, добрый и умный старик, которого, за исключением наставников, уважает и любит вся семинария. Он пощупал у Яблочкина пульс. Больной поднял на него вопросительный взгляд. "Ничего, молодой человек, все пройдет! Бросьте на некоторое время свои занятия - и будете молодцом". Он что-то ему прописал и

отдал рецепт фельдшеру. "Что прописано?" - спросил я у последнего. "Лавровишневые капли". "Лекарство самое невинное, - подумал я, - видно, нет никакой надежды". Доктор стал осматривать других больных и, проходя мимо меня, уронил свою перчатку. Дав ему время удалиться в сторону, я поднял ее и, приблизившись к нему, едва слышно сказал, указывая глазами на Яблочкина: "Позвольте узнать, каково положение вон того больного?" - "Ему жить недолго, - отвечал он, принимая от меня перчатку и слегка кивая мне головой. - Организм его слишком истощен, да кроме того, вероятно, с ним было какое-то потрясение..." - "Что тебе говорил доктор?" - спросил меня Яблочкин, внимательно всматриваясь в выражение моего лица, которое изменяло моему спокойному голосу. "Говорит, - отвечал я, - что болезнь твоя неопасна..." - "Солгал ты, Вася, да все равно... Зайди, душа моя, на мою квартиру и попроси старушку, чтобы она прислала мне немножко чаю и сахару. Есть я ничего не хочу; все пить хочется. А ты будешь меня проведывать?"

- Буду, буду... - отвечал я и спешил отвернуться, чтобы скрыть от него текущие по щекам моим слезы.

16

Болезнь Яблочкина развивается быстро. Он едва-едва поднимает от подушки свою голову. Сегодня я поил его чаем из своих рук. Бедняга шутил, называя меня своею нянею. "Только, - говорил он, - ты не смотри так тоскливо; больные не любят печальных лиц. Видишь, здесь и без того невесело". Он указал мне на грязный пол, на мрачные, бог весть когда покрытые зеленою краскою стены и на тусклые, засиженные мухами6 окна.

Я получил от батюшки письмо. "Ты, - пишет он, - со мною не шути! (Эти слова им подчеркнуты.) Как я ни добр, но исполнять твоих прихотей не стану. И никогда тебе не дам моего родительского благословения ехать в университет. Какой дурак внушил тебе эту мысль, и что ты нашел в ней хорошего? Я тебе сказал: ты должен пребывать в том звании..." и так далее и так далее... Батюшка, батюшка! Ты говоришь: призван... А если у меня недостанет сил на исполнение моего святого долга? Если, почему бы то ни было, я утрачу сознание своего вы

сокого назначения, заглохну и окаменею в окружающей меня горькой среде? Чей голос тогда меня ободрит? Чья рука меня поднимет? На чью голову ляжет ответственность за мои проступки?.. Я не могу ни за что взяться: голова моя идет кругом. Между тем у нас начались повторения к годовому экзамену. Что со мною будет, не знаю.

23

- Тебя зовет Яблочкин, - сказал мне фельдшер, вызвав меня из класса, иди скорее... - Сердце мое дрогнуло, я побежал в больницу и осторожно подошел к постели больного.

- Ты здесь? - сказал он, открывая свои впалые глаза, под которыми образовались синие круги. - Умираю, Вася... все кончено! - Он хотел протянуть мне свою руку, но бессильная рука как плеть упала на постель. Я сел подле него на табуретку. В комнате была тишина. Пасмурный день слабо освещал ее мрачные стены. На дворе шел дождь, и его крупные капли, заносимые ветром, звонко ударялись об стекла. Яблочкин дышал тяжело и неровно.

- Коротка была, - сказал он, - моя жизнь, и эта бедная жизнь обрывается в самую лучшую пору, как недопетая песня на самом задушевном стихе. Прощай, университет! Прощайте, мои молчаливые друзья, мои дорогие, любимые книги!.. Ах, как мне тяжело!.. Дай мне, Вася, свою руку...

Я понял, что приближается страшная минута.

- Друг мой, - сказл я, не удерживая более своих слез и тихо пожимая его холодные пальцы, - теперь тебе не время думать о земном. Видно, так угодно богу, что выпадает нам та или другая доля. Его бесконечная любовь имеет свои цели...

- Помоги мне сесть. - Я приподнял его и подложил ему сзади подушку.

- Хорошо, - сказал он, - спасибо... Вася, Вася! У меня нет даже матери, которой я послал бы свой прощальный вздох. Я круглый сирота! На что мне они - эти лица, которые меня здесь окружают! Какая у меня с ними связь?

- А разве я тебя не люблю? разве я не буду тебя помнить и за тебя молиться?

- Я знаю, знаю. У тебя добрая душа... - Голова его была свешена на грудь, неопределенный взгляд устремлен в сторону. Он говорил:

Чиста моя вера,

Как пламя молитвы,

Но, боже! и вере

Могила темна...

- Алеша! друг мой! - сказал я, - зачем это сомнение?

Он посмотрел на меня задумчиво.

- Что ты сказал?

- Зачем это сомнение? - повторил я.

- Это так. Грустно мне, мой милый! Слышишь, как шумит ветер? Это он поет мне похоронную песню... Скажи моей доброй старушке, что я ее любил и за все ей благодарен. То же скажи ее сыну. Пусть он учится. Тебе я дарю все мои книги и тетрадки. Ах, как мне грустно!.. Дай мне карандаш и клочок бумаги. - У меня было в кармане то и другое, и я ему подал и положил на его колени какую-то попавшуюся мне под руки книгу, чтобы ему удобнее было писать. Он стал неразборчиво и медленно водить карандашом. После пяти или шести написанных им строк на бумагу упала с его ресницы крупная слеза. Больной отдохнул немного и снова взялся за карандаш.

- Устал я... - сказал он, прикладывая ко лбу свою руку. - Возьми себе это на память о моих последних минутах. Прочтешь дома.

- Спасибо тебе, - отвечал я и положил бумагу в карман.

Вдруг Яблочкин вздрогнул и остановил на мне испуганный взгляд.

- Кто это сюда вошел? Выгони его!

- Здесь никого нет, мой милый. - Я сел к нему на кровать и обнял его одною рукою. - Здесь никого нет...

- Как нет? Видишь, стоит весь в черном... Выгони его... - Больной дрожал с головы до ног. Я встал, прошелся до двери и снова сел на свое место.

- Я его вывел, - сказал я.

- Ну, хорошо. - Яблочкин положил ко мне на плечо свою голову. Бред его усиливался.

- Горит!.. - вдруг он крикнул во весь голос и протянул вперед свои исхудалые руки. - Спасите!..

- Что ты, что ты? успокойся!.. - отвечал я, прижимая его к своей груди.

- Стены горят... Мне душно в этих стенах!.. Спасите!

- Опомнись, опомнись, - говорил я, и грудь моя надрывалась от рыданий. - Здесь все мирно. И чужих здесь никого нет. Это я сижу с тобою, я, Василий Белозерский, друг твой, готовый за тебя лечь в могилу.

Дыхание Яблочкина становилось все тише и тише. Руки холодели, но глаза приняли более определенное выражение.

- Это ты, Вася?

- Я, мой милый.

- Ступай в университет, а здесь...

Голова его упала ко мне на плечо. Я послушал, - не дышит... И тихо я опустил его на подушку, перекрестил, закрыл ему глаза и склонился на колени у изголовья его кровати. И долго, долго текли из глаз моих горькие слезы.

Вот что он написал мне на память:

Вырыта заступом яма глубокая.

Жизнь невеселая, жизнь одинокая,

Жизнь бесприютная, жизнь терпеливая,

Жизнь, как осенняя ночь, молчаливая,

Горько она, моя бедная, шла

И, как степной огонек, замерла.

Что же? усни, моя доля суровая!

Крепко закроется крышка сосновая,

Плотно сырою землею придавится,

Только одним человеком убавится...

Убыль его никому не больна,

Память о нем никому не нужна!..

Вот она - слышится песнь беззаботная

Гостья погоста, певунья залетная,

В воздухе синем на воле купается;

Звонкая песнь серебром рассыпается...

Тише!.. О жизни покончен вопрос.

Больше не нужно ни песен, ни слез!

24 августа

Сейчас между моими учебными книгами мне попался случайно забытый мною дневник. Первою моею мыс-лию было сжечь эти страницы, напомнившие мне столько горького. Но когда я пробежал несколько строк, когда подумал, что в них положена часть моей жизни, - рука моя не поднялась на истребление этой бедной измятой тетради.

Много протекло времени с той минуты, когда умер мой незабвенный Яблочкин. Этот человек имел на меня непостижимое влияние. Он заставлял меня жить напряженною, почти поэтическою жизнию. Умолкли его огненные речи, положили его в могилу, и, кажется, навсегда улетела от меня поэзия моей внутренней, духовной жизни. Все пришло в обыкновенный порядок: мечты мои остыли, желания не переходят за известную черту. Успокойся! сказал я своему сердцу, - и оно успокоилось. Только на лбу у меня осталась резкая морщина, только голова моя клонится теперь ниже прежнего.

В доме у нас невесело. Поля выжжены палящим зноем; все хлеба пропали. Неурожай в полном смысле этого слова. По улице не скрипят, как бывало, с снопами воза. При вечерней заре никто не поет беззаботной песни. Батюшка ходит печальный и угрюмый.

По приезде моем сюда, я заговорил с ним о моем намерении поступить в университет. "Видишь? - сказал он, указывая мне на обнаженные поля и на пустое наше гумно. - А до будущего урожая еще далеко. Пожалуйста, не серди меня пустяками: без тебя тошно..."

Переводный экзамен в богословие я выдержал не совсем хорошо. Вдруг, после смерти Яблочкина, мне трудно было взяться за дело. Батюшка остался мною недоволен. "Жил ты, говорит, под надзором профессора и едва удержался в первом разряде". Однако ж я переведен.

Прощание мое с Федором Федоровичем, у которого жить более я уже не буду, было довольно холодно. Он, конечно, ожидал от меня глубочайшей благодарности за все его заботы о моих дальнейших успехах, но благодарить его, право, не стоило.

Моя будущая судьба теперь окончательно определилась. Пройдут еще два года трудовой однообразной жизни, и я приму на себя звание духовного врача. Видит бог, намерения мои всегда были чисты. Если я заблуждался, мечтая о другой дороге, заблуждение мое было бескорыстно, мысль не заходила далеко и...

Я слышу голос батюшки, который зовет меня заплетать плетень, говоря: "Все равно - ты сидишь без дела".

Довольно! дневник мой окончен.

Письма

1853

1. Ф. А. КОНИ 1

Милостивый государь, Федор Алексеевич.

Ваша известность в литературном мире, уважение к Вам просвещенной публики и свойственная Вам снисходительность, с помощию которой в самых первых опытах являющегося на суд публики произведения так искусно Вы умеете находить некоторые достоинства и так деликатно указывать на недостатки, заставили автора прилагаемых здесь стихотворений обратиться к Вам с просьбою о напечатании их в Вашем журнале, если Вы, по своему великодушию, не захотите отказать этому неизвестному автору в глубокой для него чести Вашем покровительстве.

Может быть, просьба моя покажется для Вас странною. Пусть так; но я уверен в Вашем благородстве: Вы не захотите заклеймить язвительною насмешкою бедного провинциала, не имеющего в своих руках верных средств, с которыми он мог бы действовать благоразумнее, не ставя себя в двусмысленное положение. Я даже осмеливаюсь предполагать, что мое двусмысленное положение скорее возбудит в Вас участие, нежели холод-1 ность. Вот моя краткая биография. Будьте моим судиею.

Я - бедный мещанин. Круг моих знакомых не велик и не завиден. Образование получено мною весьма недостаточное, но с раннего детства в душу мою запала глубокая любовь к литературе. Помню, как всякое произве-аениег запечатленное талантом, приводило меня, еще ребенка, в восторг, который я не мог себе объяснить. Кан тогда билось мое сердце! Как быстро обращалась кровь в моих жилах! Этой любви я не утратил и доселе. В моей грустной действительности единственное для меня утешение - книги и природа: в беседе с нею я забываю все меня окружающее. Она - мой первый наставник, научивший меня знать и любить бога. Она - моя мать, утешающая меня в минуты тоски и сомнений. Изумляя меня своею тишиною и величием, она заставляет меня слагать задумчивую песнь и проливать сладкие слезы. Быть может, мои слова вызовут на уста Ваши насмешливую улыбку. Быть может, все это - один бред моего раздраженного воображения, потому-то я снова повторяю: будьте моим судиею, покажите мне мое собственное значение или мою ничтожность. Я не имею чести знать Вас, но так много слышал о Вашей снисходительности, что совершенно полагаюсь на Ваш приговор. Если же из приложенных здесь стихотворений Вы увидите во мне жалкого ремесленника в деле искусства, тогда сожгите этот бессмысленный плод моего напрасного труда! Тогда я пойму, что дорога, по которой я желал бы идти, проложена не для меня, что я должен всецело погрузиться в тесную сферу торговой деятельности и навсегда проститься с тем, что я называл моею второю жизнию.

С глубочайшим к Вам уважением имею честь быть Вашим покорнейшим слугою

Иван Никитин.

1853 года, ноября 6. Воронеж.

2. В. А. СРЕДИНУ

Милостивый государь, Валентин Андреевич.

Назад тому четыре года, при письме, подписанном буквами И. и Н., я посылал к Вам два стихотворения для напечатания в издаваемой Вами газете; Вы были так снисходительны, что нашли в них некоторые достоинства, и единственное препятствие к напечатанию их заключалось, по словам Вашим, в неизвестности имени автора 2.

В настоящее время, не считая нужным скрывать свое имях я осмеливаюсь обратиться к Вам с подобною же просьбою. Вот причины моей новой просьбы: я уверен, что они не покажутся Вам смешными, потому что я знаю Вас, хотя по отзывам других, с одной стороны, как человека отлично образованного, с другой, как человека в высшей степени благородного.

Я - здешний мещанин. Не знаю, какая непостижимая сила влечет меня к искусству, в котором, может быть, я ничтожный ремесленник! Какая непонятная власть заставляет меня слагать задумчивую песнь, в то время, когда горькая действительность окружает жалкою прозою мое одинокое, незавидное существование! Скажите, у кого мне просить совета и в ком искать теплого участия? Круг моих знакомых слишком ограничен и составляет со мною решительный контраст во взглядах на предметы, в понятиях и желаниях. Быть1 может, мою любовь к поэзии и мои грустные песни Вы назовете плодом раздраженного воображения и смешною претензиею выйти из той сферы, в которую я поставлен судьбою. Решение этого вопроса я предоставляю Вам, и, скажу откровенно, буду ожидать этого решения не совсем равнодушно: оно покажет мне или мое значение, или одну ничтожность, - мое нравственное быть или не быть.

Каково бы ни было мое звание, я уверен, оно не будет служить целию для Ваших сарказмов; причина этому - свойственное Вам благородство и безусловная к Вам доверчивость человека, не имеющего ни сильных покровителей, ни случайных связей.

С просьбою о напечатании своих стихотворений в одном из современных журналов я не обращаюсь к кому-либо 3 по своей неизвестности и неуверенности в силах своего дарования; пусть прежде Ваш, наперед высоко ценимый мною, приговор решит однажды навсегда: смешон или нет мой труд, который я называю своим призванием.

Могут ли быть помещены приложенные здесь стихотворения в Вашей газете (например, в "Смеси" или где Вам угодно), - я полагаюсь на Ваш просвещенный взгляд и с глубочайшим уважением ожидаю Вашего суда.

Имею честь быть Вашим покорнейшим слугою

Иван Никитин.

1853 г., ноября 12 дня.

Г. Воронеж.

1854

3. ГРАФУ Д. Н. ТОЛСТОМУ1

Ваше сиятельство, милостивый государь, граф Дмитрий Николаевич.

Вам угодно было изъявить свое желание, переданное мне Николаем Ивановичем Второвым, о присылке к Вам для напечатания моих стихотворений. Не знаю, чем и как благодарить мне Вас за Ваше лестное для меня внимание, не знаю тем более, что совершенно понимаю расстояние, разделяющее графа и мещанина. Здесь нет места словам. И что бы я ни сказал, я не выразил бы даже и тени того чувства, которое наполняет мою душу в настоящие минуты, когда я имею честь писать к Вам эти строки. Быть может, другой на моем месте и в подобном случае сказал бы много и удачно. Но я вырос в глуши. Я не привык говорить красноречиво. Скажу только одно, что я никогда не забуду Вашего участия при первом моем вступлении на новую для меня дорогу и с восторгом и гордостию буду вспоминать о нем во всю мою жизнь.

Прилагая при этом письме собрание моих стихотворений (посвященных мною Николаю Ивановичу Второву и Константину Осиповичу Александрову-Дольнику 2, в знак моей к ним признательности за все, чем я им обязан), я осмеливаюсь передать эти слабые опыты моего труда в Ваше полное распоряжение и просить для них Вашего высокого покровительства.

С чувством глубочайшего высокопочитания и совершеннейшей преданности имею честь пребыть вашего сиятельства, милостивого государя, всепокорнейшим слугою

Иван Никитин. 854 года, 5 апреля.

Г. Воронеж.

Н. И. ВТОРОВУ

[1854 г., 11 июня - 15 июля]

Милостивый государь, Николай Иванович.

Третьего дня Александр Петрович 1 получил от г. По-рецкого а письмо, из которого видно, что статейка, отданная г. Краевскому, напечатана исправленною в "Отечеств, записках" за июнь месяц 3. Александру Петровичу сильно хочется взглянуть на эти поправки, но в числе своих знакомых он не знает ни одного, который бы получал "Отеч. записки", и потому просил меня передать Вам его просьбу - принять на себя труд отыскать этот журнал и взять его на несколько часов. Если это Вам удастся, сделайте одолжение, пришлите его ко мне; мы вместе с Александром Петровичем прочтем, и я тотчас же Вам возвращу.

Вознаграждение за статейку г. Краевский объявил (уже после напечатания) 25 руб. серебр. Г. Порецкий не взял этой суммы, считая ее слишком незначительною и говоря: "Я узнаю, согласится ли взять эту сумму Никитин...", а бедный Никитин не знает, думал ли он хоть когда-нибудь входить в сделки с г. Краевским и чем он виноват, что первое его появление в свете произвело такое дурное впечатление и зарекомендовало его как торгаша, и торгаша довольно смелого. Это видно из слов, сказанных г. Порецкому Краевским: "На что ему деньги? ведь он также их проест на своем постоялом дворе". Согласитесь, Николай Иванович, стоят ли 25 руб. таких толков? Вдобавок, Александр Петрович хочет изъявить неудовольствие свое г. Краевскому за то, что он не умеет ценить литературных произведений. И, верно, эта война объявится тоже моим именем; отклоните, умоляю Вас, его от этой крайности. Мне кажется, надобно много предполагать дерзости в мещанине, который, являясь в первый раз в печати, готов схватить журналиста за горло и кричать "Давай деньги!", а я именно вышел таким в отношении к г. Краевскому. Ей-богу, горько! Извините, что скверно писано: спешил.

С глубочайшим к Вам уважением и преданностию имею честь быть Вашим покорнейшим слугою

И. Никитин.

5. Н. И. ВТОРОВУ

Милостивый государь, Николай Иванович.

Вчера княгиня * прислала мне пять книжек - три собрание сочинений Ломоносова, две Державина. Подпись на одной из книжек следующая: Кн. А. Долгорукова. Кто же это? Уж не дочь ли? Откуда же буква А? Ну, это в сторону. Посоветуйте, ради бога, идти ли мне сегодня и всеподданнейше благодарить за присланный подарок, или можно оставить этот визит до другого времени. Разумеется, вниманием княжны я тронут глубоко, приобретение книг моя слабость, - но, признаюсь, тяжело как-то мне из моей скромной хижины переходить в будуар светской женщины, постоять, улыбнуться, сделать из себя вот этакую литеру - Си - удалиться. Впрочем, если рок неизбежен, то

Судьбе, как турок иль татарин, За все равно я благодарен 2.

Посоветуйте, Николай Иванович, и простите меня за то, что я обращаюсь к Вам с просьбой. Я понимаю, что это немного неделикатно с моей стороны, да, ей-богу, не к кому кроме-то... Но во всяком случае я рад и стою теперь перед столом, книги на столе в порядке, гляжу на них, улыбаюсь самодовольно и думаю: фу, черт возьми! уж в самом деле не великий ли я человек? ведь пять книг! Но вдруг, о ужас! Какой-нибудь бородатый дурак выводит из самозабвения криком: "Савелич! Овса!., э, малый, да ты остригся; вишь, виски-то щетина щетиною..." (Извините за письмо.)

Имею честь быть Вашим покорнейшим слугою

И. Никитин.

1854 август, И.

6. А. Н. МАЙКОВУ*

Милостивый государь Аполлон Николаевич.

Г-н Порецкий в письме своем полковнику г-ну Норд-штейну пишет, что он читал Вам недавно написанные мною стихотворения, причем Вы дали искренний совет - не спешить их выпуском в свет, но предварительно заботиться о лучшей обработке.

С восторгом принимаю этот новый знак Вашего ко мне внимания и от души благодарю Вас за теплое участие, за глубокую бескорыстную любовь к искусству, благодарю как нашего лучшего поэта и, что всего дороже, как благороднейшего человека. К этому осмелюсь прибавить, что книжку Ваших стихотворений, переданную мне г. Нордштейном, я берегу, как едва ли бережет купец свое золото: читаю ее, перечитываю снова, и мне кажется, в эти минуты я переношусь вместе с Вами под чудное небо Италии, вижу природу и пластическую красоту статуй и развалины древнего Рима и сладко забываюсь под музыку Ваших речей, но благодарить Вас за эти речи я не могу, потому что не нахожу слова, которое выразило бы вполне мою признательность.

Если Вы, по свойственному Вам великодушию, сочтете нужным когда-нибудь удостоить меня своим письмом, - вот мой адрес: Ивану Саввичу Никитину, близ немецкой кирки, в собственном доме.

С чувством глубочайшего уважения и совершенной преданности имею честь быть Вашим покорнейшим слугою

И. Никитин. 1854 г., 23 августа.

Воронеж*

1855 7. А. Н. М А И К О В У

Милостивый государь, Аполлон Николаевич.

Как я был рад, когда полковник Нордштейн передал мне Ваше письмо! да наградит Вас бог за участие в моей судьбе. Но признаюсь, я не без грусти прочитал писанные Вами строки: почти с детства, когда я начинал понемногу знакомиться с нашей литературой, воображение мое привыкло рисовать мне литератора в высшей степени облагороженным и исключительным; с ним нераздельно соединялись в моем уме идеи истины, красоты и добра, и я видел в нем их безукоризненно чистого жреца и достойного глашатая. Горько мне в этом разуверяться, но теперь я невольно сознаю неосновательность моих прежних убеждений. Вот, например, загляните в журналы. К чему ведет эта постоянная полемика, эти обоюдные остроты... эти вечные толки по поводу ничтожных причин - каких-нибудь мелких статеек, модных картинок и т. п. .. Где тут любовь к искусству? Где светлый добросовестный взгляд на современные литературные произведения, на которые один журнал смотрит так, другой иначе, выписывает какое-нибудь неудачное выражение и отделывается шуткой от серьезного критического разбора. Может быть, я не имею права об этом судить, но, право, становится больно, когда берешь в руки журнал, думаешь извлечь для себя урок из критического разбора сочинений, развить и уяснить понятия об искусстве и вместо всего этого находишь:

...Мелкие нападки

На шрифт, виньетки, опечатки,

Намеки тонкие на то,

Чего не ведает никто 1,

Вы не советуете мне ехать в Петербург. Я и сам думаю то же. Зачем мне, дикарю, переноситься в новый мир с его оглушительным шумом, окружать себя новыми, чуждыми лицами и, чтобы не быть смешным, может быть начинать курс нового воспитания. Я доволен моим скромным уголком, и здесь, в глуши, есть у меня свой прекрасный мир, когда одиноко я сижу в моей комнате, обдумывая новый труд. Незаметно тогда летят свободные минуты, и как-то приветливо смотрят окружающие меня темные стены. Только один вопрос постоянно меня мучит: не ошибаюсь ли я, исключительно обратившись к стихотворениям в простонародном духе? Вы художник, Вы любите искусство. Именем этой любви умоляю Вас разрешить мое недоумение 2. Некоторые говорят, что произведения подобного рода (разумею не лирические, но взятые в виде отдельных сцен) прозаичны по своей положительности, что поэзия собственно состоит в образах, в романтизме, даже в некоторой неопределенности... я решительно сбиваюсь с толку. Нет ничего легче, как написать стихотворение вроде следующего по содержанию: Березы дремлют над водою, трава благоухает, даль тонет в прозрачной сини, где-то слышатся мелодические звуки кузнечика и т. п. ..привязать к этому какую-нибудь мысль - и картина готова. Не так легко даются стихотворения простонародные. В них первое неудобство - язык! Нужно иметь особенное чутье, если можно так выразиться, чтобы избегать употребления слов искусственных или тривиальных, одно такое слово - и гармония целого потеряна. Достоинство их то, что они, по моему мнению, могут быть или верными очерками взятого быта и нравов, или показывать свой собственный угол зрения низшего класса народа. Неужели подобные вещи лишены жизни, своего рода истории и общечеловеческого интереса. С этим мне трудно согласиться. Может быть, внешняя форма избрана мною ошибочно, но форма более искусственная дает более простора фантазии, а я, напротив, стараюсь сколько возможно ближе держаться действительности. Помогите мне ради бога своим советом! С этою просьбою мне некуда, кроме Вас, обратиться. Скоро выйдет в свет книжка моих стихотворений, но в ней в последнем роде, т. е. в простонародном, собрано мало, и, если бы было много, едва ли кто-нибудь займется серьезно их разбором, укажет на светлые и темные стороны моей новой дороги. Кстати, не могу Вам не пожаловаться на свою неудачу при напечатании некоторых стихотворений в журналах. В "Библиотеке для чтения" мои пьесы искажены страшным образом. Кому этим я обязан, решительно не понимаю. Теперь в декабрьской книжке "Современника" напечатана "Жена ямщика"; редакции этого журнала я очень благодарен за сделанную мне честь, но как туда попала моя пьеса - для меня неразрешимая задача. Г. Авдеев 3 (автор "Огненного змея"), проезжая через Воронеж 18 октября 185, г., взял у меня для "Отечественных записок" шесть стихотворений, в том числе и "Жену ямщика", эта пьеса, как и другие, отданы ему мною исправленными, но в "Современнике" они появились в прежнем виде, т. е. без исправлений. И передал ли г. Авдеев мои стихотворения г. Краевскому, я также не знаю. Если предположить, что редакция "Отечественных записок" нашла их слабыми и потому не напечатала, то почему же не сделала то же самое редакция "Современника", разборчивая в деле искусства не менее "Отечественных записок"... Если Вам, Аполлон Николаевич, коротко знаком этот г. Авдеев, будьте так добры, примите на себя труд спросить его, как он распорядился взятыми у меня стихотворениями. Он и сам обещался ко мне писать, но не сдержал своего слова. Я осмеливаюсь просить Вас только в таком случае, если исполнение моей просьбы не представляет для Вас ни малейшего затруднения, иначе, ради бога, извините меня за высказанные, может быть, неуместные слова.

Еще раз от души благодарю Вас за присланное письмо. Вы не можете представить, как отрадно мне думать, что более нежели за тысячу верст есть благороднейшее сердце, готовое сочувствовать моим слабым трудам. Не лишите меня и на будущее время чести видеть от Вас хотя несколько строк. День, когда я увижу эти строки, будет для меня светлым праздником.

С глубочайшим уважением и совершеннейшею преданностью имею честь быть, милостивый государь, Вашим покорнейшим слугою

Иван Никитин.

No. При этом прилагаю по Вашему желанию стихотворение "Другоженец" и др.

1855 г. января 17

8. А. А. КРАЕВСКОМУ

Милостивый государь, Андрей Александрович.

Позвольте мне принести Вам глубокую благодарность за январскую книжку Вашего прекрасного журнала. Я принял Ваш подарок как милого гостя, нечаянно посетившего мой скромный уголок, и вполне ценю то внимание, которым Вам угодно было меня удостоить. Позвольте мне также выразить искреннюю благодарность за помещение моих стихотворений в июньской книжке "Отеч. записок" прошлого года 1, за эту, сделанную мне, честь и, наконец, за Вашу лестную обо мне рекомендацию, которой я обязан моим первым знакомством с публикой. Смею уверить Вас, милостивый государь, что всего этого я никогда не забуду: у меня покамест нет ничего, кроме страстной, бескорыстной любви к искусству и пламенного желания жертвовать для него всеми моими способностями, всею моею жизнию, тогда как Ваше имя произносится с уважением на необъятном пространстве Руси, - все это я знаю, - и тем более мне дорого Ваше участие.

Г-н Авдеев2, во время своего проезда через Воронеж, 18 октября минувшего года, взял у меня для Вашего журнала шесть стихотворений: "Упрямый отец", "Жена ямщика", "Вечер после дождя", "Купец на пчельнике", "Неудачная присуха" и "Бурлак". Из них одно: "Жена ямщика" каким-то образом попало в "Современник" и напечатано не в том виде, в каком отдано мною г. Авдееву; ясно, что редакция "Современника" получила стихотворение не от него, а от кого-то другого, и получили ли Вы от г. Авдеева мои стихотв., я тоже не знаю. Если мои пьесы Вам известны и признаны почему-либо неудобными к напечатанию, не угодно ли Вам будет принять от меня прилагаемые здесь, новые, которым, если Вы найдете их стоящими внимания, не откажитесь, по свойственной Вам снисходительности, дать место на страницах Вашего журнала. Что касается меня, я поставлю себе в особенную честь постоянно для него трудиться, если это Вы позволите. При этом одна моя покорнейшая просьба: если при напечатании моих стихотворений найдется что-либо, требующее исключения, умоляю Вас это исключение обозначать точками, а не заменять словами. В стихотворениях простонародных всякое искусственное слово легко может нарушить гармонию целой пьесы, уже по тому одному, что оно искусственное, чему и был пример: редакция "Библиотеки для чтения" внесла целые строки в мои стихотворения 3, и, обезобразив их, отозвалась, что не позволено ставить точек на место исключенных стихов. Я говорю это решительно не с тем намерением, чтобы мой упрек "Библиотеке для чтения" вышел каким бы то ни было образом наружу, говорю, потому что мне больно.

С глубочайшим уважением и совершеннейшею пре-данностию имею честь быть, милостивый государь, Ваш покорнейший слуга

Иван Никитин.

21 февраля 1855 г. Воронеж.

9. Н. И. ВТОРОВУ

Милостивый государь, Николай Иваныч.

Вот сегодняшний труд, вылившийся из души *. Просмотрите, ради бога! Жаль, если он Вам не понравится. Я хотел прийти к Вам сам, но, по милости сапожника, сижу без калош (извините за откровенность). Если не найдете времени пожаловать ко мне, - пришлите завтра с кем-нибудь, сделав на полях отметки; если стихотворение удачно, - тотчас тиснем. Поздравляю Вас с весною. Я сегодня ездил в поле. Боже, как хорошо! Ручьев тысячи, звуков тысячи. Все кипит, начинает жить; видел и слышал жаворонков, грачей, скворцов, уток; теперь в ушах шум, в глазах виденная картина...

Всею душою преданный Вам

И. Никитин.

1855, 13 марта.

10. Н. И. ВTOPOBУ

Милостивый государь, Николай Иванович.

Что мне делать? Обращаюсь к Вам за советом. Легче мне нет, напротив, ноги болят более и более, поясница тоже *. Впереди представляется мне картина меня самого, медленно умирающего, с отгнившими членами, покрытого язвами, потому что такова моя болезнь. Здесь в Сухих Гаях я один, и это уединение убивает меня не менее болезни. Тоска страшная! Родных нет никого, не на ком остановить глаз. Быть может, это тоска - ребячество, - я не спорю, но выше моих сил с нею бороться, не видя надежды к лучшему. Итак, я думаю вот что: где-нибудь около Воронежа, верст за 6 или за 7, найти удобную квартиру и поселиться в ней. Воздух и там, вне города, будет хорош, а главное, почти ежедневно я буду иметь удовольствие видеть подле себя моих близких. Как Вы посоветуете? Поговорите об этом с Иваном Ивановичем2, который и передаст Вам мое письмо. Он видел меня и доскажет то, чего я не высказал. Разумеется, Павел Иванович 3 очень добр, и здесь все к моим услугам; разумеется, что я не оставлю его деревни, если буду сколько-нибудь двигаться, но лежать полубезжизненным одному - невыносимо. К тому же, живи я около города, я могу, хотя изредка, прибегать к медицинской помощи. Подумайте, добрый Николай Иванович, как лучше сделать, а мне грустно, крепко грустно.

Всею душою преданный Вам

Иван Никитин. 1855 года, июня 23 дня.

1856

11. Н. И. ВТОРОВУ

Милостивый государь, Николай Иванович.

Благодарю Вас за "Русский вестник" и "Современник". Если у Вас есть 2 No последнего, - позвольте прочитать.

Ну, что нам делать с моими стихотворениями? Не попросить ли Нечаева выписать через почту 30 или 50 экземпляров? Это просто - мука. Вот - нужно бы пред

ставить князю 1, Майкову, Порецкому и другим. Чтоб задавили черти этого Нечаева! Посоветуйте, что делать. A propos: Вы не читали "Северной пчелы"? 2 Ф. Булгарин, говорили мне, изволил сделать взгляд на мою книжку: "Что вот-де самородка произведение, исправленное и изданное г. Д. Н. Толстым, на которого смело можно положиться, что-де в самом деле книжка вышла премилая, что у меня-де есть кипы подобных самородных произведений, да все, знаете, некогда взяться за исправления" и т. д. ..Посоветуйте насчет книг-то, ради бога, такая досада, что смерть!

Всею душою преданный Вам

И. Никитин.

1856 г., марта 24.

12. А. Н. МАЙКОВУ

Милостивый государь, Аполлон Николаевич.

Примите от меня в знак глубочайшего к Вам уважения первые опыты моего труда 1. Вижу, как он слаб и беден, но он мне дорог по тем воспоминаниям, которые с ним связаны. Я никому доселе не говорил о моей жизни: я знаю, как смешна бесплодная жалоба. Но Вы - поэт. Я могу говорить с Вами откровенно, не для того, чтобы, так сказать, напроситься на Ваше участие, я просто хочу поделиться с Вами тем, чем никогда и ни с кем не делился. Я слагаю свой скромный стих - один, в глуши. Слагал среди грязи обыденной жизни, при говоре и плоской брани извозчиков, при покупке и продаже овса и сена, при насмешках своих мещан-собратьев, которые иногда видели меня с карандашом в руке, ищущего отдохновения за безыскусственною песнью; слагал под гнетом нужды, при упреках своего... не назову последнего имени: мне слишком грустно и больно 2. Теперь, слава богу, легче: я кое-как выбился на более ровную дорогу. По крайней мере на меня не указывают пальцами, что вот дескать, черт его знает чем занимается. А если и укажут, у меня есть опора - надежда в будущем. Да, надежда. Я готов трудиться, и, может быть, бог даст мне силу, может быть, я скажу хотя одно живое слово... о, как тогда мне было бы сладко жить и как легко умереть, умереть с мыслью, что я не для того только родился, чтобы продавать овес и сено! А если я обманусь, если все это одна мечта, сам мой новый путь - печальная ошибка!., нет, лучше замолчу. Право, не знаю, почему пишу к Вам под влиянием тяжелой грусти. Может быть, потому, что в эту минуту передо мной лежит мой первый слабый труд, не выразивший полно того, что я хотел выразить.

Искренне благодарю Вас за присланную книжку стихотворений (185, года). Я получил ее в то время, когда недвижно лежал в постели, а я лежал пять месяцев. Болезнь не помешала мне упиваться звуками, вылившимися из благороднейшей русской души. Помню Ваши слова:

Россия вызвана на созерцанье миру,

На суд истории...

...слезная об ней в душе моей забота...

Честь и слава Вашей музе, откликнувшейся на общий голос родины! Пал наш Севастополь, хотя и славно его падение!.. Не знаю, как Вы, - я рад миру 3. Довольно мы показали блистательного мужества в борьбе с врагами, но довольно сознали и свою отсталость от современного европейского просвещения.

После битвы с внешним неприятелем, пора нам, наконец, противостать врагам внутренним - застою, неправде, всякой гадости и мерзости. Пошли нам, господи, победу, твердую волю и мудрость обожаемому государю.

Скажите, ради бога, почему я почти не вижу Ваших произведений в современных журналах? Молчать совершенно - вы не можете. Не печатать - без сомнения, имеете свои причины. Будьте так добры - поделитесь чем-нибудь со мною. Уверяю Вас, это будет для меня одним из лучших праздников. Если б Вы знали, как я дорожу Вашими звуками. Помните ли, в своем последнем письме ко мне Вы, между прочим, выразились так: старайтесь выработать в себе внутреннего человека. Никогда никакое слово так меня не поражало! До сих пор, когда я готов поскользнуться, перед моими глазами, где бы я ни был, невидимая рука пишет эти огненные буквы: постарайтесь выработать в себе внутреннего человека.

Я работаю, сколько дозволяет мне досуг и здоровье. Моя поэма "Кулак" окончена в общем виде *. Скоро возьмусь за исправление частных сцен. Позвольте мне по отделке прислать ее к Вам. Вы прочтете и сделаете свои замечания. Если Вам это не неприятно, удостойте меня ответом. Книжка моих стихотворений вышла в свет не в таком виде, как бы мне хотелось: издатель гр. Д. Н. Толстой держал рукопись почти два года. В продолжение этого времени я изменил бы многое, на иное теперь, право, смешно и грустно смотреть... Но что сделано, то сделано... Думал при этом письме послать Вам два-три стихотворения, но, ей-богу, некогда переписывать. Только что получил книжки (они печатаны в С.-Петербурге) и спешу их разослать моим первым дорогим знакомым: день, к счастью, почтовый. Прощайте! Будьте здоровы, наш прекрасный поэт, милый, добрый Аполлон Николаевич.

С чувством глубочайшего уважения имею быть Вашим покорнейшим слугой

Иван Никитин.

25 марта 1856 года.

13. И. И. и А. И. БРЮХАНОВЫМ

Я наперед был уверен в твоем сочувствии, мой дорогой Иван Иваныч. Да и кому же было бы естественнее выразить это сочувствие, если не малому кругу близких, равных мне по общественному положению людей? Знаешь ли, что я думал, когда князь Ю. А. Долгорукий 1 передал мне драгоценный знак высочайшего внимания? Первая моя мысль была о нашем милом Дуракове. Я уверен, что его радость была бы глубже моей; я только теперь оценил его ко мне любовь, бескорыстную преданность, всегдашнюю готовность служить почти рабски... Бедный Дураков! Мне тем более грустно, что настоящее время я почитаю каким-то светлым исключением в моей жизни. Представь: кроме перстня и рескрипта великого князя Константина Николаевича, я имел удовольствие получить полное собрание соч. Пушкина от генерал-майора Комсена из Кременчуга и "Мертвые души" Гоголя, в золотом переплете, от другой почтенной особы 2.

За твой рассказ о Лукичах очень благодарен. Собирай, пожалуйста, типические черты, привози их в Воронеж. Кстати, почему это ты так долго у нас не был? А ведь обещался, бестия! Впрочем, ты держишься теперь от меня на благородном расстоянии, не считаешь даже нужным передать мне то, что знает и рассказывает о тебе какой-нибудь рыжий дьявол. Жаль! Впрочем, вольному воля, я в наперсники не навязываюсь. Но за твою тиранию над Анной Ивановной я непременно сверну тебе шею. Ты скажешь, что это значит? А вот посмотри через несколько строк и увидишь, что значит, да, собственно говоря, тебе-то и смотреть не следует; я не с тобою буду иметь дело...

Книжку стихотворений 3 тебе посылаю, насилу отыскал: было 150, все дотла распроданы. В мае еще получу из Петербурга. Перед Гавриловым меня извини, ей-богу, книг нет, потому и не прислал ему. Да, черт знает, мешают... совсем было забыл... Вчера вечером я имел счастие получить от государыни императрицы Александры Федоровны золотые часы с такою же цепью. Заметь, это письмо пишется два дня. Вот каковы дела! До свиданья. Теперь с твоего позволения я скажу несколько слов Анне Ивановне.

Милостивая государыня, Анна Ивановна.

Глаза мои с особенным удовольствием остановились на Ваших первых собственноручных строках. Но Вы, без сомнения, это предвидели и благоразумно удержали порыв моего восхищения словами вроде следующих: "Позвольте, позвольте, м. г., благодарю Вас не я, - моею рукою водит другая рука: я покоряюсь необходимости из уважения к мужу". Позвольте же и мне, в свою очередь, сказать вот что: покорность - дело прекрасное, но должна иметь свои границы и не ставить нас в неловкое положение - писать благодарности против убеждения. Вы благодарите меня за радушный прием. Честью уверяю, что я принимал Вас радушно, разумеется, как умел: я человек, не получивший паркетного образования. Но, согласитесь, к чему было говорить об этом приеме, ставя его наряду с концертом? Положим, за память о последнем Вас от души благодарят и ждут первого случая, чтобы грянуть по клавишам в Вашем присутствии, но я не люблю фальшивой монеты, смею Вас уверить. Я был бы истинно счастлив, если б Ваша приписка обошлась без оговорок, но так как Вы нашли это нужным, да будет по-Вашему. Ради бога, не подумайте, что я читаю Вам мораль! Слова просто вырвались из души, может быть и неуместно, но мое к Вам уважение глубоко и неизменно. Поверьте, пиша это, я не покоряюсь никакой необходимости.

Честь имею быть Вашим покорнейшим слугою

И. Никитин,

N3. Стихотворения "Новой утраты" нет времени переписать: вчера не приготовил, сию минуту еду к князю Ю. А. Долгорукому.

1856 г., апреля 10,

14. А. А. КРАЕВСКОМУ

Милостивый государь, Андрей Александрович.

Поставлю себе приятною и лестною обязанностью принести Вам глубочайшую благодарность за благосклонный отзыв, помещенный в Вашем журнале о недавно вышедшей книге моих стихотворений1. Позвольте мне при этом сказать несколько слов, нечто вроде оправдания, которое с первого взгляда можно принять за следствие затронутого авторского самолюбия, но смею уверить Вас в противном. Я выражу здесь одно мое личное убеждение; ошибочно ли оно или нет - это другой вопрос. "Современник" при первом появлении моих стихотворений в журналах был так добр - заметил в авторе признаки дарования; этот отзыв повторился раза два или три с разными вариациями, иногда не совсем удачными2. Выходит в свет собрание моих стихотворений, мой первый опыт, изданный, без сомнения, преждевременно, что я и сам теперь вижу и чего не мог видеть за два года прежде, когда отдал свою рукопись издателю3, - и вот неизвестный сотрудник "Современника" становится в трагическую позу и дает бедному автору-мещанину заочно публичную пощечину, называя его бездарным существом, хотя, заметим в скобках, тот же "Современник" удостоил не так давно перед этим помещения на своих страницах одного из стихотворений бездарного существа без его просьбы и ведома,. Г-н рецензент так силится доказать взятую тему, как будто от ее решения зависит его собственное быть или не быть. Он называет автора подражателем всех бывших, настоящих и чуть-чуть не будущих поэтов. Шутка - очень остроумная, но ведь в авторе, как бы он ни был глуп, предполагается какое-нибудь самолюбие. Не всякий же стихокропатель для него - образец, идол, поставленный им на пьедестал. Г-н рецензент говорит, что автор ж! видит окружающего его мира, сомневается даже, есть ли у него сердце, иначе, дескать, оно сочувствовало бы окружающему миру, а это сочувствие вызвало бы наружу нечто новое, неведомое г. рецензенту. Но, во-первых, он позабыл известную фразу: ничто не ново под луною. Люди на всякой общественной ступени - все те же люди. Та же в них светлая сторона в формах, может быть более грубых, и та же мерзость, совершенно не новая. Во-вторых, почему не сделали и не делают доселе подобного упрека другим писателям, ну хоть, например, Жуковскому, который почти во всю жизнь ездил на чертях и ведьмах, оставляя в стороне окружающий его мир? В-третьих, всеобъемлющий г. рецензент упустил из виду примирение автора с горькою действи-тельностию: опо совершается не так скоро. Не вдруг колодник запоет о своих цепях: физическая боль, мрак и сырой воздух тюрьмы остановят до известного времени поэтическое настроение. Воображение бедняка поневоле перенесется за крепкие стены и нарисует картины иного, светлого быта. Попробовал бы г. рецензент пройти по уши в грязи по той самой дороге, по которой идет автор-мещанин, я послушал бы тогда, как он воспел эту грязь и скоро ли взялся за пенье! Наконец, где и у кого всякое отдельное стихотворение безукоризненно? На требование такого исключения способна одна редакция "Современника", по мнению которой Пушкин много сделал для стиха и мало для поэзии. Взгляд мировой, быстро умеющий замечать темные стороны у всех и всюду. Поневоле вспомнится басня Крылова: Свинья на барский двор и проч. ..Конечно, в настоящее время я сознаю смешную сторону моего заоблачного полета, но он был естествен, он был неизбежен, покуда не явилось это сознание. Не весело погружаться ежедневно в зловонный омут; надобно привыкнуть к его зловонию. Другое дело, если бы вся тина со дна этого омута была поднята и не оказалось в ней ни одной песчинки, пригодной к массе общего труда в искусстве, ну, тогда можно бы смело давать пощечины трудолюбивому гряземесителю, но решение этого вопроса в будущем, о чем тоже не успел подумать всеобъемлющий г. рецензент. Вот все, что я могу кратко сказать в оправдание недавнего высокого строя своей мещанской лиры и неумышленного подражания некоторым из наших поэтов, из которых каждый, в свою очередь, испытал это на себе более или менее. Вы скажете: для чего я пишу об этом именно Вам? Да кому же, боже мой! Вы - редактор прекрасного журнала. Вы имеете голос, Вы - образованный человек, Воронеж - не Петербург, не говорить же мне о подобных вещах с моим дворником. Впрочем, простите, что я отнял у Вас минуту или две на чтение вылившихся из души строк. Я мог бы сказать здесь многое: стихотворцы, кто бы они ни были, даже мещане, не до такой степени глупы, как иногда о них думают всеобъемлющие рецензенты, но я не смею отнимать у Вас времени. Еще раз покорнейше прошу извинить меня за невольное многословие.

При этом имею честь представить Вам несколько стихотворений, которым, если Вы по своей снисходительности их одобрите, дозвольте занять хотя скромное место на страницах Вашего журнала. Жаль, если цензура не пропустит "Пахаря"! 5 Я, как умел, смягчил истину; не так бы нужно писать, но лучше написать что-нибудь, нежели ничего, о нашем бедном пахаре.

С чувством глубочайшего уважения и совершеннейшей преданности имею честь быть, милостивый государь, Вашим покорнейшим слугою

Иван Никитин.

1856 г., 20 авг. Воронеж.

15. А. У. ПОРЕЦКОМУЛ

Милостивый государь, Александр Устинович.

Мне, право, совестно докучать Вам своими просьбами, но чего не сделает нужда: она не знает приличий; к тому же Вы очень добры и, наверно, меня извините. Вот в чем дело. Примите на себя труд прилагаемые при сем стихи передать г. Краевскому. Вы, кажется, говорили А. П. Нордштейну о г. Полонском 2 (если не ошибаюсь), который, по своей снисходительности, будто бы не отказал вручить лично мое маранье тому или другому редактору журналов, если это так, (неразборчиво)f подобное лицо и в подобных сношениях, каковы мои с гг. редакторами, - неоценимо, и к тому, если Вы заблагорассудите, попросите его о передаче моих стихов г. Краевскому. Г-на Полонского я знаю к,к одного из луч

ших поэтов нашего времени и слышал, что он прекрасный человек по душе. Впрочем, делайте как Вам угодно. Ах, чуть не забыл! Если Вы будете иметь случай видеть А. Н. Майкова, засвидетельствуйте ему мое нижайшее почтение и узнайте от него, не возьмет ли он на себя труда прочитать критически мою недавно написанную пьесу: "Кулак". В Воронеже мне не с кем посоветоваться, литераторов нет: меж тем эта пьеса первый мой опыт в большом роде, вещь, над которою я трудился добросовестно и с любовью, мне будет больно, если в ней найдут ученический промах по напечатании. Сам я плохой судья. Попросите ради бога А. Н. Майкова, я надеюсь, он не откажет и в случае согласия удостоит меня ответом, или Вы примете на себя этот труд. За Ваше письмо я Вам очень, очень благодарен!

С чувством глубокого уважения имею честь быть Вашим покорнейшим слугою

Иван Никитин.

P.S. Запечатайте, Александр Устинович, письмо Краев-ского, неловко было влагать с печатью 8. Письмо прочтите: (неразборчиво), если заблагорассудите, даже не отдавайте его, одни стихи. Письмо в подобном роде я написал потому, что руки чесались: я думал, гг. рецензенты умный народ, путеводные звезды в мире искусства... Как же! оно и видно...

1856 г. Августа 20. Воронеж.

1857

16. Н. И. ВТОРОВУ

Я не могу начать моего письма к Вам, как обыкновенно начинается большая часть писем: Милостивый государь, N. N. Веет холод от этого начала, и оно кажется мне странным после тех отношений, которые между нами существовали. Я готов назвать Вас другом, братом, если позволите, и никак милостивым государем.

Что делать! Поневоле пришлось обратиться к перу и бумаге, чтобы перемолвиться с Вами словом! Не заменят эти бедные строки наших изустных речей!.. Признаться, я не могу похвалиться счастьем своих привязанностей: Вы - третье лицо, которое я теряю 1,- лицо для меня самое дорогое, потому что ни с кем другим я не был так откровенен, никого другого так не любил. Силу этой привязанности я понял только теперь, сидя в четырех стенах, не зная, куда выйти, хотя многие меня приглашают. Если выйду, обыкновенно между мною и встретившимся мне знакомым начинается, что называется, иересьшанье из пустого в порожнее; оно и естественно: мой характер раскрывается не перед каждым. Я душевно люблю Придорогина 2, бываю у него почти всякий день, но, потому ли, что и он упал духом так же, как и я, наши беседы не облегчают, а давят нас своим содержанием. "Что, брат, - говорит он, подпирая рукою свою больную голову, - видно, приходится умирать: зачем наш - неизвестно, а жизнь скверно прожита". Жалоба заключается горькой улыбкой. Я молча гляжу в окно из его третьего этажа: весело гремят по мостовой пролетки, весело снуют пешеходы, пестреют кровли зданий, трубы, зеленеются кое-где сады, красная полоса зари догорает в синеве неба, обстановка, кажется, недурна, а что за тяжесть на сердце! что за скука в душе! После долгого молчания разговор переходит на общее место - разную современную гадость и мерзость, и, право, чувствуешь себя точно разбитым, окунувшись в этот зловонный омут. Прохожу мимо Вашей бывшей квартиры, - она пуста. Не видно знакомых мне белых занавесок; вечером не горит огня в кабинете, где так часто я думал, читал, беседовал - словом, благодаря Ваше дружеское, разумное внимание, находил средства забывать все дрязги моей домашней жизни. Как же мне не любить Вас! Как мне о Вас не думать! Второе неизбежное следствие первого, в особенности теперь. Саади сказал правду: "Quand oa est seul, on est plus que jamais avec ceux qu'on amime" *. Но, думая о Вас, сильнее и сильнее я чувствую свою потерю. Бог весть, где и когда мы встретимся и встретимся ли, это - вопрос. Не понимаю, что делается со мною с некоторого времени. Все мне опротивело: мой дом, выход из дома, разговоры с кем бы то ни было, труд, даже книги. Если это болезнь, - пусть бы она поскорее проходила. Единственная книга, которую я теперь читаю и которая меня завлекла: - "Le dernier des Mohicans" Купера * увлекла, может быть, потому, что действительность, в ней воспроизведенная, совершенно противоположна тому, что меня окружает. Кажется, вместе с героями романа я слышу величавый шум водопадов, брожу в девственных лесах,

упиваюсь воздухом пустыни Нового Света, все-таки - легче, когда забудеБ1ься, хоть не надолго. Раз десять начинал я новую работу (поэму) и разрывал в мелкие куски - жалкое начало: дрянь выходила из-под пера! 6 Нет, придется, верно, отказаться от мира искусства, в котором когда-то мне жилось так легко, хотя этот мир и был ложный, созданный моим воображением, хотя чувства, из него выносимые, были большею частик" "пленной мысли раздраженье". Придется, видно, по словам Пушкина,

Ожесточиться, очерстветь

И, наконец, окаменеть... в

Грустная будущнось! Но что же делать! Видно, я ошибся в выбранной мною дороге. Искра дарования, способная блестеть впотьмах и чуждая силы греть и освещать предметы, не разгорится пожаром, потому что она - жалкая искра, а светящимся червяком я быть не хочу. Может быть, я бы и трудился, и вышло бы что-нибудь из-под пера сносное, но воздух, которым я дышу, отравил мое дыхание. Помню, в одном произведении Пушкина книгопродавец говорит поэту, что его несчастия - источник песней7. Правда, но в таком случае, если эти несчастия действуют на поэта, как шпоры на коня, побуждая его к бегу, но когда шпоры обращаются в удары ножом, - бедный конь откажется от бега и упадет на землю, истекая кровью. Бури вне семейства, каковы бы они ни были, еще сносны, но неумолкаемая гроза и гроза отвратительная, грязная под родною кровлей - невыносимая битва, потому что она уродливость в природе, вопль там, где по естественному ходу вещей ожидаешь невозмутимого мира, где надобно бы черпать силу для борьбы с внешним злом, которого так много и которое так разнообразно. Да ниспошлет мне господь духа мудрости, смиренномудрия, терпения и любви! Иглы, ежедневно входящие в мое тело, искажают мой характер, делают меня раздражительным, доводят иногда до желчной злости, за которою немедленно следуют раскаяния и слезы, увы! слезы тоски и горя, жалкие, бессильные слезы! Но довольно обо мне. В другой раз этого не услышите.

Скажите, что Вы встретили нового в Москве и что Ваша надежда в будущем? Дай бог Вам всего лучшего, но, признаюсь, я не чужд эгоистического желания снова видеть Вас в Воронеже. Читали ли Вы Константину Осиповичу 8 "Кулака"? Будьте так добры, сообщите мне его мнение. У нас все то же: гений разрушения не почил от своих трудов. Придорогин просит Вас передать ему сведения по его делу, если Вы успели их собрать. Неплов-ский очень жалеет, что Вы молчите, и желает знать о дальнейших Ваших намерениях по части службы. Суворов 9 говорит, что без г. Второва скучно: "Идеальный человек! Надобно ему подражать!" Подобные восклицания не мешают ему, однако, как я слышал, брать взятки. Де-Пуле 10 при каждом нашем свидании от души повторяет: "Ах, если бы Николай Иваныч возвратился в Воронеж!" Право, я не знаю, кто бы о Вас не говорил, кто бы Вас не помнил! Когда Вы поехали, я зашел на несколько минут к хозяину Вашей квартиры. Предметом беседы, разумеется, были Вы. "Не нажить мне такого постояльца!" - сказал старик, заключая свой разговор, и у него навернулись слезы... Вот как Вы у нас любимы! Примите на себя труд засвидетельствовать мое нижайшее почтение Надежде Аполлоновне u и поцелуйте за меня Сонечку 12, как ее здоровье? Все лица, о которых я здесь говорил, посылают Вам поклон. М. М. Панов 13 тоже. Придорогин поправляется. Не замедлите, добрый Николай Иванович, ответом: скучно!

Всею душою преданный Вам

И. Никитин.

1857 г., июля 15. Воронеж.

17. Н. И. ВТОРОВУ

Благодарю Вас, незабвенный Николай Иванович" за письмо! Как я рад, что все Ваше семейство здорово! Когда я читал писанные Вами строки, мне казалось, что Вы пришли запросто навестить меня, как это бывало прежде, - и уголок мой просветлел. Вы, я думаю, помните, что портрет Ваш стоял у меня на столе. Такое помещение я счел неудобным: Вы были от меня как-то далеко. И вот теперь он висит над моим диваном, где, по обыкновению, я читаю и сплю. Здесь Вы ко мне ближе. Здесь взгляд мой чаще переходит от книги на Ваше лицо, и, пробегая строки, почему-либо меня затрагивающие, я невольно обращаюсь к Вам и спрашиваю: так ли это, Николай Иванович? Уверяю Вас, что не лгу. Да и к чему бы это? Вы слишком умны для того, чтобы не заметить лжи там, где она есть, я не так бессовестен, чтобы перед Вами лицемерить. Но к делу!

"Кулак" сегодня отправляется в Москву под покровительство Константина Осиповича. Я сделал весьма незначительные перемены в некоторых главах. Довольно, покуда не марать! Но представьте мою досаду: я переписывал черновую сам. Поручил было семинаристу - наврал, черт знает что! Явился переписчик-чиновник, тот, оказался почище Кулака. Взял в руки рукопись, щупал, рассматривал, считал стихи и, наконец, объявил решительно, что меньше 15 руб. сер. он не возьмет; после этого мне ничего не оставалось, как взяться за работу самому, - и не рад, да готов. А, право, лучше бы рубить дрова, нежели сидеть десять дней за столом с больною грудью, согнувшись в три погибели. (Этой несчастной привычки я не могу оставить.) Константин Осипович пишет, что Тараканов в сцене, когда Лукич просит у него помощи, напоминает Подхалюзина 1. Я решительно с ним не согласен и всю сцену оставил нетронутою. Таким образом, можно сказать: Лукич похож на Чичико- | ва, Скобеев еще на кого-нибудь, и так далее. Если бы и были черты случайного сходства, что же это доказывает? - ровно ничего! Я могу походить на Вас, иметь одинаковый вкус и проч. Но из сходства вкусов не следует, что Вы и я - одно и то же. Нет охоты развивать такого рода мысли, написал бы много. Если почтете за нужное, дайте мне вопросные пункты, я буду отвечать подробно. Все - прах и суета! Надо скорее печатать; покуда мне сомневаться и в "Кулаке" и в самом себе? Уж кончить бы разом, да и концы в воду!

Спешу Вам передать нечто новое, касающееся Вас. Сер. Павлович Павлов 2, как Вам известно, был в Петербурге. Говорят, он представлял свои рисунки г. Ростовцеву; они будут изданы. Текстом хотят воспользоваться Вашим. (Вероятно, выхлопотав его у Геогр [афич.] общества.) Хорошо? Итак, Вам нужно поторопиться представлением своего альбома куда следует и оградить неприкосновенность своей собственности от кого бы то ни было. Тарачков 3, слышно, открыл в Богучарском уезде минеральные ключи и нашел где-то на берегах Дона пласты гранита в обширных размерах [* Вода, как сейчас я слышал, разложится химически, и насколько в ней окажется минерального - бог весть. Гранит под землею, и количество его неизвестно.]. Подробностей о том и другом я не знаю, потому что еще не видал самого Тарачкова. М. Мих. Панову я передал все, о чем Вы писали; он ответит Вам немедленно. Берг , приехал и прожил у меня три дня; теперь он отправился в Корпус. Надо было его видеть в минуту отправления: в лице - отпечаток чего-то тяжелого, ответы - невпопад; известное Вам што? повторилось раз сто... И досадно и грустно! При-дорогин Вам кланяется до земли (так он выразился). Когда я прочитал ему Ваше письмо, он поцеловал Ваш портрет. Евпраксия Алексеевна и малютки, ее племянницы, тоже свидетельствуют Вам и Надежде Аполлоновне свое глубочайшее почтение, разумеется, каждая по-своему. У меня теперь квартирует Н. П. Курбатов ?. Мы, я думаю, будем с ним вдоволь читать. Кстати, о чтении. Известна ли Вам статья г. Переверзева? Как жаль, что она не напечатана! Род, конечно, не новый, - г. Бланк его предупредил на этом поприще, - но все же было бы хорошо напечатать. Вы меня понимаете... В продолжение этого времени я кое-что читал. Право, произведения а 1а Щедрин наводнили литературу. Немного скучно: это - выстрелы на воздух, холостые заряды - много грома и мало пользы. Ах, добрейший Николай Иванович! когда будете в Петербурге, купите мне стихотв. Гюго, если они недороги; я заплачу Вам деньги. Курбатов говорит, нельзя ли там достать Гейне? Видите, кому что нужно... Чуть не забыл! Соколов в получил из редакции "Русск. вестника" 60 руб. серебр. Не постигаю, как достает у Вас терпения и времени думать о каждом, хлопотать для каждого! Если бы я захотел Вам передать поклоны Ваших знакомых, - не достало бы бумаги, а главное - некогда: спешу с "Кулаком" на почту... Состояние духа тревожное... Благословите, мой друг! Что-то будет?

Всею душою любящий Вас

И. Никитин.

1857, 2 августа, Воронеж.

N3. Вот совсем было забыл. Письмо, адресованное Вашему старику Михаиле 7, я передал. Он в восторге. Кланяется дочерям, посылает им свое благословение и проч. ..Теперь он служит сторожем при церкви Ильи-пророка. Ему хорошо. Из Петербурга, надеюсь, Вы мне напишете - как там и что...

18. К. О. АЛЕКСАНДРОВУ-ДОЛЬНИКУ

Милостивый государь, Константин Осипович.

Нетерпение мое узнать об участи моего "Кулака" так велико, что я осмеливаюсь отнять у Вас две-три минуты на чтение этого письма, хотя понимаю вполне, как дорого Вам время. Будьте так добры, сообщите мне, где он - в Цензурном комитете доселе или поступил уже на рассмотрение цензора? Воображаю, что с ним делает последний. Впрочем, судя по тому, что ныне печатается, нельзя слишком опасаться меча цензуры 1. Взгляните на "Старые годы" 2 в "Русск. вестн." и продолжение "Мертвых душ" 8, просто - ужас! Читали ли вы его кому-нибудь из литераторов? Щепкин *, конечно, отказался от чтения, да бог с ним, если уж так. Мне советуют напечатать какой-нибудь отрывок в журнале, преимущественно в "Русск. вестн."; не думаю, чтобы это было хорошо: из отрывка не увидят ничего; читатель скорее составит себе невыгодное понятие о целом, нежели выгодное. Главное мое опасение состоит вот в чем: трудно теперь устранить то предубеждение, которое возникло у литераторов и публики по выходе в свет моих первых стихотворений. Издание моей книжки решительно было для меня несчастием. Простите, что я говорю откровенно; я знаю, кому говорю. Разумеется, отдавая графу Д. Н. Толстому мою рукопись, я первоначально радовался, но граф продержал ее у себя, или где бы там ни было, два года; в продолжение этого времени взгляд мой на многое изменился. К моему горю, когда я принял твердое намерение потребовать от графа мою рукопись назад, он известил меня, что печатание началось, следовательно, я спохватился поздно. Теперь, при выходе в свет "Кулака", будет вот какая история: почтеннейший критик (тот или другой все равно) берет в руки новую книжку, смотрит - поэма И. Никитина. "О, говорит он, - знаем! Как не знать подражателя бывших, настоящих и едва ли не будущих поэтов!" После этого понятно, как проч-тется "Кулак": через пятую на десятую страницу... Поверьте, предчувствие мое сбудется. Теперь покорнейше прошу Вас вот о чем: заключение "Кулака", начинающееся стихом:

Прощай, Лукич!

Не раз с тобою...

все до конца зачеркните без милосердия. Лишнее. Все скажут, что я хотел порисоваться, а, видит бог, я этого не хотел. Далее, к чему эти слова:

Придет ли, наконец, пора... и прочее?

Поэма должна говорить сама за себя. Наконец мнение мое решительно таково, что "Кулак" произведет большое впечатление на читателя, завернув в питейный дом и предоставив читателю полную свободу размышлять о его судьбе. Может быть, я пришлю к Вам , стиха, которые могли бы усилить впечатление последних, впрочем, наверное не знаю; что же до уничтожения заключения, моя покорнейшая к Вам просьба о приведении его в исполнение обдумана строго и хладнокровно ?. Будьте так добры, хоть в двух строках уведомьте меня, что с "Кулаком". Я хотел было приложить здесь одно стихотворение, но... неловко... по почте, риск... и проч. ..

С чувством глубочайшего уважения и совершеннейшей преданности имею честь быть Вашим покорнейшим слугою

Иван Никитин.

1857 г., сентября 9

19. Н. И. ВТОРОВУ

Наконец-то, незабвенный Николай Иванович, пришла от Вас весточка! Вот вы где - на Севере! Признаюсь, я позавидовал Вашей поездке по широкой Волге; вот раздолье!.. Господи! когда-то я вырвусь из своей берлоги, полюбуюсь на божий свет, подышу чистым воздухом? Дома - все те же стены, тот же грязный двор с обвалившимся посереди сараем, на улицах - поправка тротуаров, починка мостовых, на рынке - чищенье, метенье, выравнивание телег и прочее и прочее. Просто невыносимая тоска! Кажется, и небу наскучило глядеть на эту мелкую суету, нахмурилось оно, наморщилось, целый месяц день и ночь плакало и вот только каких-нибудь два-три дня улыбается, да и то не очень весело. Но город наш не смотрит на дурную погоду: белится, румянится, охорашивается; если бы были архитекторы-парикмахеры, кажется, он завил бы себе кудри. Удивительный щеголь! По-видимому, приготовляется к чему-то торжественному,-но что такое это торжественное - не разрешить уму бедного горожанина. Рынок обращается иногда в театр, где разыгрываются небольшие пьесы, впрочем, богатые по содержанию. Например. Сцена представляет утро. Накрапывает мелкий дождь. Торговки согнулись и дрожат от холода. Перед ними: груши, яблоки, дули, грибы и тому подобное... "Идет! Идет!" - кто-то отрывисто и вполголоса восклицает в толпе, и торговый люд робко смотрит по направлению протянутй руки бородатого кулака. "Вот он!" замечает последний, - и лицо, почтительно сопровождаемое свитой, является на сцене. Размеренным шагом подходит он к торговке, берет из ведра груздь и отведывает. "Что это?" - "Грузди, батюшка". - "А в грузде что?" - "Ничего, батюшка". - "Так ты такие-то продаешь грузди! - с червями! В п... их! Ей, С... возьми!" - "Так нет же! Пропадай они тут!" - и старая торговка опрокидывает в грязь свой свежепросоленный товар. Главное лицо пьесы плюет и удаляется размеренным шагом; окружающие изумлены; зеваки его сопровождают. "Это что?" - нахмурившись, восклицает то же лицо и отведывает мягкую грушу. "Гру-гру-ши", - трепетно отвечает торговка. "Гнилье!"Торговка хочет раскусить другую грушу, показать, что гнилья тут нет и не было, но груша летит и расплющивается об ее щеку. Лоток с товаром опрокидывается немыми лицами пьесы. Повелевающая ими плотная особа проходит по ним, подавая пример другим; другая плотная особа, поменьше ростом, проходит и топчет; остальная свита растаптывает окончательно. Далее. В антракте проходит около месяца. Место действия в доме NN., где по случаю храмового праздника обед. Гостей много. На первом плане снова зрители видят лицо, уже являвшееся в двух рыночных пьесах, и вдобавок почтенного старца, известного церковным красноречием, т. е. Ар... Подают вино. Старец читает молитву, благословляет хлеб-соль и выпивает полрюмки. "По одной не закусывают", замечает известное лицо и, правой рукой обернув три или четыре раза около большого пальца левой конец своего носового платка, вдруг его развертывает и показывает старцу. "Вот, - говорит он, - мера, которая определена мо[н]ахам". - Действительно, - отвечает старец, - в западных губерниях по недостатку чистой воды мо[н]аху выдавалась такой меры кружка чихиря. Вы, может быть, не знаете, что такое чихирь, так я вам скажу. Чихирь - это невозделанное виноградное вино. Нет ничего удивительного, если мо[н]ах в продолжение суток выпивал эту кружку. Но чтобы выпить кружку крепкого напитка, мне кажется невероятно, и если уже это возможно, то возможно только скоту". - При сем старец указал рукою на особу, с которою вел речь. Затем, между прочим, подают и жаркое. Старцу - рыбу, известному лицу бекасов и дупелей. И вот известное лицо указывает с остроумною улыбкой почтенному старику на мясное блюдо. "Не угодно ли?" - "Нам это не показано". - "Но это ведь не говядина". - "Взамен говядины мы употребляем сыр, молоко, яйца и только..." - "Но ведь это двуногое..." - "Какое двуногое! Иное двуногое хуже четвероногого..." - и снова рука старика указывает на предлагателя двуногих. Обед кончен. Старик встает и читает молитву, обыкновенно читаемую над людьми, одержимыми бесом. Зрители всячески стараются скрыть - одни свое изумление, другие - восторг, но то и другое невольно выражается в их чертах. Занавес опускается. Так вот-с какого рода пьесы иногда разыгрываются в провинции, без приготовления, без репетиций, без суфлеров. Дух века вот куда зашел! - как сказал великий Пушкин. Какие на свете, подумаешь, сплетни! А очевидцы ручаются головой за несомненность всего вышепро-писанного. О провинция, провинция!..

Мих. М. Панов принимает с удовольствием предложение Крамского и с первою почтою посылает к нему письмо, равно к Вам и М. Б. Тулинову 1. Де-Пуле ездил недавно за получением наследства, оставшегося после его умершего брата (от другого отца); наследство, по слухам, полагали в 6 т. р. серебр., оказалось в наличности 50 коп. серебр. Каковы цифры? Не правда ли, иная проповедь не говорит так красноречиво? От души благодарю Вас за обещание выслать мне Гюго; может быть, из него что-нибудь переведется. В Вашем отрывке, приложенном при письме, я не нашел художественной отделки и потому его сжег. Надеюсь, не будете в претензии? Такого рода вещи в наше время - не новость. Портрет Бедуинского я видел и читал... Ну, мало ли что я читал! Придорогин, разумеется, слушал и приходил в восторг; все это - в порядке вещей. Хотел было переслать Вам одну штуку из своих штук [* Я знал одного господина, который все хорошее и дурное, выходящее из обыкновенного ряда дел или произведений, называл штуками; пользуюсь его выражением], но... теперь время осеннее, боюсь, как-нибудь подмочится в дороге 2. Ваше намерение остаться в Пет[ербур]ге опечалило здесь всех, кто Вас любит. Скажите, ради бога, ну с Вашим ли здоровьем жить в царстве тумана, сырости, холода, на болотистой почве, под вечно плачущим небом? Оставайтесь где Вам угодно, только не там. Ив. Алексеевич 3 восстает против Вашего намерения языком, т. е. своим красноречием, и даже руками и ногами, просто чуть не плачет. В самом деле, добрейший и дорогой наш Николай Иванович, не оставайтесь в Петербурге! Будто только в нем одном и свет, будто мала матушка Русь, будто Вы в таком безысходном положении, что как скоро предложили Вам службу в царстве мундира, Вы тотчас и дали, или готовы дать, утвердительный ответ!.. Ради бога, останьтесь где угодно, но не в Петербурге. Не мешало бы подумать и о нашем крае: облака пока идут, ветер дует, но все это - не вечно. Взойдет и солнце, может быть, скорее, нежели мы думаем... Ох, как бы мы Вас обняли, кажется на руках бы подняли... (Тьфу! Извините: в серьезную минуту проговорился, и откуда пришла она негодная рифма?) Ну-с, мои дела идут, слава богу; если бы Вы были в В[оронеже], я кое-что прочитал бы Вам. Некрасов * у меня есть, не утерпел добыл. Да уж как же я его люблю! А жаль, что он не сократил "Поэта и гражданина", в особенности в описании бури, да и начало того... не приготовляет к целому, но вещь все-таки превосходная. Теперь полеживаю на диване с Шекспиром (перев. Кетчера) 6. Какое славное лицо по отделке Фольстаф! В "Отеч. зап.", я думаю, Вы скоро увидите разные разности известного Вам стихокропателя. К январской тоже что-нибудь приготовится. Дело Ив. Алексеевича подвигается вперед, и, если окончится к маю 1858 г., мы поедем с ним на Кавказ; не шутя, это решено. Есть слухи, что бывший Ваш секретарь Скрябин оставляет свое место, впрочем наверно не знаю. Прошу Вас засвидетельствовать мое нижайшее почтение М. Б. Ту-линову; он меня забыл, грех ему! Да побраните его немножко за молчание; не худо, если бы он переслал несколько строк своему семейству, которое о нем беспокоится. Извините за беспорядочность письма. В доме гости, а я тороплюсь на почту. От души жму Вашу руку. Всею душою любящий и уважающий Вас

И. Никитин. 1857 г., сент. 20.

20. Н. И. ВТОРОВУ

Незабвенный Николай Иванович.

Отправляя сию минуту письмо к Константину Осиповичу 1, спешу поделиться с Вами животрепещущей новостью: "Кулак" из Цензурного комитета отпущен на все четыре стороны; исключено в нем 16 строк сряду, помните, где Лукич идет по улице, встречает арестантов и дает им подаянье... Жаль! черта в характере героя пропала! Все прочее не тронуто. Странное дело! там есть места более подозрительные. Теперь вот моя просьба. Если Вы удосужитесь, напишите Константину Осиповичу, чтобы он как можно поторопился изданием: пройдут святки, тогда, увы! продажи не будет! Ну-с, что-то скажут теперь г.г. журналисты? Вот, я думаю, начнутся бичевания!.. Выноси тогда мое грешное тело!

Я с нетерпением ожидаю Вас в Воронеж, так вот и хочется обнять милого друга; да Вы прямо ко мне, пожалуйста, ко мне! Уж будет просторно, не беспокойтесь!

Деньги на издание "Кулака" мне предлагал Константин Осипович, но А. Р. Михайлов г дал мне их заранее (300 руб. сер.), и потому я отказался от великодушного предложения первого. Боюсь, не обидится ли он. Вы, ради бога, его уверьте, что положение мое было такого рода, - нельзя же и отказать А. Р. Михайлову. Я всегда им обязан. В Воронеже все обстоит благополучно. Вас мы постоянно вспоминаем в кругу знакомых. Простите за перепутанность письма: спешу на почту с деньгами. Будьте здоровы и веселы.

Всею душою любящий Вас

И. Никитин. 1857 г., ноября 25. Воронеж.

1857 - 1858

21. Н Е И 3 В Е С Т Н О М У

[Отрывок]

[1857-1858 гг.]

...Осуществилась ли моя заветная мечта? - Вы спрашиваете. Покамест нет. Скоро ли она осуществится - наверное сказать не могу. Для того, чтобы мечта эта перешла в действительность, мною положено много труда, но, мне кажется, все-таки я далек от цели. Быть может,

я имел бы возможность приблизиться к ней с помощию побочных средств, но побраните Вашего покорнейшего слугу за его упрямство - я во всем хочу быть обязанным только своим собственным силам, только своей собственной энергии. Таким образом шла до этого дня моя жизнь. Если в дни моей молодости я не задохся, не погиб в окружающем меня воздухе, если я сгладил с себя печать семинарского образования, если я вошел в круг порядочных людей, - всем этим я обязан одному себе. Итак, или до конца надобно выдержать испытание, выпить чашу до дна, - или, при неудаче, остаться по крайней мере с безукоризненною совестью, с мыслью, что я поступил благородно, что я смело смотрел не только на улыбающееся мне счастие, но и на суровое, грозящее мне горе. За неимением лучшего и это может быть утешением, впрочем таким, которое изрежет морщинами мое лицо и сделает седыми несколько моих волос. Как видите, я - не жаркий мечтатель!.. В эту минуту мне пришли на память слова Пушкина, вложенные им в уста Ленского: Писал темно и вяло...

В самом деле, я пишу темно. А что до вялости... Ах, если бы я дал волю своему перу, клянусь богом, огонь брызнул бы из этих строк!., но... довольно, почтеннейший Иван Саввич, довольно! - Слушаю-с!

A propos: у Вас по платью встречают или по чинам? Сохрани бог, если Вы скажете: по письмам. Тогда я - пропащий человек!..

1858

22. А. Н. М А Й К О В У

1858 г., 3 марта.

Милостивый государь, Аполлон Николаевич.

Наконец, после долгого молчания, я взялся за перо. Прошу Вас принять от меня на память мой небольшой труд [* Только не деньгами. Я всегда печатал на свое, хоть и занимал деньги]. В июле месяце прошлого года, когда я приготовлял его к печати, я хотел было переписать всю поэму и переслать ее к Вам с тою целию, чтобы Вы или сами написали критический разбор, или предоставили это дело кому-либо из Ваших добрых знакомых. Я уже взялся было за работу, но моя слабая грудь до того разболелась во время переписки (в наклонном положении я решительно не могу сидеть), что я бросил почти вполовину исписанную тетрадь, тем и кончилась вся история. А жаль! я от души желал услышать голос дельного критика, советами которого я мог бы воспользоваться на будущее время. Литературные наездники, гарцующие на журнальном поле с казацкою плетью и потешающие православный люд своими прибаутками, порядочно надоели. Свет ты наш Белинский! когда мы дождемся подобных деятелей с таким верным литературным взглядом, энергическою, благородною речью и поэтическим чутьем? Вследствие выхода в свет первого собрания моих стихотворений обо мне составилось не очень выгодное мнение; устранить его теперь не так легко. Охота ли какому-нибудь рецензенту, занятому всегда срочною работою, внимательно читать книжку известного, по приговору "Современника", своею бесталанностию мещанина? Довольно, если он ее перелистует, вырвет наудачу несколько строк и, на основании их, произнесет свой положительный, конечно невыгодный для автора отзыв. В первом собрании моих стихотворений действительно много дряни, но войдите в мое положение. Вы не можете себе представить, что за тоска жить в глуши, обращаться с покорнейшею просьбой о напечатании каждой своей пиески к тому или другому! Граф Д. Н. Толстой, издатель моей первой книжки, продержал у себя мою рукопись чуть-чуть не два года. Отдана ему она была по настоянию моих добрых знакомых, которые вслед за напе-чатанием моих стихотворений обещали мне славу, деньги et cetera... Я верю, что они худа мне не желали, но вышло худо. До знакомства моего с графом я почти ничего не читал, если и читал, то без разбора, что попадалось, что мог иметь под рукою. Но в продолжение почти двух годов, покамест печатались мои стихотворения, я прочитал довольно книг, и книг хороших; в голове у меня просветлело; я понял, что в рукописи, отданной мною графу, за исключением кое-чего, все прочее дрянь. Хотел было возвратить рукопись, отказаться от печатания, но обстоятельства сложились так, что сделать этого я не мог, не обидев людей, которым был многим обязан *. Наконец мне сказали, что мертвого с погосту не носят, приложили к собранию моих стихотворений похвальное слово в некотором роде, т. е. предисловие, и типография начала свое дело, стоившее мне, замечу в скобках, не дешево, причем еще вместо 1200 экз., как, говорят, печатают обыкновенно, у меня оказалось в наличности 1000 экз. Впрочем, все это вздор! речь не о том. Прошу Вас, добрый Аполлон Николаевич, скажите мне прямо своё мнение о моем "Кулаке", нельзя ли даже печатно (я разумею его критический разбор). Кое-какие недостатки я вижу и сам. Напр., профессор Зоров бледен, но это лицо вводное, подробностями я боялся растянуть целое, а главное боялся цензуры: предмет щекотлив, грязи в нем пропасть... Уже за то, что сказано, профессора Воронежской семинарии называют меня: "распрасукин сын мещанин". Сначала поэма мне кажется растянутою, жаль мне было исключить картины, характеризующие кулака и верные действительности. Кстати об этом; что герой мой верен действительности, за это я ручаюсь, но умел я его опоэтизировать - это вопрос другой. Мало я излил желчи в моей поэме, мало, потому что читатель с отвращением бросил бы книгу, если бы я развернул домашнюю и промышленную жизнь кулака во вбей ее страшной наготе. Видит бог, и над тем, что мною написано, я не раз плакал. Но довольно о моем кулаке.

Из газетных объявлений известно о скором выходе в свет собрания Ваших стихотворений. Жду их, не дождусь. Как я был рад, когда увидел в печати "Три смерти"! Я знаком давно с этой поэмой по милости А. П. Норд-штейна. Вы, однако, многое в ней изменили, и к лучшему. Войдут ли в Ваше новое издание "Две судьбы"? Хорошо, если бы да. Только характер Нины нужно бы выработать. Простите, что говорю откровенно, другому я бы не сказал этого. Вас я люблю и дорожу Вашей славой. О самом себе мне сказать Вам почти нечего. Живется невесело: на дворе и в доме постоянная толкотня, шум, крик, точно ярмарка. Только что позатихнет, явится головная боль, заломит грудь, или опять начнется шум и крик на дворе и в доме - и любимая работа и расположение к ней - все пойдет к черту! Будьте так добры, напишите мне несколько строк. Нет ли чего нового в литературном мире? Я слышал, что цензура войдет в прежнюю колею, неужели это правда?

Всею душою уважающий Вас

Иван Никитин.

23. В. И. ПЛОТНИКОВУ

Милостивый государь, Вечеслав Иванович.

Неожиданный случай доставил мне удовольствие написать к Вам это письмо, а Вам скуку его прочитать.

Я имею до Вас покорнейшую просьбу.

Наш новый книгопродавец Гарденин * вошел со мною в некоторые сделки относительно книг; Вы сделали бы мне величайшее одолжение, если бы при первой отправке кого-либо из Ваших людей в Воронеж переслали мне мои "Отечественные записки". Этот литературный хлам мне очень нужен, иначе я не смел бы беспокоить Вас своей корреспонденцией. Прочие книги пусть у Вас, если читаете. Будете пересылать, пожалуйста, прикажите человеку позаботиться о моих толстеющих (как говорят наши купчихи о своих мужьях, а я здесь о книгах) "От. записках", т. е. не подмочить их и прочее. Вся эта пудовая литература поступит в вечное владение monsieur Гарде-нина.

Новостей в журналах по поводу современного вопроса довольно. Несколько дней назад заговорили о нем гласно, называя вещи собственными их именами, а не как было доселе. Вчера я читал один печатный проект, в котором подробно предлагаются меры о возможном примирении той и другой стороны в деле освобождения помещичьих крестьян.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение всему Вашему семейству и желаю здоровья и побольше веселья теперь и в дни наступающего праздника Пасхи.

С чувством глубочайшего уважения имею честь быть Вашим покорнейшим слугою

И. Никитин 1858 г., марта 10.

2,. Н. И. ВТОРОВУ

Христос воскрес, милый Николай Иванович.

Я давно собирался написать Вам несколько строк, но приготовления к празднику, базарные хлопоты и проч. не давали мне воли; наконец, все это кончилось, и я спешу воспользоваться временем, остающимся от визитов и от посещения меня разными лицами.

"Кулак" до сих пор не получен. Желая избавить К. О, Александрова-Дольника от труда пересылать в Воронеж мои книги, я обратился с просьбою к А. Р. Михайлову, который переслал мое письмо, адресованное на имя Константина Осиповича, одному знакомому воронежскому купцу, отправлявшему тогда из Москвы свой товар. Купец действительно передал мое письмо по адресу и взял по просьбе моей 190 экз. "Кулака" прямо из типографии, по так как свой товар он отправил в Воронеж еще до этого времени дня за три, то и счел нужным взятый им с книгами короб бросить куда-то на постоялый двор до той поры, когда будет случай положить его извозчикам в Воронеж. Дела, как видите, очень хороши. Может быть, Вы скажете, зачем я обращался к купцу? Да к кому же? Помилуйте! Я ведь хотел хотя как-нибудь получить книги. Видно, мое такое счастье! Заметьте, что "Кулак" еще в типографии. Одна буква - несчастный Н. 1 - требует месяц времени для исправления, а может быть, еще потребует нескольких месяцев. Ну, стоило ли хлопотать из-за такой ничтожной ошибки, когда фамилия моя на обертке видна? Пусть бы уж книга выходила в свет в первом виде. А нечего сказать, вовремя она появляется! Простите, Николай Иванович, что я об этом распространяюсь: я - человек, мое терпение имеет границы. Печатал я, или, справедливее сказать, спешил печатать из-за денег, брал в расчет время, - и все пропало!.. Ради бога, ни слова Константину Осиповичу! Вы его малейшим замечанием восстановите против меня и пе исправите нисколько дела, поздно!

В Воронеже все обстоит благополучно. Все Ваши знакомые, в особенности М. Ф. Де-Пуле и Придорогин, Вам кланяются. Бедный Де-Пуле похоронил свою мать и теперь ходит как убитый. Акты из цензуры доселе не возвращены. Если Вы не читали в "Атенее" статью Чичерина: "О настоящем и будущем полож[ении] пом[ещичъих] крестьян", - прочтите!2 Прелесть! Да здравствует наш государь, развязывающий нам язык! Но все это хорошо относительно к прошедшему. Не будет гласности - не будет и толку; без нее возгласы о взятках и проч. и проч. - выстрелы на воздух. На днях я отправил в "Р[усскуюЗ беседу" два стихотв. Редакция прислала мне весь журнал и двадцать пять руб. сер. с просьбою присылать стихотв. впредь. Требования на "Кулака" в Воронеже были, но теперь о нем уже молчат. Оно и естественно: не десять же лет ждать да толковать о какой-нибудь книжонке, ведь она - не комета.

Прошу Вас засвидетельствовать мое глубочайшее почтение Надежде Аполлоновне.

Всею душою преданный Вам

И. Никитин.

No. Сию минуту пришел П. М. Вицинский 3 и посылает Вам глубочайший поклон, говорит, что любит Вас et cetera...

Воронеж. 1858 года, марта 24.

25. Н. И. ВТОРОВУ

От души благодарю Вас, милый Николай Иванович, за присланный отзыв. Черт знает, как у нас нет личностей! На днях наше дворянство отправляет в Петербург свое согласие по вопросу об улучшении быта крестьян. Вчера я беседовал с одним помещиком, человеком неглупым. Он говорит, что правительство обязано заплатить за каждого крестьянина сумму, за которую последний обыкновенно продается из одних частных рук в другие. О наделе землею нет и помину. Заметьте, что это мнение - почти общее. Как Вам покажутся наши господа с таким умом и гуманностию такого рода? Я читаю теперь "Etudes sur l'avenir de la Russie" *. Видно тоже, что писано помещиком. Например, что это за фраза: "nоn mois difficile dans son execution que le serait l'eclairaqe a qaz d'une poudriere, la liberation des paysans est une entreprise encore plus dangereuse..."2 и так далее, более или менее громко? В особенности объясняющийся по-французски русский барин боится слова liberte 3. Как, дескать, услышат о нем крестьяне, - все пропало! - и повиноваться никому не будут, и работать не станут, и, бог знает, чего не наделают! Экие дальновидные головы русские бары! А зачем, продолжает этот же автор, - русские литераторы раскрывают общественные язвы? Какая от того польза? Цель литературы - d'amuser ,. Хорош? Ну, да пусть себе разглагольствует, дело идет своим чередом.

Вы упрекаете меня, будто бы я Вас забыл. Вот уж нет. Писал действительно к Вам мало, но что ж делать? - обстоятельства! Впрочем, наши письма должны были встретиться в дороге: перед получением Вашего письма я к Вам писал. Досадно, что время пропадает даром от того да другого. Хозяйство мне просто шею переело. Нет ни одного дня, чтобы не слышал я толков о горшках, корчагах, щах и проч., да иди в кухню, да посмотри, да помири кухарку с дворником, которые побранились за какую-то дрянь. Дворник говорит: "Я жить не хочу". Кухарка легла на печь. "Я, говорит, стряпать не хочу, хоть все оставайся без обеда". Право, голова пойдет кругом. "Записки семинариста" I подвигаются вперед тихо, даже слишком тихо. В мае уеду в деревню; авось что-нибудь сделаю. В Воронеже все по-старому. Поклон Ваш А. Р. Михайлову и его семейству я передал. Он благодарит, что Вы его помните, и кланяется Вам. А славное у него семейство, и дочери такие добрые!..

"Кулака" нет доселе, нет и в продаже. Черт с ним! и говорить более о нем не стану!

Я было думал написать Вам письмо по возможности обстоятельное и порядочного объема, но голова страшно болит, и вдобавок бесит погода: грязь, дождь, и холод в комнате, потому [что] догадало меня выставить преждевременно зимние рамы.

Всею душою преданный Вам

И. Никитин.

No. Мебель Ваша понемногу продается; деньги думаю прислать Вам разом, а если нужны, напишите, и я пришлю, что имею в сборе.

1858 г., 14 апреля.

26. Н. И. В Т О Р О В У

Воронеж. 1858 г., июня 27.

Я так долго, милый Николай Иванович, не получал от Вас письма, что в испуге начал было делать разные предположения о причинах Вашего молчания, тем более что слышал о болезни Надежды Аполлоновны, но теперь Вы - в Петербурге, стало, все обстоит благополучно и слава богу! Воображаю, сколько предстояло Вам хлопот при отыскивании удобной квартиры, при обзаведении новым хозяйством, сколько Вы израсходовали денег! Между тем такая досада! - я доселе не успел распродать всей Вашей мебели и посуды. Впрочем, хло почу и скоро надеюсь прислать Вам деньги и счет. Ведь г.г. покупатели почти даром хотят взять, черт бы их побрал! Этакие выжиги!

Добрый мой друг, вечно занятый тем или другим, Вы все-таки нашли минуту сделать и для меня полезное; знаю, что Вы не любите, когда Вас хвалят и благодарят, и потому молча пожимаю Вам руку за передачу 300 экз. моего "Кулака" книгопродавцу Исакову. До цены, до продажи мне нет дела: пусть продают и берут за комиссию, что хотят; я уже писал об этом к Константину Осиповичу.

Вот более месяца я живу по соседству с А. Р. Михайловым на даче, если только можно назвать дачею сальные заводы, где все есть: и страшное зловоние, и тучи мух (заметьте, слово тучи не преувеличено: читать не дают, так кусают!), и ночью лай собак, и, к несчастию (в чем заводы уже не виноваты), сквернейшая стоит погода, дождь идет ежедневно; выйти со двора нет возможности. Но что делать! Все же лучше, чем дома, где на место Курбатова квартирует квартальный с семейством в числе 9 душ, где шум и гам и все, что хотите, кроме хорошего. Впрочем, я надеюсь выжить этого пьяного жильца полицейскими мерами; и больно, да иного исхода нет: мне самому нужен угол. Читаю много, но ничего не делаю, и, право, не от лени. Несколько дней тому назад я заглянул домой, там кутеж; сказал было старику х, чтобы он поберег свое и мое здоровье и, чуй. ли не главное, поберег бы деньги, вышла сцена, да еще какая! Я убежал к Придорогину и плакал навзрыд... Вот Вам и поэзия! Природа наделила меня крепким организмом: хотя я и задыхаюсь, а все еще жив. Кстати, так как я теперь - сосед Михайлова, скажу о нем два-три слова. Представьте, он ежегодно тратит до 3000 руб. серебр. на вспомоществование бедным всех сословий и возрастов. Тщеславия - ни тени, просто - добро ради добра. Сведения об этих благотворениях почерпнуты мною из верных источников. Сам Михайлов терпеть не может малейших намеков на его доброе сердце. Я и прежде уважал этого человека, но узнав его ближе, считаю для себя за честь пожать ему руку. Да, на Руси не совсем перевелись хорошие люди! А наш Александр Петрович? 2 Что за благороднейшее существо! Он думает бросить службу, этот мир пронырств и кляуз, и поступить приказчиком в магазин книгопродавца Кожанчикова (c'ets entre nous 3 до времени). У меня навернулись слезы, когда я прочитал его письмо. Жаль, что он упрям: вообразил, будто мужиков рано учить грамоте, и стоит горою за Даля с братиею ,. Странно, право: один - век пашет, другой - век пляшет. Предопределения, конечно, нет, судьба - глупость, все происходит от случая, от привилегии или непривилегии; отчего же разум не берет своих прав над случаем, положим, постепенно? Прожито столько тысяч лет, и человечество ушло так недалеко! Грустно!

А что наши комитеты? Воронежский, как я слышал, решил так: дать мужикам по две десятины на душу, дать усадьбу и, устранив переходное состояние, как источник будущих недоразумений, споров и, может быть, смут, предоставить им полную свободу, с условием, чтобы правительство обеспечило помещику платеж за уступленную его крестьянам землю. Захочет ли и может ли правительство принять на себя это ручательство - решать не мое дело, но мне казалось бы лучшим рассечь узел сразу: если в будущие споры помещиков и крестьян будет вмешиваться земская полиция или какие бы там ни были власти, - выиграет один карман чиновников, дела возрастут до чудовищных размеров, и путаница выйдет страшная.

В цензуре, кажется retrograde *. Литература почивает на лаврах. Умолк и Щедрин, умолк и Мельников, угостив публику своим именинным пирогом5, испеченным, впрочем, неудачно, как видно, на скорую руку. Хоть бы подняли новые вопросы (а их так много!), авось бы литература проснулась снова: новый вопрос в литературе - то же, что возбудительное в медицине.

М. Ф. Де-Пуле ужасно досадовал на цензуру, продержавшую долго разработанные им акты; теперь они получены, и работу он думает продолжать усердно. Милошевича я давно не видал. Придорогин, и Де-Пуле, и Михайлов посылают Вам глубочайшие поклоны.

Весь Ваш

И. Никитин

* Я два дня ходил дураком от сообщенной мне Вами новости: mouvement retrograde... e

27. Н. И.ВТОРОВУ

Воронеж. 1858 г., 19 сент.

Действительно, мой незабвенный Николай Иванович, я был в деревне Плотникова 1, как Вы справедливо предполагали в Вашем письме к Придорогину, но что касается до волокитства - ни боже мой!.. Куда мне!.. - Пью капли, обливаюсь холодной водой, и все бесплодно, сделался настоящим скелетом, но это в сторону: живи живой, как сказал Боратынский, стало, о жизни покамест и будем думать. Вы пишете, что В. А. Кокорев приказал Исакову 2 выслать мне Шиллера и Гейне; я ничего не знаю и ни того, ни другого не получал; получил только одного Гёте, о чем уже и писал к Вам. Если это так, т е. если я могу надеяться на получение Шиллера и Гейне, то... то... я так рад, что путаюсь в словах! Вы вообразите, ведь я тогда буду богач, у меня составится порядочная библиотечка, а сколько наслаждения предстоит мне впереди при чтении. "Идеалы" Шиллера я уже знаю наизусть, "Море и сердце" Гейне - тоже. Это стихотворение попалось мне в одной немецкой хрестоматии. Теперь я все читаю разные серьезные вещи на французском, отысканные мною в библиотеке г. Потапова, помещика Землянского уезда. Между прочим, я недавно познакомился с Шенье 3. Какие у него картины в антологическом роде! Но его предсмертные стихотворения так и хватают за душу... Какое присутствие духа! - писать стихи в то время, когда жизнь висит на волоске, когда в коридоре тюрьмы уже слышны шаги солдат, [пришедших] идущих за поэтом!.. Итак, я жду от Вас Шиллера и Гейне; давайте их, ради бога, давайте, да поскорее.

На днях я видел Вашего Михаилу; одна его дочь живет у купца Борисова, другая у какого-то, кажется, чиновника Кологривова; места, - говорит он, хороши. Когда я его спросил: "Зачем ты, Михайло, вызвал своих дочерей из Петербурга?" - старик солгал: "Я, батюшка, их не вызывал; для чего мне их вызывать?" Сам он живет у священника Покровской церкви; замечу в скобках: слишком часто переменяет хозяев; впрочем, доволен своею судьбою.

Сегодня, вследствие Вашего письма к Придорогину, я отправляю в Москву и Константину Осиповичу при обозе 86 экземпл. "Кулака" и прошу его переслать их в

Петербург. Этой отправкой моя забота с "Кулаком" оканчивается; надо бы браться за новое, да судьба, желудок et cetera связали руки и клонят к сырой земле-матушке голову... но ничего! авось поправимся!.. Как досадно, что литература наша стоит на точке замерзания. Пишите, мой милый Николай Иванович, нет ли у Вас чего нового, и отчего доселе не подумают об издании в свет статей Белинского ,. Такая неподвижность!.. А между тем его жена, как слышно, живет бедно.

Всею душою любящий Вас

И. Никитин.

N3. Извините, что, по случаю моей болезни, мебель Вашу не успел продать, однако ее остается чуть-чуть; деньги скоро Вам пришлю. Если же Вы имеете в них надобность, возьмите из моих, которые попадут Вам в руки; ради бога, возьмите, иначе Вы меня обидитед честное слово!

28. Н. И. ВТОРОВУ

Воронеж. 1858, октября 6.

Письмо Ваше, мой дорогой Николай Иванович, адресованное Вами на имя И.А. Придорогина, со вложением 500 руб. сер., я получил. Не стану повторять Вам о своей благодарности: Вы можете быть в ней уверены. В. А. Кокореву я напишу с следующей почтою, потому что не имею теперь одной минуты свободной. За отсутствием дворника я отпускаю извозчикам овес и сено и распоряжаюсь помещением их телег на моем дворе. Это занятие, при невозможности взяться за лучший труд, развлекает меня, - и слава богу! Чего более?.. Утомившись порядочно за день, в сумерки я зажигаю свечу, читаю какой-нибудь журнал; когда же чувствую себя несколько здоровее, берусь за Шиллера [* Гейне и Шиллер доселе мне не высланы, хотя Исаков Вам и говорил, что нх отправил] и копаюсь в лексиконе, покамест варябит в глазах; часов в 12 засыпаю и просыпаюсь в , ч., иногда в 3 ч. Рассвет уже застает меня за чаем, который подкрепляет меня и оживляет на некоторое время, но перед обедом я снова чувствую неприятное расслабление в теле и тогда принимаю холодную ванну, после которой бегаю по улицам или по двору в теплой шубе в ясный, солнечный день, бегаю до того, что подкашиваются ноги, и едва-едва согреваюсь. Вот как, мой милый Николай Иванович, мало осталось крови в Вашем покорнейшем слуге, или, лучше сказать, как дурна его кровь! Скучно!., в особенности оттого, что некуда выйти; разве иногда забредешь к Де-Пуле. Как я люблю и уважаю этого человека за его горячее сочувствие к добру и благородный образ мыслей! Де-Пуле - неизменен. Менаду тем сколько я видел других, по-видимому, порядочных молодых людей, красноречиво и громко защищавших все благие стремления вперед, и - увы! какая-нибудь там пошлая женитьба, грошовый интерес перевертывал им голову, каменил их сердце. Грустно, когда подумаешь, что все доброе, общечеловеческое лежит, так сказать, не в основе нашего характера, не вытекает из него естественно и разумно, как следствие из причины, а приходит к нам извне, при одних известных условиях приносимое благоприятным ветром, при других - уносимое противным. Общество наше или слишком молодо, или уже слишком развращено, так что не в силах выработать человека в широком смысле этого слова (кажется, то и другое вместе). Конечно, встречаются исключения, но много ли их? Мои замечания для Вас - не новость, да заговоришь поневоле, когда перед глазами пройдет целый ряд Овидие-вых превращений в отвратительном роде 1.

Переселение мое из Воронежа должно остаться для меня неосуществимым, хотя я и не прочь от него, ради своего душевного спокойствия. Но могу ли я оставить старика 2 его судьбе? Притом мое здоровье не вынесет ни продолжительной дороги, ни перемен в образе жизни. Дома, как бы то ни было, я пользуюсь свободой: у меня определены часы обеда, чая, прогулки и занятий. Приняв на себя какую-либо обязанность, я принужден буду подчиниться новым условиям в образе жизни, а как это сделать в моем положении? При плохом здоровье - плохая служба. Жить, не работая, или, что то же, жить, работая дурно, следовательно, получать плату выше труда, - я не могу: такого рода плата походила бы на милостыню, а милостыня меня умертвит. Надо сидеть у моря и ждать погоды, т. е. здоровья, с которым все может измениться к лучшему.

Теперь позвольте поговорить мне о моем "Кулаке". Я согласен продать его г. Исакову с правом выпуска в свет одного или двух заводов (мне равно то и другое); я полагаю взять за это не менее 300 руб. сер., но с большею охотою я продал бы ему "Кулака" в вечную собственность рублей за 700; если можно, - более. Большая сумма могла бы быть употреблена мною на что-либо полезное, и, таким образом, я, может быть, обеспечил бы мое существование, зависимость которого от беспокойного ст[арика] 2 куда как иногда тяжела! Но мелкие свои стихотворения я не намерен перепечатывать ни под каким видом. Довольно уже того, что они имели несчастие быть когда-то напечатанными отдельной книжкой 3. Во всяком случае, если найдете досуг, продайте моего "Кулака", приняв на себя этот труд из любви ко мне. В условиях продажи я совершенно полагаюсь на Вас, потому что не смыслю ничего в этом деле. Но, главное, деньги разом, по частям получать не расчет и ТаЙННО.

Наконец Ваша посуда и мебель распроданы. Счет прилагается при этом письме. При всем моем желании соблюсти Ваши выгоды, - я плохо успел. Более всего мне жаль этажерки и комода, так они пошли дешево! Взял бы за себя, да поместить некуда. Мне кажется, я глупо сделал, не поспешив продать всех Ваших вещей при Вас самих: в общей массе они продавались как-то лучше, поштучно - чересчур медленно и невыгодно. Каждый покупатель рассматривал каждую дырочку и трещинку. Невесела подобная продажа при переселении из одного места в другое. У меня тарантас А. П. Норд-штейна стоит со времени его отъезда из Воронежа. Но Нордштейн говорил мне, что за него давали ему 75 руб. сер., да было жаль отдать - дешево. Спустя год я продал было его за 50 руб. - привезли назад; потом за ,0 руб., - привезли назад; в последнее время просило одного покупателя, найденного мне В. И. Плотниковым, 25 руб., - не дают. Вот Вам и продажа! В счете я сделал примечания. Извините, что я не мог умнее и расчетливее распорядиться сбытом Вашего добра, и за что стоит побранить, - побраните меня: Ваше молчание будет для меня больнее; мы привыкли к взаимной откровенности.

Весь ваш

И. Никитин.

No. Поклон моему Ивану Алексеевичу, (семейство его здорово и желает здоровья ему), и М. Б. Тулинову, и М. М. Панову. Всех помню!

29. Н. И. ВТОРОВУ

Воронеж. 20 октября 1858.

Надеюсь, милый Николай Иванович, Вы не рассердитесь на меня за мою болтовню: я пишу к Вам чуть не с каждою почтою. Что делать! - и нужно и хочется перекинуться словцом.

Автор известного Вам "Кулака" еще раз всепокорнейше просит Вас принять на себя труд условиться с книгопродавцем Исаковым в продаже этого горемыки-кулака. Уж, видно, его такая доля - при жизни и по смерти странствовать по белому свету ради насущного куска или себе, или породившему его на свет. М. Ф. Де-Пуле бранит меня за дешевую продажу книжки в вечное владение (я говорил ему, что взял бы охото 700 руб серебр.), но ведь, как я и прежде Вам писал, Вызнаете лучше меня, что и как нужно сделать. О скорейшей продаже я хлопочу вот почему. В Воронеже, по соседству со мною, будет продаваться в непродолжительном времени с аукционного торга каменный дом, который приносит порядочный доход. Вы знаете, к торговле я не способен, а подобная недвижимая собственность доставила бы мне средства жить безбедно и, что всего дороже, независимо. Денег, имеющихся у меня под рукою, к несчастью, не хватит на покупку дома, о котором я теперь мечтаю день и ночь, и потому-то, мой добрый Николай Иванович, я утруждаю Вас своею просьбой: продайте "Кулака"; ну, не захотят купить, - дело другое, так Вы мне и напишите, и я оставлю бесплодные предположения о достаточной, независимой жизни и проч. Стало не судьба, как выражаются при неудачах наши мужички.

Виноват, и 1000 раз виноват! "Кулака" с надписью к Вам пришлю. Всему виною моя глупейшая рассеянность! Простите!.. - вперед не буду!

Шиллера и Гейне я получил. Черт возьми, как хорошо издание последнего! Ну-с, это, я Вам доложу, капиталъ-ное-с приобретение. Гуляй, Савелич!В. А. Кокорева я уже благодарил и за присланные мне Вами деньги и за недавно полученные мною по почте книги. Передайте, пожалуйста, приложенное при сем письмо И. А. Придорогину; он, конечно, у Вас бывает. Адреса его я не знаю, да и к чему писать особо? Свои люди - сочтемся.

Весь Ваш

И. Никитин.

30. И. А. ПРИДОРОГИНУ

Спасибо, мой друг, за весточку с чужой дальней сторонушки! Желаю Вам всякого блага и жду с нетерпением минуты, когда Вас обниму и расцелую. Здесь все обстоит благополучно; нового ничего. Жаль, что Вы не успеете быть на известной Вам свадьбе: она совершится на днях. Курбатов приедет и будет шафером... Вот Вам и событие. В глуши что не занимает нашего брата! Ваши все здоровы, и Алексей Алексеевич х бодр и весел, курит страшно по-прежнему и слушает чтение тоже по-прежнему. Только мне сироте все нездоровится, ну, да что ж из этого? Век как-нибудь скоротается, а в его итоге все равно будет нуль, кончится ли он так или иначе. Суета сует! Ну-с, жаль, что Ваша тяжба в застое! Черт возьми, какой бы мы сняли с Вами хутор! Хлопочите, мой друг, хлопочите! Но будьте мудры, яко змии... и все будет благо. Николай Степанович 2 хотел писать к Вам о Беранже. Писал ли он? Грех, если Вы не зайдете к Исакову и приедете в Воронеж без парижско-петербургского гостинца. Да храни Вас господь потерять моего Байрона! И взял же его в дорогу, будто станет читать... Знаем Вас, мой милый!

Передайте мой глубочайший поклон Василию Ивановичу Веретенникову и поблагодарите его за внимание к Вашему покорнейшему слуге. Письмо с деньгами я получил уже давно. На почте мне выдали его без затруднения. Еще к Вам просьба, мой милый: возьмите у Николая Ивановича денег (мы с ним сочтемся) и купите для меня, если недорого, в подлиннике Андрея Шенье, непременно, слышите ли? Еще мне хотелось бы купить остальные романы Купера в французском переводе, да сам не знаю: и хочется и колется - жаль денег. Последнее - на Ваше усмотрение. Только примите к сведению, - Купера у меня есть следующие: 1) "Oeil de faucon", 2) "Ontario", 3) "Le dernier des Mohicans", ,) "Les pionniers",

5) "Les lions de mer" 3, прочих нет. Будьте, мой друг, здоровы и, если можно, веселы.

Весь Ваш

И. Никитин.

Воронеж. 1858, окт. 20.

31. Н. И. В ТОРОВ У и И. А. ПРИДОРОГИНУ

Воронеж. 1858, окт. 27.

Мои милые, дорогие друзья, Николай Иванович и Иван Алексеевич!

Ваша доброта приучила меня обращаться к Вам во всех трудных обстоятельствах моей жизни за разрешением моих недоумений. Признаюсь, может быть никогда в такой степени не были мне нужны Ваши советы и Ваше участие, и вот причина, почему я спешу высказать Вам свои задушевные мысли.

На днях были у меня мои добрые знакомые: Н. С. Милошевич, Н. П. Курбатов и М. Ф. Де-Пуле. Разговор, между прочим, зашел о моем положении; придумывали разные средства, как бы мне из него выйти, и остановились на одной мысли, которая была моею любимицей уже несколько лет, именно: бросить торговлю на постоялом дворе, сделаться агентом Общества дешевого издания книг и открыть в Воронеже книжную лавку. Знаю, мои милые, что книжною торговлею я не составлю себе состояния, да и бог с ним! Моя единственная цель, мое; задушевное желание - сбросить с себя домашнюю обузу, отдохнуть от ежеминутного беганья на открытом воздухе в погоду и непогодь, от собственноручного перетаскивания нагруженных разного разностью саней и телег, [ чтобы поместить на дворе побольше извозчиков и уго-: дить им, отдохнуть, наконец, от пошлых полупьяных гостей, звона рюмок, полуночных криков и проч. и проч. , ..Пора бы мне подышать чистым воздухом в кругу порядочных людей! Молодость, здоровье, беззаботное веселье - все убито! Жалеть об утраченном - бесплодно; жаловаться на судьбу - не в моем характере; если я откровенен, - откровенен только с Вами. Хотелось мне дотянуть свой век по возможности тихо и мирно. Грудь слишком наболела и, как прежде, не выносит тяжелого гнета домашних дрязг. Я стал раздражителен, всякая мелочь выводит меня из терпения; правда, я стараюсь сдерживать свой язык, но кровь бросается в голову, туманит глаза или обливает сердце. Повторяю: пора бы мне подышать чистым воздухом! Для этого я вижу одно, средство: открыть книжную лавку. Там я был бы покоен и независим, там окружала бы меня моя родная стихия. Теперь вопрос, - как приступить к делу? Нужны книги, приличное для них помещение и вдобавок в лучшей части города, нужна омеблировка этого помещения и, наконец, нужен приказчик, а денег у меня на все это далеко не хватит. Как ни больно для моего самолюбия, нужда его душит, говорит ему: молчи! Нужда - чудовище, по выражению великого поэта, эта-то нужда заставляет меня искать чужой помощи, хоть бледные щеки и покрываются краской при этой мысли.

Мои знакомые, о которых я Вам говорю и которых Вы знаете, советуют мне обратиться к Василию Александровичу Кокореву *. Что он великодушно-добр, это я испытал на себе, что мне до боли стыдно высказать ему мою нужду, - об этом и говорить нечего; что его сундук - не калифорнский рудник, что он не обязан бросать свое состояние значительными суммами всякому встречному и поперечному, - все это я понимаю, очень хорошо понимаю. Но что же мне делать? Бросить свой угол я не могу, потому что старик мой 2 уже начинает слабеть глазами и... Вы знаете остальное. Притом переселение в другой край для меня невозможно: мой организм привык к родному климату, к правильной жизни, к известной обстановке. Теперь вся надежда на Вас, мои друзья. В Воронеже нет никаких людей, которые подали бы мне руку, хотя бы и могли это сделать. Если Вы любите меня, в чем я не сомневаюсь, если Вам возможно, не компрометируя себя, попросить мне помощи у Василия : Александровича Кокорева, попросите ее у него. Деньги, которые он мне даст, я выплатил бы ему сполна, лишь бы уплата была рассрочена, лишь бы особенные обстоятельства не сделали меня нищим. Мне нужно не менее 1500 руб. серебр. для открытия порядочной книжной лавки. Дрянных книг я не буду покупать, хотя сбыт их и лишит меня некоторой выгоды. Открыв при книжной лавке библиотеку для чтения по дешевой цене, получая все лучшие современные журналы, я мог бы, если не ошибаюсь, действовать на известную часть публики, действовать на молодежь семинарии, проводя в нее все лучшее; по мере моих сил мне хотелось бы заплатить добром за зло этому отупляющему учебному заведению8. Я не мечтатель, мои друзья, и не аферист, я обдумал то, о чем теперь пишу, и, видит бог, мое желание принести хоть каплю пользы в нашей глуши - неизменно. У меня кружится голова при мысли о том, что Вы мне ответите. Нелегко Вам будет, друзья мои, за меня просить, но поймите, легко ли мне говорить об этом, вникните в причины моей назойливости, доселе мне совершенно несвойственной. Василий Иванович Веретенников, надеюсь, с своей стороны замолвит за меня доброе слово. Скажите ему, что я прошу его об этом, что я верю в его горячее сердце. Вы можете, мои друзья, за меня поручиться: вверенных мне денег я не пропью, не промотаю. Мне кажется, Василий Александрович Кокорев не откажет, если Вы употребите за меня Ваше общее ходатайство. Если публика радуется появлению нового журнала с благородным направлением, за что же мне пересекут дорогу, когда я намерен взяться за дело не в видах только своего личного интереса.

Больше я не в состоянии писать и с замиранием сердца жду Вашего ответа. Поскорее: да или нет. Если нет, - видно, мне суждено задохнуться в окружающей меня атмосфере без радостей для себя, без пользы для других. Любящий Вас всею душою

Иван Никитин

.

32. Н. И. В Т О Р О В У

Воронеж. 1858 года, ноября 21

Я опять Вам докучаю, мой добрый Николай Иванович!

Вы пишете, что В. И. Верет[енников] * принял горячее участие в моем предположении устроить книжный магазин. Может быть. Вот уже несколько дней он приехал в Воронеж; я, по совету доктора, не выхожу из комнаты (болезнь, впрочем, незначительная, виноват север...), посылал к В. И. В[еретенникову] своего отца и покорнейше просил приехать ко мне на несколько минут, но... вероятно, он очень занят. Короче: на обещанную помощь нет никакой надежды.

Между тем я не могу расстаться с своим намерением, как единственным исходом из моего положения. Вы напрасно думаете, что я увлекся, что я могу разориться. Я и прежде знал кое-что о ходе книжной торговли в Воронеже, на этих днях узнал о ней более. Я видел собственными глазами годовой- отчет книжной лавки; вот он вкратце: 26 000 руб. сер. выручки, 6000 руб. сер. чистой пользы. Тут надо принять в соображение продажу бумаги, сургуча, карандашей и пр., и пр. Не правда ли, можно браться за дело, даже если я успею в четыре раза менее против приводимых здесь мною цифр? Что эти цифры - не выдумка, в этом я даю Вам мое честное слово; кажется, я никогда Вас не обманывал. Будь я в Петербурге, ей-ей, стал бы на колени перед Василием Александровичем 2 и сказал бы: "Помогите!" Надобно вынесть все, что я вынес, чтобы понять, что иногда колени преклоняются сами собою, если есть надежда на помощь от доброго человека. Больно мне более потому, что предприятие мое - не спекуляция и не вызывает ни в ком сочувствия. Неужели нельзя умолить Василия Александровича? Вдумайтесь, Николай Иванович, в мою жизнь, вспомните мое исхудалое лицо и просите его смело. Я уверен, что слово Ваше будет тепло и не бесплодно. Что я не буду мошенником, - Вы знаете. Скромность в сторону: я составил себе кровавым потом небольшую литературную известность и не захочу пачкать свое имя ради денежных выгод. На меня указывали бы на всех перекрестках. Заем мой я сам сделаю гласным. Вы можете сказать Василию Ивановичу, что тотчас же после его согласия на мою просьбу мое благое предприятие и оказываемая мне помощь будут опубликованы в одной из с.-петербургских газет. Открытием магазина я спешу, потому что в феврале - дворянские выборы, следовательно, торговля должна принять более широкие размеры и я лично сделаюсь известен большей части лучшего уездного общества; это - не безделица. Помогите, Николай Иванович! Ваше ходатайство останется в моей памяти, Ваше имя в моем деле останется чистым. Капитал Василия Александровича не пострадает даже в случае моей смерти. По устройстве магазина я сделаю акт, в котором поручу одному из близких мне людей или передать кому-либо мое заведение, когда меня зароют в могилу, или продать книги с аукционного торга. Как бы ни была дешева продажа последнего рода, собственный мой капитал пополнит недовырученную сумму.

Обществу распространения чтения я еще не имел удовольствия отвечать на его письмо. И что ему сказать? Оно желает, чтобы я передал ему устроенный мною магазин; в том-то и затруднение, что нужно его устроить, а тогда какой же расчет передавать его кому бы то ни было? Еще вопрос, как пойдут дела Общества и когда пойдут? Действий своих оно не открывало. Предприятие это у нас очень ново, а публику Вы знаете: она не бросится на акции "распространения чтения". Устройство одних кабинетов для чтения не подвинет дел Общества. Оно, пожалуй, надеется, что издаваемые им для простого народа книги отвлекут его от кабаков. Подобная мысль может родиться только в голове с.-петербургского жителя. Я, с своей стороны, скажу вот что: надо прежде выучить народ хоть азбуке да катехизису, надо научиться нашим литераторам говорить с народом, для этого нужен огромный талант и родство с народным духом, - тогда и можно рассчитывать, что пахарь возьмется за книгу. Вот теперь выйдет в свет новый журнал: "Народное чтение"; я всею душою сочувствую этому изданию 3, вижу, что оно - результат не спекуляции, а любви к родине, но, признаюсь, успех его считаю сомнительным. Разумеется, нужно помнить о народе, делать для него все благое во имя светлой будущности русской земли, но, покамест, не мешает подумать о бедном чиновнике, купце и мещанине. Если бы даже первый знал все лучшее в русской литературе, - мы сделали бы огромный шаг вперед. В нашей глуши купец и мещанин сплошь и рядом - безграмотны, что же сказать о земледельце.

Письмо, которое я получил от гг. Сеньковского , и Львова 5, не объясняет подробно намерений Общества распространения чтения; поговорите с ними, что и как они думают делать. Если бы Общество устроило на свой собственный капитал книжный магазин в Воронеже, выслало книги, карты, атласы и прочее, по моему назначению, и дало всему этому широкий размер, тогда можно поручиться за успех его предприятия, и я готов трудиться за условленный процент, иначе невозможно. От себя лично я надеюсь более успеть в распродаже книг. Следя за литературой, я знаю, что приготовляется к печати, что именно нужно для нашей провинциальной публики, и заблаговременно буду сноситься с столичными книгопродавцами. Но во всяком случае с Обществом распространения] ч[тения] поговорить не мешает.

Будьте так добры, Николай Иванович, примите участие в моем деле, обратитесь к Василию Александровичу. Н. П. Курбатов, как я и прежде Вам об этом писал, соглашается быть моим компаньоном, на днях он приедет ко мне и будет ожидать Вашего ответа. Ах, если бы сбылось мое предположение, как бы я был счастлив!

Да! чуть не забыл! Мысль Общ[ества] распространения] ч[тения] устроить при магазине нечто вроде кондитерской для привлечения публики - очень хороша, но для этого нужны деньги, и нужно их немало: порядочная прислуга дешево не возьмет, порядочная мебель дешево не продается, а мысль очень хороша. Что делать! известная часть публики похожа на ребенка, которому в одной руке подают лекарство, в другой показывают игрушку. Чтение, с помощью кондитерской, вошло бы в большую моду, - это верно.

Ради бога, не заставьте долго ждать ответа! Я бы подал немедленно купеческий капитал: время дорого. Кстати, узнайте, пожалуйста, зависит ли открытие книжной лавки от местной полиции; мне должно это иметь в виду.

Пожмите крепко руку И. Ал.; и родные его здоровы. Помнит ли он меня? М. Ф. Де-Пуле Вам кланяется и согласен относительно всего, что я пишу здесь по делу о книжной торговле.

Всею душою преданный Вам

* Я. Я.

No. Денег нужно не менее 3000 серебр.

33. В. А. КОКОРЕВУ

[Отрывок]

[1858 г., 12 декабря!

...Я берусь за книжную торговлю не в видах чистой спекуляции. У меня есть другая, более благородная цель: знакомство публики со всеми лучшими произведениями русской и французской литературы, в особенности знакомство молодежи, воспитанников местных учебных заведений... Помощь, которую Вы мне оказываете, - не простое участие, не мимолетное сострадание к тяжелому положению другого лица, нет! - это в высшей степени благотворная, живительная сила, которая обновляет все мое существование. До тех пор я был страдательным нулем в среде моих сограждан; теперь Вы выводите меня на дорогу, где мне представляется возможность честной и полезной деятельности; Вы поднимете меня как гражданина, как человека...

1859

34. Н. И. ВТОРОВУ и И. А. ПРИДОРОГИНУ

1859 г., 2 января. Воронеж.

Поздравляю Вас, мои милые друзья, Николай Иванович и Иван Алексеевич, с Новым годом. Будьте здоровы и счастливы! Да принесет нам этот Новый год мир и внутреннее благо и да пройдут мимо нас тучи, которыми начинает покрываться политический горизонт в Европе 1.

Наконец я отдыхаю. Квартира для моего книжного магазина нанята на Двор[янской] улице, в доме покойного часового мастера Соколова. Помещение просторно и удобно: три комнаты, из которых одну я назначаю для кабинета для чтения, коридор, чулан, кухня и каменный выход. Цена в год - 300 руб. серебр. Правда, сделка моя не совсем надежна: дом покойного Соколова находится в залоге и сего 17 января или перейдет по закладной в распоряжение Вашего прежнего знакомого г. Радван-Володковича, или продастся кому-либо в частные руки, на что уполномочен покойным Соколовым его душеприказчик, хозяин тульского магазина, Василий Федотов Шишлаков, с которым я и вступил теперь в сделку. Впрочем, я думаю, новому владельцу дома, кто бы он ни был, нет расчета отказывать мне в квартире. Разве он захочет прижать меня и увеличить ту сумму, которую теперь я плачу за квартирование, - это, мне кажется, самое большое зло, далее которого он не пойдет. Признаюсь, наем квартиры не мало испортил у меня крови: в продолжение нескольких дней сряду, с рассвета до темной ночи, я рыскал по городу, и все без малейшего успеха. Насилу-то уладил с содержателем тульского магазина. Такая упрямая голова! - затвердил одно: не хочу сдавать квартиры, да и баста! В настоящее время я хлопочу о мебели, окраске комнат, устройстве полок, шкапов для книг и проч., но все это - ничтожный труд в сравнении с приискиванием квартиры.

Предприятие мое до пес plus ultra2 раздражило воронежских книгопродавцев. Гардении думает устроить кабинет для чтения. G этою целию он нанял Кашкина, который, для привлечения публики, будет играть в магазине на фортепьяно, а публике, под мелодические звуки музыки, предстоит неисчерпаемое наслаждение читать и читать. Расчет Гарденина, как видите, верен и ловок. Не плохо и Кашкину: он взял с него 500 руб. сер. в год.

Подписчики на чтение книг, по-видимому, у меня найдутся, хотя числа их я не могу заранее определить. Будьте, Николай Иванович, так добры, скажите Н. П. Курбатову, чтобы он абонировался на вторые экземпляры "Современника" и "Русского вестника". Эти журналы необходимы для моего кабинета для чтения. Потом передайте ему следующее: 1) Во что бы то ни стало постараться взять у кого-либо на комиссию для продажи нот, разумеется более или менее известных композиторов. Этот предмет Н. П. знаком, следовательно, ему нечего давать советов, что именно он должен выбрать. В случае успеха в деле такого рода пусть он примет на себя труд немедленно меня известить, тогда на одной из дверных вывесок я, между прочим, упомяну и о нотах, а заказом вывесок, замечу в скобках, мне медлить нельзя. 2) Так как кабинет для чтения своими голыми стенами напоминает казарму, - купить несколько портретов известных литераторов порядочного размера и хорошей работы. 3) Взять несколько экземпляров "Чтения для взрослых детей", изд. Солдатенкова и Щепкина, и вообще не упускать из виду никакой новой порядочной книги. ,) Сколько возможно позаботиться о скорейшем окончании дел в Петербурге и Москве, потому что квартира готова и помещики начинают появляться в Воронеже на дворянские выборы. Наконец, 5) что он придумает и сочтет нужным купить, пусть покупает, лишь бы купленные вещи подавали верную надежду на сбыт.

Новый год я встретил у М. Ф. Де-Пуле вместе с Н. С. 3. ..Пошлет ли мне бог счастье! Я так долго мучился! И теперь, сказать правду, мне не очень весело: тут по своему делу мечешься, как угорелый, до поздней ночи, а в доме между тем неумолкаемый крик и шум, на дворе - песни извозчиков, в кухне - перебранка дворников (,кухаркой, в амбаре - воровство овса, и все это требует моего надзора и разбирательства, минуты не дает мне покою! Вот уже целый месяц я не прочитал за недосугом ни одной строчки, черт знает что такое!..

"Кулака", мой милый Николай Иванович, нечего мне оставлять про запас. Слава богу, что Василий Александрович , так добр и великодушен. Пусть он печатает все, исключая дряни, на которую я укажу. Иначе книга по своей тонине должна будет продаваться за ничтожную цену, следовательно, вырученная за издание сумма не покроет моего долга, а платить наличными, выручаемыми за продажу книг в Воронеже, деньгами значит обнажать магазин. Последнее чересчур неловко и нерасчетливо. Мои знакомые в этом отношении совершенно со мною согласны, не восставайте и Вы на меня, мои милые друзья, Николай Иванович и Иван Алексеевич.

Вчера я имел несчастие узнать печальную новость об удалении фон Крузе с поприща его благотворной деятельности 5. Грустно! Наша литература понесет в его лице огромную потерю.

У нас нет ничего нового. Семейство Ив. Ал. посылает ему поклоны. Я, с своей стороны, его обнимаю от всей души.

Сию минуту я узнал от достоверного человека, что Гарденин выписывает большой запас французских книг; поэтому Н. Пав. нужно будет крепко позаботиться о достаточном объеме этого отдела моего книжного магазина и обратить особенное внимание на его строгий выбор.

В заключение письма позвольте мне, мой милый Николай Иванович, обратиться к Вам с одним вопросом: неужели Вы сердиты на меня за что-нибудь по поводу распродажи мною Ваших вещей? Я не знаю даже, получили ли Вы мое письмо, при котором был приложен подробный счет всего мною проданного. Пожалуйста, выведите меня из недоумения.

Весь Ваш

И. Никитин.

No. Слышно о новом издании стихотворений Губера 6. Скажите об этом Ник. Пав. Пусть он возьмет его в нескольких экземплярах; старых не нужно. Да, простите меня за бестолковость письма: пишу и толкую с столяром и извозчиками.

35. Н. И. В TOP OB У

1859 года, января 5. Воронеж.

Письма мои, мой милый Николай Иванович, летят к Вам одно вслед за другим. Вот что значит сделаться коммерческим человеком! Сидень поднимается на ноги, немой отверзает уста. Говоря откровенно, мне досадно на самого себя за то, что я вечно адресуюсь к Вам с поручениями, просьбами и т. подоб. Но как быть? - нужда! Вот и теперь та же история: примите на себя труд прилагаемую здесь записку передать Н. П. Курбатову 1, если он в Петербурге; если же нет и Вы между тем знаете его адрес в Москве, отправьте эту записку в виде письма в Москву. Я счел нужным прибавить несколько дополнительных замечаний в отношении моего книжного дела. Нового ничего у нас нет, да и распространяться о чем-либо некогда: спешу на почту, досыта наговорившись с красильщиками и штукатурами. И. А. мой глубокий поклон. Письмо его к Н. С. я передал.

Всею душою любящий Вас

И. Никитин.

36. Н. И. ВТОРОВУ

1859, 19 января. Воронеж.

Вспоминая начало моего знакомства с Вами, мой малый Николай Иванович, вспоминая нашу близкую взаимную связь, которая с течением времени росла и крепла, - я невольно опускаю голову. Так много, так много, мой сердечный, мой бесценный друг1, Вы для меня сделали! Сколько испытал я наслаждения в малом кружке Вашего семейства! Сколько провел я в нем счастливых минут! Вас окружает какая-то особенная, благодетельная атмосфера: всякий, кто в нее входит, непременно облагораживается, очеловечивается, поднимается в собственных глазах. Видит бог, я не лгу, не думаю льстить Вашему самолюбию. Нет! Я не могу молчать, я не хочу душить в самом себе чувство благодарности к Вам, мой друг, к Вам, любящая душа, к Вам, милое существо, готовое служить своим ближним до самопожертвования! Итак, не отвергайте моей благодарности! Она - не красноречива, но

чиста и прямодушна. Доказательство ее чистоты эти слезы, которые текут по моим щекам и которые я не хочу отирать... О, если б Вы в это мгновение были подле меня, - как бы крепко, как бы крепко я Вас обнял!

Ив. Ал.1 извещает меня, что Вам угодно было принять на себя хлопоты по изданию моих стихотворений. Господи! да как же, наконец, Вас достает? Откуда Вы берете и время и силы для своего бесконечного труда? Но - я молчу, молчу: Вы не любите, когда в глаза говорят Вам правду о Вашем уме и сердце; собирать дань похвал не в Вашем характере.

Я немедленно возьмусь за пересмотр своих старых и новых стихотворений и, без сомнения, в первой моей книжке многое исключу. Ради Христа, не восставайте против моего желания! Зачем же я буду печатать дрянь? Для числа? - Это было бы глупо.

К Курбатову я не пишу ничего: он, наверное, уже выехал теперь из Вашей северной столицы в Москву. Как я рад, что Вы познакомили его с г. Сеньковским. Успеет ли Н. Павл. взять в Москве на комиссию обои? Об этом я прошу его хлопотать, насколько хватит у него ума и ловкости: обои были бы значительной поддержкой моего книжного предприятия.

Весь Ваш

И. Никитин.

37. Н. И. ВТОРОВУ

1859 г., февр. 20.

Мой милый друг, Николай Иванович.

Хоть я и лежу в постели и чувствую, что у меня слишком мало сил для того, чтобы писать, но все же мне хочется перекинуться с Вами словом. О себе я не стану говорить ничего: болен и болен, - что ж такое? Бог милостив, может быть и выздоровею. В эту минуту, лучше сказать в эти последние дни, у меня много накопилось неотрадных дум по поводу открытия моего книжного магазина, и этими думами я хочу с Вами поделиться.

Н. П. Курбатов ! приехал в Воронеж 15 числа вечером, выпил у меня два стакана чаю и немедленно отрра-вился к какому-то родственнику, где и пробыл до пол!очи.

На другой день встал в 11 час. утра, тоже напился чаю, сказал мне кое-что о том, как он покупал книги, каких ему хлопот и трудов все это стоило, и снова отправился к своему родственнику, у которого уже окончательно поселился и живет доселе. Вот два дня сряду я не видал в глаза своего помощника по книжной торговле. Книги между тем пришли (из С.-Петербурга) третьего дня, и Курбатов устанавливает их на полки, но дело делается до такой степени медленно, что на меня находит невыносимая тоска. В довершение удовольствия я узнал, что французских книг куплено на сумму около 1200 руб. сер. Сердце облилось у меня кровью от этой новости! Боже мой! Да куда же девать в Воронеже такую пропать книг? Кому их здесь продавать? Ведь у нас заранее было условлено сделать из французской литературы экстракт, взять только одно лучшее и новейшее, на это было предположено израсходовать до 700 руб., никак не более. И вот набрана всякая дрянь, пошлейшие переводы с латинского, греческого, и пр., и пр. Что мне делать - не знаю. Иван Алексеевич говорит, что Вы, мой друг, еще прежде меня увидели нелепость, сделанную Курбатовым, и взяли с Исакова расписку, чтобы он известное число книг принял от меня обратно. Если это так, - я, немедленно по своем выздоровлении, сделаю выбор и все, что найду для себя ненужным, отправлю в С.-Петербург. И не стыдно ли было г. Исакову подрезать меня на первом шагу! У нас самые мелкие торгаши, какие-нибудь шорники, лошадники и проч., народ - выжига, и те помогают своему брату в то время, когда он в первый раз начинает торговую деятельность, и те говорят: "Ну, пусть он оперится, дай бог ему, надо ему помочь..." Заметьте, - торгаши, а на книгопродавца мы привыкли смотреть как на человека более или менее образованного и порядочного. Где ж тут совесть? Где тут смысл?.. О Курбатове я не говорю ни слова; его обманывали, как малого ребенка, напр., извозчику на , лошади из Москвы до Воронежа он передал более 60 руб. ассиг. ..Это - ужас! Тем более досадно, что я до мельчайших подробностей дал Н. Пав. совет, как и где нанимать извозчиков и по какой цене. Потом он выписал газеты, которые го- дятся в печку, купил "Морской сборник"2, последняя штука даже и не смешит, до того она нелепа. Да мало ли что! Обо всем этом мне говорят добрые люди, сам я еще не видал, сколько добра привезено на счет моего кармана. Вообще дело с Курбатовым у меня, кажется, расклеится, почему - поговорю подробнее в другой раз. Еще я слышал, будто бы он сказал одному из своих знакомых, что половину счета издержек, сделанных им в дороге, он потерял. Как Вам это покажется?.. Встает г. Курбатов в 10 или 11 часов и является в магазин, что называется, не спеша. Когда будет открыт магазин - не знаю. Книг русских очень мало, недостает многих капитальных произведений, а некоторые взяты в самом ничтожном числе экземпляров. Учебников вовсе нет. Если Вы позволите, мой друг, я бы прислал Вам деньги, на которые Вы купите нужные для меня книги. Будьте так добры, отвечайте мне с первою почтою. Г-на Сеньковского поблагодарите за участие, принятое им в моем деле. Я на этот раз не пишу к нему, с одной стороны, потому, что не успел узнать от Курбатова его адрес, а с другой, и потому, что чрезвычайно устал. Все знакомые Вам кланяются. Добрые Н. С. и И. А.3 помогают Курбатову убирать мой магазин и погоняют его, сколько возможно; жаль, что малый попался неподатливый и неповоротливый. Боже мой, боже мой! неужели Курбатову суждено кончить свой [век], как кончает у нас большая часть: жить в деревне, говорить о правде, гласности, прогрессе и наедать живот? Грустно!

Весь Ваш

И. Никитин

.

38. Н. И. ВТОРОВУ

1859 г., февр. 27. Воронеж.

Наконец, мой милый друг, Николай Иванович, я поднялся с постели, но до того слаб, что едва-едва могу говорить: так и захватывает дыхание. В своем книжном магазине я был уже два раза. Книжная торговля идет покамест недурно, принимая в соображение время года, и если пойдет так же далее, я хоть не заживу богачом, но, кажется, буду сыт, одет и обут, - больше для меня и не нужно. Принести какую-нибудь, хоть малейшую, пользу читающей публике - вот мое задушевное желание. Подписчиков на чтение книг и журналов набралось уже 30 чел., большею частию годовые. Журналы берут нарасхват, так что нет возможности удовлетворить требование читателей. Будьте так добры, мой друг, передайте прилагаемые при этом письме деньги г. Сеньковскому и попросите его, чтобы он высылал мне за них "Отечественные записки". Первые нумера этого журнала, ради бога, пусть вышлет с первою почтою: очень нужны! Высылкою февральских книг прочих журналов он что-то замедлил, между тем обещался отправлять их ко мне с возможною скоростию.

Простите, что я Вас беспокою, заставляю ходить на почту за моими деньгами; знаю, как дорого для Вас время, но что делать! - нужда, кровная нужда. Я не адресовался прямо к г. Сеньковскому потому, что Курбатов говорит, будто бы он ужасно рассеян и забывчив и может долго не выслать мне журналов. Не знаю, правда ли это?

Дел у меня теперь - тьма-тьмущая. Знакомлюсь с ценами книг, бумаги, и проч., и проч. Но книги расставлены в магазине решительно без всякой системы; придется все перебирать, иначе сам шут не отыщет скоро того, что нужно, а я между тем шатаюсь от слабости, беда и полно!..

Из Академии календарей, если можно, пожалуйста, не берите, так как время на их требование уже прошло, следовательно, придется их все возвращать назад, а это было бы неловко. В выборе прочих книг я полагаюсь на Вас, о чем я уже Вам и писал.

С этою же почтою и посылаю в Москву деньги к Са-лаеву г и прошу его выслать мне книг; некоторые книги уже распроданы, но французские идут плоховато. Известное из них число я отправлю к г. Исакову тотчас же, как буду в состоянии их разобрать. Детских книг Николай Павлович 2 набрал такую пропасть, что и в 10 лет их не распродашь, ну, да все слава богу!.. Прощайте, мой друг!

Весь Ваш

Иван Никитин.

NB. Будьте так добры, попросите г. Исакова выслать мне по почте следующие книги:

1) "Le Culte domestique pour tous les jours de l'annee" par Napoleon Roussel; 3

2) "Pensees de Pascal" ,.

Да пусть он поторопится высылкою стихотворений Пушкина.

Сейчас явился у нас с Курбатовым новый расчет. Вместо 16 руб. серебр., как я предполагал, я посылаю Вам 250 руб. серебр. К Сеньковскому я пошлю с следующей почтой каталог нужных мне книг; Вы будете выдавать ему деньги, там уж, как хотите.

39. Н. И. ВТОРОВУ

1859 г., марта 6. Воронеж.

Мой милый друг, Николай Иванович.

Подписчики на чтение книг у меня растут как грибы; теперь уже набралось их до ,3 ч., немудрено, что наберется до 60 или 70 ч. - Ужас, да и полно! Ежедневно слышишь одну и ту же фразу: "Давайте журналов! давайте журналов!" А где мне их взять? Я уже просил (не помню, г. Сеньковского х или Вас, с тем чтобы Вы ему передали) выслать мне еще 1 экзем, "Русского слова" 2 с приложениями, обещанными редакциею, и 1 экзем. "Отечественных записок". Независимо от этого тотчас же по получении сего моего послания прошу Вас, мой добрый друг, выдать г. Сеньковскому деньги и попросить его, чтобы он выслал мне еще 1 экземпляр "Отечеств, записок", 1 экземпляр "Современника" и 1 экземпляр "Русского вестника" по удешевлений цене (г. Сеньковский, как известно, сбавляет с номинальной цены журнала наполовину по прочтении его в С.-Петербурге). Таким образом, говоря яснее, я должен получить от г. Сеньковского за деньги, которые Вы ему выдадите, следующие журналы: 2 экз. "Отечеств, записок", 1 экз. "Современника", 1 экз. "Русского слова", и, наконец, 1 экз. "Русского вестника" 3 по удешевленной цене. Настойте, ради бога, чтобы он первые нумера всех этих журналов прислал мне с первою почтой, иначе гг. читатели осрамят меня в городе.

Кроме этого, я прилагаю здесь два списка необходимых для меня книг; по одному, если найдете свободное время, Вы купите книги сами, другой передадите г. Сеньковскому, как добавление к посланному ему мною прежде. Если же у Вас нет свободного времени, сделайте милость, мой добрейший Николай Иванович, не стесняйте себя и передайте оба списка г. Сеньковскому. Он уже посвятил себя на труд приобретения всякого рода книг, ну и пусть трудится, а что ему следует за его хло- J поты, я с величайшим удовольствием заплачу, лишь бы он заботился по возможности о моих выгодах.

Отправляясь по моим книжным делам, пожалуйста, мой друг, берите извозчика; в противном случае Вы поставите меня в необходимость ничего Вам не поручать. Я слышал, каково легко разгуливать по Петербургу пешком. И много ли для меня составит расход на извозчика? Все вздор!

Если денег, которые я Вам послал, окажется недостаточно на приобретение всех необходимых для меня журналов и книг, будьте так добры, употребите свои, конечно, если их имеете. При этом письме я мог бы послать Вам 100 руб., но по мелочам посылать совестно: это значило бы заставлять Вас то и дело отправляться на почту, ждать там, тесниться, терять время, и прочее и прочее. Как скоро соберется поболее выручки, я немедленно ее к Вам отправлю.

Теперь поговорю о Пушкине: его нужно взять 20 экзем, (о чем, кажется, я Вам уже писал), взять тотчас по выходе его из типографии и отправить в Москву по адресу, известному Вам из моего прежнего письма (впрочем, я напишу его снова: В Москву. Книгопродавцу Салаеву для передачи в Воронеж книгопродавцу Никитину). Если Пушкина я получу в Воронеже первый из книгопродавцев, - он будет раскуплен нарасхват. Что касается полного собрания сочинений Писемского, пересылкою его чрез Москву в Воронеж нужно будет распорядиться точно таким же образом: чуть он появится в свет, взять 15 экз. и препроводить их в богоспасаемый город Воронеж.

В заключение моего письма осмеливаюсь, мой бесценный друг, сделать Вам еще одно поручение: возьмите у Бернарда ноты, означенные в приложенном здесь списке, и попросите его переслать их ко мне непременно с первою почтою. Все эти ноты чрезвычайно нужны, и некоторые из них выписываются по поручению m-me Синельниковой. Далее: (как скоро) если выйдет "Грамматика" Буслаева, - взять ее 15 экземпл.

Боже мой! Сколько я заставляю трудиться! Уверяю честью, - невольно краснею... Извозчика, мой друг, ради Христа, берите на мой счет извозчика, или передайте все мои поручения Сеньковскому, если Вам недосуг. Вы знаете мой характер: я буду мучиться, заставляя рыскать туда и сюда любимого мною человека.

Весь Ваш

И. Никитин.

40. Н. И. В Т О Р О В У

Мой бесценный друг, Николай Иванович.

Препровождаю к Вам новый список книг, которые Вы примете на себя труд приобрести и присоединить к прочим. Без сомнения, все, что я поручил купить Вам и Н. А. Сеньковскому, в Москву еще не отослано, и это очень хорошо: лучше все книги отправить разом, для того чтобы книгопродавец Салаев избежал затруднения пересылать мне ящики и ящички порознь. Ради бога, поторопите Сепьковского поскорее окончить покупку всего, о чем я его просил (а купить непременно нужно все: в списке Вашем и в списке Сеньковского много книг, которые назначаются для Воронежской юнкерской школы, и ее библиотекарь потребует от меня, как от комиссионера этой школы, точного исполнения его поручений; остальные необходимы для меня). Не предлагать же мне гг. покупателям полюбоваться на изобилие красующихся в моем магазине французских книг, когда им нужно совершенно другое. У меня кружится голова от соображений, как бы поскорее пополнить свой магазин: просто - стыд перед покупателями! Спросят: "Дайте такую-то книгу", - отвечаешь: "Продана". А какое тут продана, откуда бы она взялась? Соврешь, да и покраснеешь. Впрочем, все слава богу. Я много книг выцисываю от Салаева (на наличные деньги), несколько от Щепкина, да еще большое спасибо Смирдину: вчера я получил от него письмо, в котором он извещает меня, что посылает мне книг и картин (последних немного) на комиссию на сумму 380 руб. сер. Все это Смирдин сделал без всякой с моей стороны пользы; я от души ему благодарен. Наверное, к святой неделе магазин мой будет в полном составе, так что я отдохну и успокоюсь.

Здоровье мое все еще плохо: чуть-чуть брожу, а дела по горло. Курбатов ужасно вял; книги в магазине до сих пор не приведены в порядок; сам шут не отыщет, что нужно. Я постараюсь разойтись с ним миролюбиво, но до этого еще далеко, надо прежде, чтобы я выздоровел. Теперь остается молчать - и только.

Письмо Ваше я получил. Благодарю Вас за Вашу ко мне любовь. Дорого бы я дал, чтобы перемолвиться с Вами словом, насмотреться на Ваше милое, доброе лицо. Где это золотое время, когда, бывало, при закате солнца мы бродим с Вами по полям, говорим о том, что облагораживает душу; между тем в синеве звучит над нами веселая песня жаворонка, тучки горят в огне, поле застилается туманом, рожь засыпает, и запах созревающего колоса разливается в свежем вечернем воздухе... Невозвратное время! Теперь уже не с кем побродить мне по полям.

Простите, что я разболтался, а ведь минуты нет свободной, в голове и пятое, как говорится, и десятое.

Весь Ваш

И. Никитин.

No. Н. П. Курбатов крепко меня уверяет, что Н. А. Сеньковский чрезвычайно медлен и рассеян, и советует мне войти в сношение с Овсянниковым (книгопродавцем), который будто бы изъявил желание приобретать для меня книги по дешевой цене; если то и другое - справедливо, - с Овсянниковым не мешало бы переговорить и условиться. Между тем я был бы его покупателем.

1859 г., марта 9. Воронеж.

41. Н. И. ВТОРОВУ

3 апреля 1859. Воронеж.

Ваше письмо, мой друг, от 23 марта я имел удовольствие получить. (Вообще Ваши письма получаются мною исправно.) Но как Вы находите время отвечать мне, - я, ей-ей, Вам удивляюсь, ведь у Вас столько дела! Все Вас осаждают - кто за справкой, кто за чем, и все-таки Вас достает... Молчу, молчу, не сердитесь: я знаю, что Вы не любите этой темы.

Ваши поручения немедленно мною переданы гг. Владимирову, Зиновьеву 1 и Фалькенштейну, последнему чрез Зиновьева. Все, разумеется, Вас благодарят и пр.

Теперь я снова запою о себе. Вот что значит эгоизм!

Приказчик мне нужен, мой друг, Николай Иванович, непременно. С Курбатовым хотя я ничего еще не говорил, но он уже сообщил одному из моих знакомых, что намерен со мною расстаться. Это намерение, между прочим, видно уже и из того, что он почти не занимается ничем в магазине днем, а вечера проводит у родных или... вследствие чего каталоги русских и французских книг у меня доселе не составлены, что очень дурно. Само собою я был бы очень рад, если бы плата приказчику была, но возможности, умеренная, сходная для меня по моему небольшому торговому обороту, но в Петербурге, я думаю, воображают Воронеж такою глушью, где живут одни волки да медведи; кто согласится отправиться в такую даль за умеренную плату? Хорошо, если бы г. Сеньковский нашел умного и расторопного человека из молодежи; в высшей степени был бы я ему благодарен! Но поведение, поведение - вот статья, которую необходимо принять в соображение. Я сам живу скромно, просто, без барских замашек и того же буду требовать от своего приказчика. Если он будет добр, - я смею ручаться, - меня полюбит.

Сделав несколько новых поручений г. Сеньковскому, я вижу, что той суммы, которую я Вам послал, недостанет; если Вам можно уделить мне часть из своих денег, - уделите, а нет - пусть Сеньковский отсрочит покупку гриф[ельных] досок, ножей и пр. Эта мелочь мне нужна не к спеху. На будущее время я буду адресовать свои деньги прямо уже к Николаю Алексеевичу; 2 он, как видно, - отличный малый, хотя и купил мне ноты куда не выгодно.

Мысль Ваша, мой друг, о высылке мне разных новостей по части книжной превосходна. Но смело можно брать только одни литературные произведения; в их выборе я совершенно полагаюсь на Вас; но произвед[ения! нелитературные покупать только те, которые могут быть названы капитальными, иначе как раз убьешь деньги и останешься с хламом. Портреты литераторов в особенности должны быть присылаемы заранее (я разумею изд. Мюнстера); брать их можно в 2-х или 3-х экз., смотря по тому, с каких лиц сняты эти портреты. Напр., выпуск III - просто прелесть по выбору.

Торговля моя идет уж чересчур тихо, может быть потому, что у нас в настоящее время пресквернейшая погода. Ну, да ничего! все слава богу! Знаете ли, мой друг, в первые дни, когда я, едва держащийся на ногах, стал являться в свой книжный магазин, меня неотступно преследовала одна мысль: "Вот ты был дворник, жил в грязи, слушал брань извозчиков; теперь ты хозяин порядочного магазина, всегда в кругу порядочных людей", - и много, много приходило мне тогда на ум, как приходит и в эту минуту (я пишу в магазине), и хочется мне плакать, да, мой друг, плакать и молиться... О, зачем я не могу Вас обнять, мое бесценное сокровище? Да будет благословен тот день, когда я в первый раз Вас встретил, да будут благословенны все часы, которые я провел в Вашем милом семействе.

Весь Ваш

И. Никитин.

N3. Нет ли слухов о ::сем комиссионерстве в Академии?

42. Н. И. ВТОРОВУ

Христос воскресе, мой милый друг, Николай Иванович.

Поздравляю Вас с праздником, крепко обнимаю и целую.

На этот раз я имею сообщить Вам приятную новость: с Курбатовым, наконец, я развязался; все обошлось прекрасно - тихо и мирно, без всяких вспышек с моей стороны и без всяких сильных возражений со стороны Н. П.1. Я объяснил ему, что невозможно учесть годовую прибыль от продажи книг и проч., след., условие нашего товарищества - мечта, неприложимая к делу. Затем сказал ему, не угодно ли поступить ко мне приказчиком, Курбатов отвечал: "Очень рад" - и объявил годовое жалованье в ,80 руб. серебр. Я, разумеется, не мог согласиться на такое огромное жалованье, - и мы разошлись. С той поры на душе у меня легче, и сон мой покойнее. Курбатов добрый и честный человек, в этом нет ни малейшего сомнения, но характеры наши, наши взгляды на то, как нужно себя держать, когда обедать, отпирать и запирать магазин и проч. и проч., совершенно противоположны. Курбатов не может одеться без лакея, тем более пообедать или напиться чаю, а я человек невзыскательный: подаст мне кухарка на стол, что нужно, - хорошо; нет - я и сам все приготовлю. Да признаться, таким двум молодцам (купеческое выражение), как я и Н. П., решительно нечего делать в магазине: книжная торговля идет чрезвычайно вяло, иногда в день выручается 3 руб., иногда 5 руб. Один я все-таки не робею: и буду сыт и обут, я привык жить скромно, но платить огромное жалованье я не в состоянии. Хорошо, мой друг, если бы Вы нашли мне помощника в С.Петербурге рублей за 200 в год или с чем-нибудь. Этот помощник нужен мне только для того, чтобы я мог иногда отдохнуть или поехать за город подышать чистым воздухом - не более: ежедневно сидеть с утра до ночи в магазине - и скучно и вредно для моего здоровья.

Н. А. Сеньковский не совсем аккуратно исполняет мои поручения: некоторые из назначенных мною книг он, вероятно по рассеянности, не купил, что видно из присланного мне им счета и за что, как комиссионер Вор[онежской] юнкерской школы, я получил жесточайший выговор. Между тем я знаю, что книги эти всюду легко найти, и теперь я послал за ними в Москву к Са-лаеву, прося его выслать их мне по почте. Далее: Сеньковский решительно позабыл столько выгодную для меня толкучку, что также видно из его счета. Нельзя ли ему как-нибудь об этом намекнуть? А главное, для чего он присылает мне книги, о которых я его не прошу? Например, он пишет мне, что купил для меня соч.: "Молочные коровы", - черт знает что такое! Ведь я - не фермер; разве пойдут подобные книги в Воронеже? и пусть бы они были 5 кол. за экз., а то...

У меня к Вам, мой милый друг, покорнейшая просьба: купите для меня разных мелочей, как-то: портфелей, которые содержали бы в себе прибор для дамского письма, ну-с, еще - еще я и сам не знаю чего, т. е. не вижу вещей, не знаю их названий, но повторяю, что мне нужно все, что относится, хотя сколько-нибудь, к письменным принадлежностям, что бросается в глаза, что по своей невысокой цене может иметь хороший сбыт. Ради бога, мой друг, выберите подобные вещи по своему усмотрению. Я полагаюсь на Вас безусловно. Торговля одними книгами - дело невыгодное. У Вас прекрасный вкус, стало быть, Вы не ошибетесь. Сделайте милость, исполните мою просьбу...

Весь Ваш

И. Никитин. 13 апреля 1859 г., Воронеж.

43. Н. И. В ТОРОВ У

Воронеж, 1859 г., мая 8.

Что это об Вас, мой милый друг, Николай Иванович, нет ни слуху ни духу? Здоровы ли Вы и Ваше семейство? Я и Придорогин ежедневно ломаем головы, стараясь объяснить Ваше молчание. Если у вас пропасть дела, - это еще не беда, и я покоен... Сохрани Вас бог от всего дурного.

Новостей у нас нет, впрочем разве одна: М. Ф. Де-Пуле получил Станислава на шею. На днях я имел честь представляться начальнику губер[нии], который принял меня очень деликатно и радушно1. Мои торговые делишки идут так себе, недурно, но здоровье - вот Вам доказательство - мой почерк: верите ли, едва хожу, едва владею руками. Если настанет тепло и не поможет мне купанье, тогда останется одно - умереть. Воля Ваша, стихотворений своих поправлять я теперь не в состоянии, так печатать не могу; напишу к В. А. Кокореву об этом, пусть он, ради Христа, меня извинит и простит и даст время на месяц или на два для обработки моей стихотворной мелочи.

Г-ну Сеньковскому я послал недавно 250 руб. на покупку разных разностей; посоветуйте ему, какие нужно выбрать географические карты, имея в виду учеников гимназии. Еще поручил я ему купить портфелей; сумеет ии он их выбрать? Беда покупать вещи за глаза, - таково мое положение.

Что же Вы, мой друг, не напишете мне, сколько я Вам должен? Я поспешил бы расплатиться. Пожалуйста, напишите.

Весь Ваш

И. Никитин.

44 Н. И. В Т О Р О В У

Мой милый друг, Николай Иванович.

Несмотря на свои беспрерывные служебные занятия, Вы не оставили без внимания моей просьбы относительно перемены посланных мною к г. Исакову книг. Приношу

Вам сердечную благодарность за Ваше неизменное ко мне расположение, за Ваше искреннее участие в успехе нового для меня книжного дела. Если бы была возможность, с какою радостию я отправился бы теперь в Петербург и как бы горячо и крепко обнял Вас при свидании! Но, к несчастию, желание это решительно для меня неосуществимо: едва я начал оправляться от одной болезни - простуды, явилась другая - скорбут. Ноги мои распухли, покрылись красно-синими пятнами и окончательно отказываются мне служить. Словом, повторяется та же история, которая была со мною назад тому три года. Впрочем, я не теряю присутствия духа и не бросаю дела, проводя целые дни в своем книжном магазине. Там у меня есть отдельная комната, где я постоянно читаю, лежа на диване. Если является покупатель, мне дают тотчас об этом знать, и я, прихрамывая и морщась от боли, выхожу к нему, и, как могу и умею, удовлетворяю его требование. Доктора единогласно советуют мне пользоваться чистым воздухом, прогулками в поле и в лесу. С своей стороны, я вполне понимаю, как было бы хорошо для меня пожить некоторое время без забот и занятий, но обстоятельства сложились так, что мне остается отказаться от подобной жизни или насладиться ею в самой ничтожной мере. Причина этому - необходимость моего присутствия в моем книжном магазине. Приказчик, рекомендованный мне г. Сень-ковским, уже недели две с половиною приступил к отправлению своей должности. Действительно, он чрезвычайно учтив и скромен, о чем г. Сеньковский извещал меня заранее, но, увы! ведь этого мало для того, чтобы я мог отдохнуть, предоставив ему полную свободу действий по части книжной торговли. Чиадров не только не знает русской литературы в полнейшем смысле этого слова, - он не знает даже правописания, которое доходит у него до последней степени нелепого. Что касается французского языка, - вот образчик его сведений: на днях известный журнал, отданный для чтения одному из моих подписчиков, он отметил в книге и в билете подписчика таким образом: реву де монд...; - это, изволите видеть, выходит: "Revue des deux Mondes". Co стороны эта история только смешна, а меня она заставляет краснеть. Книжный магазин - не дегтярная лавка, где всякая нелепость прощается продавцу потому, что он не более, как дегтярь, и только. Вчера, при М. Ф. Де-Пуле,

Чиадров вдруг ни с того ни с сего заговорил об одной статье, напечатанной в "Русском дневнике" и Написанной одним из воронежских жителей. "Я, - [заметил] сказал он с насмешкой, - я не понимаю, почему подписчики наши так сильно добиваются прочитать эту статью? Написана она незавидно; сказать без самохвальства, я написал бы лучше..." - "Разве Вы пишете?" - возразил Де-Пуле. "Как же, я недавно отдал в редакцию "Современника" статью о крестьянском вопросе, да вот до сих пор что-то нет о ней слуху..." Вы знаете Де-Пуле - человека необыкновенной доброты и деликатности, но и он не удержался и отвечал звонким смехом на простодушный рассказ моего приказчика. Короче: мальчик, который служит у меня два месяца и которым в эти два месяца я руководил, смыслит далеко более Чиадрова в книжной торговле. Понятно, что г. Сеньковский был последним доволен: в его "Библиотеке для чтения" все книги занумерованы, Чиадрову оставалось только взглянуть на нумер и подать подписчику требуемую им книгу. При строгом порядке такого рода, кажется, может действовать машина вместо человека, и тогда едва ли будет какое-либо упущение, но в книжном магазине дело другое. Здесь машина уже не годится, потому что, рад не рад, иногда приходится говорить с покупателем о том или другом авторе известных произведений и произносить о них свое мнение более или менее верно. Но в особенности мучит меня отдача в чтение французских книг. Только выйдешь за дверь магазина и сделаешь несколько шагов по улице, смотришь, бежит мальчик: "И. С, пожалуйте в магазин". - "Зачем?" - "Прислали за французскими книгами". Разумеется, и пойдешь назад, и кончена едва начатая прогулка. Вот Вам и вдыхай чистый воздух! Впрочем, все ничего, все слава богу! Главное - я в своей стихии и не слышу домашнего крику, не вижу отвратительных дрязг, - и это уже для меня счастье, за которое я благословляю и буду благословлять Василия Александровича.

Извините, мой друг, за длинное письмо. В заключение прошу Вас, если еще не отправлены ко мне книги г. Исакова, купить следующее:

2 экземпляра карты Европы, на французском языке, послед, издания;

2 - карты России, тоже послед, издания, в небольшом размере;

1 - карту России в большом размере с обозначением всех почтовых дорог.

Весь Ваш

И. Никитин.

Воронеж, 1859 г., 22 июня.

N3. О покупке карт прошу Вас, потому что Вы очень хорошо знаете по этой части. Пишу не для фразы.

45. Н. И. ВТОРОВУ

Возобновляя в памяти прошлую мою жизнь, так богатую разнообразною горечью, и всматриваясь во Bee* окружающее меня в настоящее время, - и там и тут я нахожу для себя мало утешительных явлений. Впрочем, я не хочу повторять старой, плачевной песни о том, как мне жилось прежде и как живется теперь: на Вас она навела бы тяжелую скуку, на меня - невыносимую тоску. Назад тому несколько лет счастливый случай свел меня с несколькими личностями, которые имели благодетельное влияние на развитие моей нравственной стороны, - вот о них-то я хочу сказать два-три слова. Эти дорогие для меня люди были: Вы, мой друг, Николай Иванович, Нордштейн, Придорогин и Де-Пуле. Но никто из этого небольшого кружка не мог узнать меня настолько, насколько должны бы узнать меня Вы, потому что я вполне раскрывал перед Вами одним мою душу и в радости, горе Вам одному высказывал мои сокровеннейшие мысли, по которым, без всякого затруднения, Вы могли судить о светлых и темных сторонах моего характера. К сожалению, оказывается, что и Вы знаете меня недостаточно. Доказательство - Ваше письмо1, которое глубоко меня опечалило и задело за живое.

Я не смею отрицать, что дикий образ моего воспитания и отвратительная обстановка моих детских лет, может быть, явственно положили на меня свое темное клеймо, что много привилось ко мне дурного, что это привитие испортило до известной степени мой характер и не дало, как бы следовало, выработаться во мне всему благому и разумно-человеческому. Что ж делать? Как бы то ни было, все-таки приговор Ваш надо мною слишком строг и едва ли не ошибочен.

Вы ставите меня в разряд торгашей, которые, ради приобретения лишнего рубля, не задумываются пожертвовать своею совестью и честью. Неужели, мой друг, я упал так низко в Ваших глазах? Неужели так скоро я сделался мерзавцем из порядочного человека? (Если бы во мнэ не было признаков порядочного человека, я уверен, Вы не сошлись бы со мною близко.) Грустное превращение! Вот к чему привело меня открытие книжного магазина! Итак, мои слова: - пора мне удалиться и отдохнуть от сцен, обливающих мое сердце кровью, - были ложью; мое желание принести некоторую долю пользы на избранном мною поприще - было ложью; моя любовь к труду, безукоризненному и благородному, - была ложью... Неужели, мой друг, все это справедливо?

Вы говорите, что я гублю свое здоровье, с утра до ночи замкнутый в стенах своего книжного магазина. Вы зовете меня в СПб., надеясь, что поездка меня исцелит и рассеет. Но что же я буду там делать без денег и как доеду туда без денег? Книжная торговля идет так вяло, что я никак не собьюсь уплатить А. Р. Михайлову мой долг, состоящий из 200 руб. сер. Наконец допустим, что, благодаря добрых людей, деньги на дорогу у меня найдутся; что станется со мною, если в продолжение пути желудок мой расстроится еще более? Заметьте, что здесь, на местз, при жизни совершенно регулярной, я счастлив, если проходят две недели без появления слизей, как следствия воспаления кишечного канала. Дорожная тряска, беспокойство и несвоевременный прием пищи для меня неблагодетельны, - это я испытывал, проезжая каких-нибудь сто верст. Далее Вы говорите, что из-за книжного дела я бросил свои стихи, т. е. что я черствею сердцем, тупею умом. Нет, мой друг, обвинение это, высказанное Вами из любви ко мне, - неосновательно. Не в книжном магазине я сижу с утра до ночи, увиваюсь не около покупателей (которых, скажу кстати, приходит очень мало), а просто в особой, смежной с магазином комнате, лежа на диване, читаю все, что нахожу под рукою дельного; не читать - для меня значит не жить... Где же тут торгашество?

Нанять где-нибудь в деревне квартиру я не решаюсь, потому что не привык к затворнической жизни, не могу обойтись без кружка двух-трех близких мне, мыслящих людей. И кто будет ухаживать за мною в деревне? Кто будет обвертывать на ночь дрожжами мои ноги? Кто приготовит мне мой диетический стол, до крайности мне надоевший, между тем необходимый при сильном расстройстве моего желудка? Кухарка, живущая у меня несколько лет, хорошо знает, что и когда нужно мне варить и жарить, но ей невозможно оставить двор, где, во время моего отсутствия, она заменяет хозяйку. Деревенская баба не заменит мне моей кухарки; иметь повара не позволяет мне мой карман. (Быть может, в последних словах Вы заметите мою страсть к гнусным рублям? Как быть! Пишу, что думаю; входить в долги ради повара я не намерен.) Прежде я имел временное пристанище у Плотникова, но дом его глядит теперь уже не так. Старик Плотников умер, дочь его вышла замуж, в семействе явились новые отношения лиц одного к другому; притом больной гость надоест скоро хозяевам; я знаю примеры, что больные надоедают родному отцу или родной матери.

Что касается моего молчания, моего бездействия, которое, по Вашим словам, губит мое дарование (если, впрочем, оно есть), - вот мой ответ: я похож на скелет, обтянутый кожей, а вы хотите, чтобы я писал стихи. Могу ли я вдуматься в предмет и овладеть им, когда меня утомляет двухчасовое серьезное чтение? Нет, мой друг, сперва надобно освободиться от болезни, до того продолжительной и упорной, что иногда жизнь становится немилою, и тогда уже браться за стихи. Писать их, конечно, легко; печатать, благодаря множеству новых жур- налов, еще легче; но вот что скверно, если после придется краснеть за строки, под которыми увидишь свое имя. Мне кажется, и Вы не одобрили бы всякой написанной мною дряни... Повторяю, мой друг, надобно сперва выздороветь, - иначе: "плохая песня соловью в когтях у кошки..." 2

Недавно я познакомился очень близко с доктором Болховитиновым 3. Вы знаете этого умного человека, след., распространяться о нем нечего. Он запрещает мне даже чтение, хотя бы оно было в легком роде, не только умственную работу. Но довольно о моей болезни: и Вам, я думаю, я наскучил длинным письмом, да и мне не весело оправдываться в глазах горячо любимого мною человека.

В письме своем, между прочим, Вы упоминаете о Чи-адрове * и рекомендуете мне быть к нему более снисходительным, где нужно, его поправлять, давать ему советы и так далее. То-то и прискорбно, мой друг, что г. Сеньковский прислал ко мне безграмотного ученика

с условием платить ему ежегодно 2,0 руб. и чрез долгое время приготовить из него приказчика для книжного магазина. Моя же цель была следующая: я рассчитывал на отдых, на свободу, передав свои занятия по книжной торговле знающему свое дело человеку, а Чиадрова в этом знании превосходит служащий у меня мальчик. Чиадров был волонтером в армии, был содержателем гостиницы, раздавал несколько месяцев в библиотеке г. Сеньковского толпе читателей занумерованные книги - и только. Мою записную книгу он до того перепутал, что я поставлен в необходимость заменить ее другою. Чиадров - добрый человек *, но для меня решительно не годится.

В конце своего письма Вы отказываетесь от исполнения всех моих поручений по книжной торговле. Мне кажется, Вы написали это сгоряча. Мне не верится, чтобы так скоро Вы могли меня разлюбить. Снисхождения, мой друг, побольше снисхождения! - говорю собственными Вашими словами. Еще нет налицо доказательств моей вины, а Вы меня изобличили и осудили.

Сердитесь на меня или нет, я снова прошу Вас: пожалуйста, купите "Полное собр. св. гражд. законов" с приложениями и передайте их Смирдину для пересылки ко мне.

Весь Ваш

И. Никитин. 1859, 6 июля, г. Воронеж.

46. Н. И. В ТОРОВ У

Мой милый друг, Николай Иванович.

Небольшое улучшение моего здоровья дало мне возможность взяться за труд. Теперь я занят поправкою своих мелких стихотворений. Я думаю, что в конце августа я пришлю Вам их непременно 1. Признаюсь Вам, я почти ничем не доволен; что ни прочитаю, - все кажется риторикою. Грустно... Видит бог, многое писалось от души. Знаю, что Вы будете недовольны моею строго-стию к родным моим детищам, да что же делать! И рад бы глядеть на них с любовью, но, увы! они ее не заслуживают. Впрочем, так и быть. Как видно, природа не слишком щедра на свои дары; надо поневоле довольствоваться немногим. Будьте так добры, напишите мне с первою почтою, должен ли я переписывать "Кулака" 2 для представления его в цензуру? Мне говорят, что можно представить туда печатную книгу; это избавило бы меня от тяжелой переписки; я говорю тяжелой, потому что с моею слабою грудью не отрадно сидеть в согнутом положении. Если же переписка необходима, я немедленно за нее возьмусь.

Весь Ваш

Иван Никитин. 1859 г., июля 20.

* Впрочем, доброта его еще не испытана на самом деле. На днях случилась история такого рода: Чиадров проснулся рано поутру и разбудил мальчика, спавшего с ним в одной комнате. Мальчик вскочил не вдруг, за что Чиадров так сильно ударил его ногою пониже спины, что бедняк, приподнявшись, попал головою об стену. Этого мало. Когда Чиадров начал бранить его скверно матерными словами и когда мальчик возразил ему, что подобных слов он не слыхал еще от хозяина, приказчик мой вышел из себя и надавал мальчику пощечин, да таких горячих, что лицо последнего облилось кровью. На другой день поутру явился ко мне с окровавленным платком и с жалобой отец избитого, и я имел несчастье выслушать много горьких упреков.

47. Н. И. ВТОРОВУ

Мой милый друг, Николай Иванович.

Посылаю Вам для представления в цензуру собрание своих стихотворений и "Кулака". Не браните меня за некоторые поправки: в другом, т. е. в прежнем, виде я не согласился бы ни за какие деньги представить мой труд на суд публики. Правда, и теперь я им не доволен, но сравнительно все-таки он мне кажется лучшим. Несчастная болезнь помешала мне делать дело не спеша. Тогда стихотв. мои, конечно, выиграли бы более, но так как отсрочка далее невозможна, пусть они с богом являются на божий свет. Единственное мое желание теперь - поскорее покончить с цензурою, с тою целию, чтобы книжка вышла к Рождеству. О наружности издания я не говорю: на этот счет все зависит от распоряжения и приказания Василия Александровича; 1 впрочем, я уверен, что он, так же как Вы и я, - не поклонник серенькой бумаги и, без сомнения, не испортит книги ради расчета в нескольких рублях.

В "Кулаке" есть место, не пропущенное цензурою.

Я не вписал исключенных стихов, потому что не знаю, могу ли я это сделать. Вот эти стихи; если возможно, Вы прибавите их сами:

Меж тем по улицо широкой,

[Куда-то] Под ливнем, гнали в путь далекий,

В халатах серого сукна

Толпу преступников. Она

Шла медленно, звеня цепями;

Конвой с примкнутымп штыками

Ее угрюмо окружал,

И барабан не умолкал.

"Пошел народец на работку!

Лукич подумал: - да, ступай...

Поройся там, руды в охотку

И не в охотку покопай...

Есть грош, достать на подаянье...

Поди, Скобеевы живут,

Их в кандалы не закуют,

Не отдадут на покаянье..."

Я был бы очень рад, если бы цензура не была против этих 16 строк, потому что они служат дополнительной чертой характера Лукича, но, если не удастся, - так и быть! Между стихотворениями я забыл при переписке набело сделать следующую надпись: "Поев. Н. И. Вто-рову"2. Оно называется: "Могила дитяти" и внушено мне на кладбище, где похоронен Ваш Николенька. Я уже отослал его с посвящением Вам для напечатания в журнале "Народное чтение"; потрудитесь, милый друг, своею рукою написать на нем эти слова: "Поев. Н. И. Вто-рову". Дело в том, что посылка уже зашита и распарывать ее некогда: я спешу на почту как угорелый.

Весь Ваш

И. Никитин. 1859 г., августа 21. Воронеж.

48. Н. И. ВТОРОВУ

Мой милый друг, Николай Иванович, при отправлении к Вам с прошлого почтою моих стихотворений я сделал непростительную глупость, не дав собранию их никакого названия. Вот что значит торопиться! Я долго толковал об этом с М. Ф. Де-Пуле, и вопрос, однако, остался нерешенным. Дать простое название: Стихотворения И. Никитина" - неловко, потому что в число их входит поэма. Написать: "Сочинения И. НикитЫна]" - неловко, потому что чересчур громко. Но заглавие какое-нибудь нужно, и, не придумав сам ничего порядочного, я полагаюсь вполне на Ваше благоусмотрение. Мне кажется, можно назвать просто стихотворениями: так, напр., вышли же два тома соч. Майкова под таким названием, между тем в число мелких пьес вошли "Три смерти"; подобное произведение - уже поэма, а не стихотворение. Впрочем, повторяю: как Вы решите, так пусть и будет г. Дай-то бог поскорее покончить с цензурою, а все остальное пойдет на лад.

Что сказать Вам новенького? Число подписчиков на чтение у меня возросло до 83 человек; с наступлением осени, я думаю, эта цифра должна увеличиться. Хотя каждый журнал я получаю в числе трех экзем., но и тут, при всей моей ловкости и изворотливости, оказывается нередко большой недостаток в известное время в известных нумерах. Воспитанники учебных заведений, увы! почти не читают... Три человека из них у меня абонированы, не правда ли - небольшое утешение! Но как велико влияние Де-Пуле на кадетский корпус, Вы представить себе не можете. Страсть к чтению в этом учебном заведении растет, так сказать, не по дням, а по часам; читают, заметьте, все, что есть лучшего на русском языке, приобретают тоже. Да, Де-Пуле - прекрасная душа, и, если бы встречалось на святой Руси поболее таких преподавателей, мы бы далеко пошли вперед. Вот Вам еще новость: у нас страшная засуха и нестерпимые жары; от пыли дышать невозможно.

Весь Ваш

Иван Никитин. 1859 г., августа 2,. Воронеж.

49. Н. И. ВТОРОВУ

Воронеж. Сент. 11, 1859. г.

Спешу отвечать Вам, мой милый друг, Николай Иванович, на Ваше письмо.

Предположение Ваше издать собрание моих мелких стихотворений отдельно от "Кулака", мне кажется, не может состояться, потому что В. А. Кокореву х дано мною слово отдать в его полное распоряжение все, что у меня имеется написанного под рукою; изменять слово было бы неловко; да и к чему принимать Вам на себя двойные хлопоты? Ей-ей, мне и без того совестно, что я отнимаю у Вас так много времени. Пусть все печатается разом. Название книги - вещь не важная; назовите хоть просто: собрание стихотворений; что ж такое, что будет небольшая неточность, - не иовесная беда.

Что касается поправки некоторых моих прежних пьес, - она, мой милый друг, - дело решенное. Если я ошибся, пусть отвечаю перед публикой один. Это - гораздо лучше. По крайней мере у меня не будет задней мысли: "Ах, зачем я послушался вот того-то или того-то" в то время, когда начнут меня щелкать в журналах, к чему, впрочем, нам не привыкать стать.

В стихотв.: "Ехал из ярмарки ухарь-купец...", вместо: "Девичья песня при зорьке видна", надобно читать так:

Девичья пляска при зорьке видна, Девичья песня за речкой слышна...

Я, по рассеянности, ошибся и не успел поправить своего промаха; примите хоть Вы на себя труд изменить не у места поставленное слово. Стихотв.: "Старый слуга" я сам, как и Вы, недоволен, да уж так - хотелось пустить его в [общем] одном выходе вместе с прочими. А надписали ли Вы посвящение следующим образом: "Поев. Н. И. Второву?" (я разумею стихотворение: "Могила дитяти"); может быть, оно Вам не нравится; что ж делать, чем богат, тем и рад 2.

О стихотв.: "Ночлег извозчиков", "Купец на пчельнике" и проч. в этом роде, право, не стоит говорить: вода, мой милый Николай Иванович, просто вода... Они мне страшно надоели.

На замечание Ваше, почему я не выставил годов под стихотворениями, скажу вот что: выставка подобного рода имеет смысл под произведениями Пушкина, Лермонтова и так далее, вообще под произведениями людей, за развитием таланта которых читатель следит с особенным любопытством. Ваш покорнейший слуга не имеет на это претензии, не желает сказать о себе: смотри, мол, любезный читатель, видишь, как я шел прогрессивно, видишь, как я развивался. - Боже сохрани! Где оно, это развитие? Все - суета сует!.. Если я, в самом деле, подвинулся сколько-нибудь вперед, заметят и без цифр. А вот о чем нельзя не пожалеть: книга моя к Рождеству, как видно, не выйдет, потому что времени остается немного.

Воображаю, мой друг, как насолил я Вам своим поручением - покупкою у Берендса разных вещей. Простите, ради бога! Зимою, когда я приеду к Вам, дайте мне хорошенькую мутку с приговором: вот, мол, тебе, злодей! не докучай! не докучай! не докучай!.. Затем (о ужас! еще к Вам просьба) передайте, пожалуйста, г-ну Смирдину 3 прилагаемый при сем список книг и попросите его не замедлить их высылкою. Отчего он не высылает мне 10 экз. "Фрегата "Паллады" Гончарова? Скупится, что ли? Скажите: грешно! Расплатимся, пусть не боится.

До свидания, мой незабвенный друг. Эх, когда-то я Вас увижу и обниму?

Весь Ваш

И. Никитин.

50. Н. И. ВТОРОВУ

Воронеж. 12 октября 1859.

Спешу сообщить Вам, мой милый друг, Николай Иванович, неприятную новость: наш добрый Иван Алексеевич х крепко болен. Я и он простудились вместе в проклятом театре, где достались нам последние кресла у дверей на сквозном ветре; впрочем, я был счастливее его, успев уйти в ложу моих знакомых в первом антракте пиесы; он же, бедный, просидел до конца спектакля и схватил страшный головной ревматизм. Я еще таскаюсь, но бок болит нестерпимо, едва-едва перевожу дыханье; растирания и порошки внутрь не помогают. Вот Вам и медицина! Тьфу!

Завтра дает, по случаю закладки памятника Петру Великому, наше купечество изысканный завтрак графу Дмитрию Николаевичу Толстому 2. Граф отлично принял наше сословие, наговорил ему много любезностей и, разумеется, всех очаровал. Вы знаете, что мы не привыкли к ласкам...

Передали ли Вы, мой добрый друг, оставшиеся у Вас мои деньги г. Смирдину? Если еще нет, - пожалуйста, их передайте; но уж отделаю же я его, когда буду в Петербурге! Деньги платишь честно, книги получаешь только наполовину, с разными нелепыми отговорками и замечаниям, и вдобавок тебя потчуют невежливыми, безграмотными письмами. А ведь тоже столичные книгопродавцы! Эхма!

Что Ваше милое семейство? Здоровы ли Вы все? Будьте так добры, передайте мое глубочайшее почтение Надежде Аполлоновне.

Весь Ваш

И. Никитин

51. Н. И. ВТОРОВУ

Вот когда, мой милый друг, Николай Иванович, дождался я свободного времени, жаль только, что оно не совсем весело. Простуда замкнула меня дома, в четырех стенах; сижу себе, сложивши руки, глотаю хинин, мучусь от головной боли и, чтобы найти себе хоть какое-нибудь утешение, посылаю послания к своим милым друзьям на Юг и Север.

Моя книжная торговля находится в наисквернейшем положении, и вот этому причина. Чтобы удовлетворить, по возможности, требования 135 чел. подписчиков, я увеличил число выписываемых мною книг. Запасных денег, разумеется, у меня нет, и на приобретение книг я принужден был употребить сумму, вырученную за письменные принадлежности. Книг все-таки оказывается мало, письменных принадлежностей почти совсем ничего нет, между тем они-то и есть единственная поддержка, без которой ни книж[ный] магаз[ин], ни библиотека] для чт[ения] никаким образом существовать не могут. Предвижу недалекое печальное время, когда магаз[ин] мой запаршивеет и станет на ряду с мелочными книжными лавчонками. О, какое тогда будет торжество для воронежских] книгопродавцев! Богач Гарде-нин, ненавидящий меня всеми силами души за правильную торговлю, непременно даст блистательный бал... А между тем дело могло бы идти без труда, могло бы иметь хороший успех, если бы я мог употребить хорошую сумму на приобретение письменных принадлежностей. Знаете ля, сколько у меня теперь писчей бумаги? - Едва ли наберется две стопы... Хорош магазин! Не говорю о красках, ножичках, и пр., и пр., увы! всего этого тоже не имеется налицо. Короче: все пропадет неизбежно, если мне не представится случая сделать порядочный, разнообразный запас пис[ьменных] принадлежностей. Преот-вратительное, мой милый друг? положение! С столич[ными] книгопродавцами, исключая Салаева, которого обниму и расцелую, если увижу, за точное и добросовестное исполнение всех требований, - решительно нельзя иметь дела: просишь то - высылают другое, и покуда дождешься присылки, уже минует надобность в известной книге. Напр., г-ну Смирдину несколько месяцев назад я писал, чтобы он прислал мне ,0 экз. "Обломова" тотчас же по выходе его из типографии, - увы! ни слуху ни, духу!.. Хоть бы ответил: вот тебе шиш, а не "Обломов", все-таки был бы здесь какой-нибудь смысл. Вот теперь прошу у г. Сеньковского новое изд. соч. Лермонтова; посмотрим, что будет... Но довольно о сем.

Наружность Воронежа, слава богу, улучшается: тополи на Двор[янской] ул. рассаживаются реже, в некоторых местах на тротуарах ставятся деревянные, окрашенные желтою краскою, столбы. Нищие пользуются полною свободою собирать милостыню под окнами... Не много, но для начала и это недурно!

Как Вы, мой друг, поживаете? Придорогин все еще болен. Милый Де-Пуле здоров и обоих нас навещает. Что за святая душа у этого человека! Как благодетельно, как огромно его влияние на воспитанников] Воронежского] кад[етского] корпуса!

Будьте так добры, передайте Я. А. Исакову прилагаемый при сем список книг, названия которых пишу буква в букву. Неужели выйдет ошибка? Учебная книга Margot - общеизвестна, притом у меня нет ее под рукою, - вот почему не полно ее оглавление. В последний раз г. Исаков назначил ей цену 75 коп. сер. за экз. с уступкою 10 проц. с рубля. Спасибо ему, от души спасибо: прежде ее высылали мне по 90 коп.

Крепко Вас обнимаю и желаю Вам всевозможного счастья.

Весь Ваш

И. Никитин. Воронеж. Октября 28. 1859 г.

52. Н. И. ВТОРОВУ

Воронеж, 1859, ноября 13.

Не знаю, с чего и как начать свое письмо к Вам, мой милый друг, Николай Иванович!.. Сердце мое облито кровью; удар еще так недавно разразился надо мною, что я решительно не могу привести в порядок своих мыслей: в голове моей все перемешалось и перепуталось...

Общий наш добрый знакомый, или, лучше сказать, общий наш друг, И. А. Придорогин вчерашний день, в 10 час. утра, кончил свое земное поприще. Он до конца жизни сохранил ясность рассудка и силу памяти. Последние слова его, между прочим, были следующие: "Скажите Второву, Де-Пуле и Никитину, что я горячо их любил". Семейство покойника совершенно потерялось; вопль и рыдания слышны по всему дому. Бедная* Ев-праксия Алексеевна х, эта сестра милосердия, посвятившая себя всецело на служение своим ближним, убита печалью. Не знаю, достанет ли у нее силы перенести эту печаль. К несчастию, я не могу сказать ей в утешение ни одного слова, не могу отдать последнего поклона и поцелуя моему усопшему другу, потому что сам лежу болен.

Вчера заехал ко мне Де-Пуле, сообщил мне нечто о последних минутах покойника и замолчал. Так сидели мы около 2-х часов. О чем было нам говорить? Горе еще слишком свежо; мы не могли усвоить себе мысли, что Придорогин более не существует.

Итак, теперь в Воронеже меньше одним из самых лучших людей. Я хорошо знал моего друга. Знал его горячую любовь к добру, любовь ко всему прекрасному и высокому, его ненависть ко всякой пошлости и произволу, его младенческую впечатлительность, и - что же? Какой плод принесло ему все это в жизни? Увы! Жизнь ничем его не вознаградила, ничего не дала ему, кроме печали, и страдалец умер с горьким сознанием, что сам он не знал, зачем жил... Теперь в городе идет говор: "Придорогин умер!.. Умер Придорогин!.." Опомнились умные купчики! и давно ли?., впрочем, бог им судья: не ведали, что творили. Дня через два будет жениться какой-нибудь богач - и Придорогина забудут среди толков о новой свадьбе...

О род людской, достойный слез и смеха! 2

Простите, не могу более писать.

Весь Ваш

И. Никитин,

53. Н. И. ВТОРОВУ

Поистине, мой милый друг, Николай Иванович, меня неожиданно обрадовало известие о напечатании в числе ,000 экз. моих стихотворений. Меня известил об этом служащий у В. А. Кокорева, Иван Гаврилович Кокорев, причем сделал мне вопрос: сколько экземп. желаю я получить для продажи в моем магазине? Я отвечал - 150 и просил прислать их немедленно. В. А. Кокореву я написал благодарственное письмо. Ей-ей, я бешусь на самого себя: видит бог, как я благодарен Василию Александровичу, как глубоко его уважаю, а письмо мое к нему вышло какое-то официальное. Я решительно становлюсь в тупик, когда доходит дело до пера и бумаги, когда нужно сказать много, горячо и искренно. Наружность книжки, бумага, переплет, печать - просто прелесть. Да, мой бесценный друг, уж Вы не посрамите себя, когда возьметесь за какое-либо дело. (Книжка прислана мне напоказ И. Г. Кокоревым.) А что же Вы сделали с "Кулаком"? Не знаю, как бы пошел он в других местах, а у меня непременно продавался бы хорошо, потому что его частенько спрашивают. Слово продажа вертится у меня на языке по весьма понятной причине: я должен Ф. И. Салаеву в Москве 628*руб. сер. Ведь это денежки! Между тем нужно выписывать журналы на 1860 г., подавать купеческий капитал и прочее и прочее, а денег нет ни гроша; вся надежда на добрых людей и божию милость. Авось перевернусь!

Здоровье мое поправляется: я выхожу теперь из комнаты, хотя весь увязанный и укутанный, но все-таки выхожу; остается кашель и постоянная, не утихающая ни на минуту, боль в боку. Вот Вам и поездка моя в Москву и Петербург! 1

Мечты, мечты! где ваша сладость?

Семейные мои дела текут по-прежнему, с прибавлением одной новости: на мне лежат все расходы по дому, по содержанию прислуги, и так далее, и так далее; весь доход с дома (до 300 руб. сер.) получает старик 2, и, увы! этой суммы ему недостает! На возражение мое, что я не в силах выносить на своих плечах всю домашнюю обузу, - он отвечал: "А кто тебя родил, поил и кормил? Кто тебя воспитал? Ну, ступай и живи себе, где хочешь!.."

Не следовало бы мне говорить об этом, да сердце чересчур наболело...

Отсутствие незабвенного Ивана Алексеевича ? сильно заметно в нашем небольшом кружке: замолкли веселые речи и одушевленные споры... Собственно говоря, и кружка-то теперь не существует: остался М. Ф. Де-Пуле и я. Ни Милошевича , ни Придорогина заменить некем.

Благодарю Вас, мой добрый, милый друг, за Ваши хлопоты по изданию в свет моих стихотв., крепко обнимаю Вас и целую.

Весь Ваш

И. Никитин. 1859 г., декабря 7. Воронеж.

54. И. И. БРЮХАНОВУ

От души благодарю тебя, мой друг, за исполнение моей просьбы. Пришло менее бумаги, нежели я ожидал, ну, да что делать! и No 8-й с необрезанными краями - просто дрянь, впрочем, сойдет понемногу.

За приобретение "Кто виноват?" 1 крепко жму тебе руку, пришли его, Христа ради, скорее. "Дворянское гнездо" к тебе отправляется. Засвидетельствуй мое глубочайшее почтение Анне Ивановне 2. Дай бог Вам обоим счастья и здоровья.

80 стоп бумаги получено в исправности. Извозчику я денег не давал.

Весь твой

И. Никитин.

1859, декабря 15 дня.

1860

55. Н. И. В ТОРОВУ

Воронеж. , января 1860 г.

Письма Вашего, мой милый друг, Николай Иванович, с приложением записки к Евпраксии Алексеевне 1, я не получал и опасался за Ваше здоровье, - так напугало меня Ваше мнимое молчание, но теперь, слава богу, я покоен и спешу отвечать Вам с первою почтою на Ваш дружеский совет.

Вы полагаете для меня необходимым бросить книжную торговлю, убивающую мое здоровье и поглощающую все мое свободное время, купить хуторок и жить в тиши, в самом близком соприкосновении с природою. Да, это было бы хорошо и для меня самого и для успеха моих небольших занятий, но, увы! от подобной мечты надобно отказаться при первом ее зарождении. Где взять деньги, чтобы обзавестись хутором, хозяйством, жильем, земледельческими орудиями, рабочими лошадьми, прислугой, и проч., и прочее? Если бы книгопродавец Гардении (как Вы предполагаете) и согласился принять от меня мой книжный магазин, спрашивается, на каких условиях он его примет? За все мои книги едва ли он даст третью часть той суммы, которая израсходована мною на их приобретение, тем более что они растрепаны читателями. Оттого-то и плохо идет моя книжная торговля, что, по ограниченности моих средств, я не могу отделить собственно книжного магазина от библиотеки для чтения и увеличить для продажи число предметов письменных принадлежностей, что непременно содействовало бы успеху моих дел.

Далее: жизнь моя сравнительно с прежнею все-таки до настоящего времени довольно покойна. В продолжение целого дня я не слышу и не вижу ничего возмущающего меня до глубины души, остается только одна ночь, ну, что ж делать?.. С этим злом я еще кое-как мирюсь. Если же снова я буду принужден взяться за грязную торговлю на постоялом дворе, поить водкою извозчиков, зазывать их на двор с улицы, вставать с постели в полуночную пору для шумных с ними расчетов, короче - быть в постоянной пытке, в постоянном раздражении - тогда лучше умереть. Нет, мой милый друг, будь что будет, а книжную торговлю, по всем соображениям, оставить мне невозможно. И куда бы я ушел от тревог и печалей? Спросите самих себя, [разве] много ли найдется в Вашей жизни безоблачных дней. Итак, будем биться с невеселою долей, а там, как и водится, смерть положит всему конец.

Если мой "Кулак" еще не напечатан и не имеется для него в виду хорошей дороги, нельзя ли променять его на книги г-ну Сеньковскому *, в настоящее время сделавшемуся книгопродавцем-издателем. Я уже писал к нему об этом. Будьте так добры, переговорите с ним, если найдется у Вас свободная минута.

В Воронеже ничего нет нового: публика глазеет на Юлию Пострану 2. Что прикажете делать! - кому что нравится... Новый год я встречал с Де-Пуле, вспоминали о Вас и заочно желали Вам всевозможного блага... Виноват, вот одна новость: купеческое общество предполагает поставить памятник И. А. Придорогину; подобного примера у нас еще не было на Руси; мысль поистине превосходна, лишь бы она осуществилась.

Весь Ваш

И. Никитин.

* С условием, чтобы он напечатал его в двух заводах, пожалуй более.

56. Н. А. МАТВЕЕВОЙ 1

Ветер, снег; в магазине холодно; мне нездоровится; расположение духа наисквернейшее, просто - безвыходная тоска; но вдруг я получаю Вашу записку. Вы не можете себе представить, какое наслаждение принесли мне написанные Вами строчки! Мое воображение тотчас перенесло меня в Ваши края; я вспомнил и темный сад Авдотьи Александровны, и светлый пруд, и покрытые золотистою рожью поля, по которым я подъезжал когда-то к Вашему дому, одиноко стоящему на совершенно открытой местности. Я очень хорошо помню этот гостеприимный маленький дом, в котором все приветливо улыбается, стены глядят весело, на стеклах лежит тень цветов, даже стоящее у окна кресло так, кажется, и говорит очарованному гостю: "Сделайте одолжение, садитесь, пожалуйста, без церемоний!" Не сердитесь, Наталия Антоновна, что я слишком заговорился. В Вашем крае так много привлекательного! Но перейду к делу. "Histoire de la litterature francaise" 2 у меня нет, есть только "Cours de la litterature generale" par Thery 3 2 тома, in folio , цена 6 p. серебр. Это не то, что Вам нужно, и потому я отложил посылку книг до Ваших новых распоряжений. Жаль, право, что книги для чтения Вы не выбираете сами; я все боюсь Вам не угодить. Книги Ваши, по прошествии некоторого времени, Вы можете обменять на те, которые отправлены к г-ну Домбровскому;! таким образом, у Вас будет достаточный запас для чтения, а весною я, может быть, сам привезу Вам кое-что, и будем читать вместе, разумеется, если Вы позволите.

С истинным почтением имею честь быть Вашим покорнейшим слугою

Иван Никитин. 1860 г.,

марта 19. Воронеж.

57. Н. И. ВТОРОВУ

Воронеж. 1860 г., 21 марта.

Вы не можете себе представить, мой милый друг, Николай Иванович, как обрадовало меня Ваше письмо. Наше взаимное молчание происходило от разных причин: Вы молчали, потому что были заняты, я - потому что не хотел докучать Вам своею незанимательною беседой без особенной надобности. Притом, скажу Вам откровенно, я испытываю какое-то неприятное затруднение, когда берусь за перо: жизнь, к несчастию, так однообразна и небогата содержанием, что, право, не стоит о ней говорить, а пересыпать из пустого в порожнее не в моем характере. Дело другое, если бы я вздумал обрисовать Вам несколько замечательных в своем роде личностей, которые от времени до времени меня посещают, тогда, кажется, не было бы конца моим рассказам... А, право, некоторые господа так и просятся на бумагу. Вот один, например. Назад тому недели три приходит ко мне господин среднего роста, с толстым брюшком, в очках, рябой, остриженный под гребенку, с окладистою рыжеватою бородой, в которой уже заметна седина, широкоплечий, одетый в теплое пальто с бобровым воротником. Прищурив глаза, он посмотрел сначала на полки, уставленные книгами, причем сделал такую гримасу, как будто нюхал, нет ли чего-нибудь подозрительного в воздухе, потом уже обратился ко мне с лаконическим вопросом:

- Никитин?

- Точно так, - отвечал я, - к вашим услугам.

- А, очень рад! очень рад! - и рыжебородый господин так сильно потряс мою руку, что все кости и суставы заходили в моем теле. - Честь имею рекомендоваться: генерал N. Давно желал вас видеть... много слышал... Ну-с, что поделываете?

- Как видите, - стою за прилавком и продаю книги.

- О!.. - И голос его превосходительства из скромного тенора вдруг перешел в густой порывистый бас. - О-о! промышленность, торговля, 1'industrie!.. 1 Этим скоро займется и наше так называемое благородное сословие... Ах, да, кстати: в какой степени сочувствуете вы современному вопросу?

- Какому вопросу?

- Фу, черт возьми! разумеется, вопросу об освобождении крестьян. Говорите откровенно.

- Я рад всему доброму, - отвечал я.

- Я рад, я рад... да что такое - я рад? Недостаточно, м. г.! - И генерал схватил меня за борт сюртука. - Вы, м. г., писатель! Вы должны иметь европейский взгляд на эти вещи, да-с! L'esclavage a la bas... 2 Вы понимаете по-французски?

- Немножко.

- Да-с! alabas черт меня возьми! В этой груди, - его превосходительство ударил себя кулаком в грудь, - таится не одно благородное чувство. Еще до поднятия вопроса об освобождении крестьян я принимал не раз самые гуманные меры к улучшению их семейного и общественного быта. Вы читали что-нибудь в "Русском вестнике" о пен-сильванцах и каролинцах? ? (Этот журнал немножко англоман, впрочем, ничего, я его уважаю.) Каролинцы, м. г., защищают невольничество, но я - я в душе пен-сильванец, жена у меня тоже пенсильванка, эманципа-торка в высшей степени, сын (он служит в гвардии) - один из передовых людей настоящего времени... Что стоит дюжина этих красных карандашей?..

Я сказал цену.

- Хорошо. Прикажите их для меня завернуть... Так-то, м. г.! Я, например, на днях отпустил на волю всех своих дворовых, да ведь не дармоедов, не-ет!.. - Его превосходительство снова принял величественную позу при конце каждой фразы бил кулаком о прилавок. - Я отпустил кузнецов, слесарей, столяров, каретников, поваров, заметьте: поваров, черт меня возьми! Я - гастро-ном, люблю хорошо поесть, - но свобода прежде всего... La liberte!.. Да здравствует свобода!..

Признаюсь, личность этого господина сильно меня заинтересовала, и по возможности я старался продлить наш разговор; к счастию, нам никто не мешал.

- Ваши соседи-помещики, - сказал я, - я думаю, не очень-то долюбливают вас за ваши гуманные идеи.

Генерал презрительно улыбнулся.

- Тьфу! вот мой ответ соседям! Мне дорого мое внутреннее убеждение в правоте моего взгляда, на все прочее я плюю. Я люблю de tout mon coeur , наш добрый простой народ и люблю, знаете, иногда с ним сблизиться, поговорить. Par exemple: 5 под Новый год я приказал своему старосте известить моих крестьян, чтобы заутра они собрались все в церковь, потому что я имею им нечто сказать. И вот наступил Новый год. Заблаговестили к обедне. Вхожу в церковь; народу - яблоку негде упасть, вне церкви 500 000 человек, - сошлись, знаете, из окрестных деревень. Ну, хорошо-с! Отслушали мы с женою литургию, отслушали молебен. Я подхожу к священнику и говорю: "Батюшка, позвольте мне сказать крестьянам несколько слов!" - "Сделайте милость, ваше превосходительство!" - отвечал он. Я стал на месте, на котором дьякон обыкновенно говорит ектенью, и обратился к крестьянам: "Поздравляю вас, братцы, с Новым годом, желаю вам всякого блага, желаю, чтобы исполнились ваши желания. Вы желаете свободы, - свобода будет вам дана. Но воля и свобода - два понятия совершенно противоположные: свобода это жизнь в благоустроенном гражданском обществе, огражденная законами; воля - это значит: птица летает в воздухе, зверь рыскает в лесу, черкес грабит в своих неприступных ущельях..." Ну, и так далее... Теперь я не могу припомнить всех подробностей, а вышло очень недурно, скажу без самохвальства. Барщину я послал теперь к черту; у меня работают одни вольнонаемные. Сделайте одолжение - присылайте ко мне конторщиков, бухгалтеров, управителей, агрономов - всем дам место, всем дам жалованье! Свобода труда - первое условие народного благосостояния... A propos:6 у вас есть в продаже записные приходо-расходные книги?

- Есть.

- Покажите... Хорошо, годятся. Цена? Я сказал цену.

- Прикажите завернуть четыре книги. У меня, знаете, приход и расход каждого зернышка записывается в книгу. Я гляжу на этот предмет с экономической точки зрения, - иначе и невозможно. Как жаль, что у нас еще так мало развита политико-экономическая наука! Познакомьтесь, пожалуйста, с сочинениями П. Фуше, Молина-ри и прочими. Вы найдете в них много хорошего... Ну-с, однако, что же вы не скажете мне, что вы теперь поделываете, что пописываете?

- Право, ничего: все нездоровится, да и некогда. Его превосходительство покачал головой.

- Эх, молодые люди, молодые люди! Как у вас мало одушевления, этой внутренней силы, что называется energie! Господи, боже мой! Что если бы я родился поэтом? А, как вы об этом думаете?.. - И он вдруг сделал шаг назад, закинул голову и забасил, тыкая указательным перстом в воздух:

Ты знаешь сам,

Какое время наступило:

В ком чувство долга не остыло,

Кто сердцем неподкупно прям...

Ну, и прочее. Помните?

Проснись, громи пороки смело!!! 7

Да, громи их, черт побери! - И генерал топнул ногой. - Вот ваше назначение!.. Позвольте, нечаянно вспомнил... Вы знаете помещика С? *8

- Знаю немного.

- Комедия! Ей-богу, комедия! С ним совершилось нечто вроде Овидиевых превращений. Представьте, умнейший человек, кандидатом кончил курс в университете. До поднятия вопроса об освобождении крестьян был прогрессист в полном смысле этого слова, враг отсталости, рутины, застоя, et cetera, et cetera 9. Но заговорили о свободе крестьян, взялись за святое дело их освобождения, - и наш горячий прогрессист, наш глашатай великих идей рррррр!!! - Генерал зарычал наподобие голодной собаки, у которой отнимают кость, даже физиономию, насколько умел, сделал собачью. - Вот вам и современные люди! Правду сказал Лермонтов:

И прах наш, с строгостью судьи и гражданина Потомок оскорбит презрительным стихом... 10

Parbleu! 11 Стоит, ей-ей, стоит!.. Теперь спрашивается: откуда взялась у нас эта нетвердость убеждений? Отчего она? Оттого, что воспитание у нас варварское, оттого, что depuis de l'enfance 12, так сказать, с матерним молоком мы всасываем в себя произвол, оттого, что у нас в ходу ручная расправа, оттого, что бесправие... Да вот вам пример превращения. Я служил полковником в штабе, заметьте: служил! т. е. был не цифрой без значения, а старался принести возможную пользу своею деятельно-стию. Вы, впрочем, не подумайте, что я говорю все это из хвастовства... Dieu m'en preserve!.. 13 Вот, знаете, и делаешь, бывало, наблюдения. Возьмем хоть вахмистра. Вахмистр sans doute ы, бывший когда-то мужиком, любим и уважаем подчиненными ему солдатами, обращается с ними кротко, входит в их нужды и прочее... Но едва этот вахмистр, этот выслужившийся солдат, получает офицерские эполеты - баста! Превращение! У него является напыщенность, надменность, он делается извергом, варваром, тираном, le tyran, да-с, le tyran... - Вероятно, его превосходительству понравилось это слово: он повторил его не раз и с каким-то особенным носовым протяжным звуком: le tyra-a-an! - Однако я с вами заговорился... До свидания! аи revoir, monsieur N., аи revoir Ч.

И его превосходительство оставил меня, насвистывая какую-то веселую песенку. С тех пор мы больше не видались, а, право, жаль!..

Вы желаете знать историю составления подписки на памятник покойному И. А. Придорогину; вот она. Дело было очень просто: право, не знаю, кому первому пришла мысль поставить этот памятник, но мысль эта понравилась многим, и вот было положено лицами, хорошо знавшими покойного, дать ход [этой] подписке в своем кружке, и непременно между одними купцами. В. И. Веретенников, как горячий человек, испортил дело, придав ему слишком большую гласность, ездил с подпискою в клуб, может быть и еще куда-нибудь, кто его знает. О памятнике заговорили, и г. Мучник, сиречь учитель приходского училища Абросимов, напечатал статейку в "Моск. вед.", в которой упрекал жителей г. Воронежа, в особенности В. И. Веретенникова, за намерение их поставить памятник покойному Придорогину, тогда, дескать, как не поставлен памятник нашему поэту Кольцову. В ,8 No тех же "Ведомостей" М. Ф. Де-Пуле отвечал ему, что он не понимает, в чем дело, именно, не понимает семейного значения памятника, и, между прочим, коснулся неразвитости нашего купеческого сословия. Абросимов, он же Мучник, теперь окончательно взбесился, говорит: "Мы (кто мы - не знаю) позовем Де-Пуле к суду, выгоним его из кадетского корпуса, выгоним его из России". Один из наших купчиков, близко принявший к сердцу замечание Де-Пуле о неразвитости купеческого общества, выражается следующим образом: "А вот я этому развитому клеветнику ребра переломаю на мелкие кусочки..." Передаю Вам, что слышал. Уверяют, что все это - правда. Угроза купчика, конечно, вздор, но Абросимова считают за такого человека, который, в порыве мести за оскорбленное авторское самолюбие, готов решиться на всякую мерзость, даже на какой-нибудь донос, самый нелепый и лживый. Вот вам и гласность! Нет, наши опытные старички советуют так: побольше смалчивай, не то как раз скулы съедут па сторону, пожалуй, еще и хуже будет... Право, грустно! Будьте здоровы и счастливы. Поздравляю Вас с наступающим праздником. Передайте мое глубочайшее почтение Надежде Аполлоновне.

Весь Ваш

И. Никитин.

No. А что поделывает мой "Кулак"? Каково его здоровье и где он обретается?

* Пав. Ив. Савостьянов.

58. И. И. БРЮХАНОВ У

От души благодарю тебя, мой милый Иван Иванович, за исполнение моей просьбы. Скажи, пожалуйста, отцу мальчика, чтобы он немедленно отправлялся с ним в Воронеж, потому что дело не терпит отсрочки. Право, душа моя, скучно: на минуту нельзя оставить магазин. Миша * окончательно теряется в мое отсутствие: малый он не дурной, но лишенный совершенно сметливости и живости.

Вот тебе новость: 9 апреля в экзаменной зале кадетского корпуса было публичное чтение в пользу нуждающихся литераторов и ученых. (Объявление о нем при сем прилагаю.) Публика, спасибо ей, приняла меня хорошо и мое стихотворение заставила меня прочитать два раза 2. За всеми расходами собрано и отослано в С.-Петербург в Общество вспомоществования нуждающимся литераторам ,16 руб. серебр. Затеяли это я и Де-Пуле. Но если бы ты знал, какой шум подняла воронежская аристократия! сколько оказалось затронутых самолюбий, сколько взбесилось лиц, не приглашенных нами участвовать в чтении! И теперь еще все идут разговоры: что это за чтение? зачем оно? для кого оно? и прочее и проч. Но публика не обратила внимания на этот крик: в зале недостало мест. Вот так Воронеж!

Передай мое глубочайшее почтение Анне Ивановне.

Преданный тебе

Иван Никитин.

Воронеж. 13 апреля I860 г.

59. Н. И. ВТОРОВУ

Воронеж. 1860, 15 апреля.

Из письма, посланного к Вам И. И. Зиновьевым, Вы, мой милый друг, уже знаете, что 9 апреля в Воронеже предполагалось публичное чтение в пользу нуждающихся литераторов и ученых г. Мысль об устройстве этого чтения принадлежит Зиновьеву; М. Ф. Де-Пуле и я воспользовались ею и приложили к делу; успех превзошел наши ожидания: стечение публики было огромное; денег, за всеми расходами, собрано и отослано в Общество вспомоществования нуждающимся литераторам 416 руб. сер. Лучше всех прочитал Жданович 2, голоса А. И. Ва-таци 3 и madame Лидере (родной сестры Н. А. Северцова) , не были слышны даже сидящим в передних рядах. Мое первое появление у стола, поставленного на возвышенном месте, было встречено публикою благосклонно. Свое новое стихотворение мне пришлось прочитать два раза. Все это прекрасно, но послушали бы Вы, какой шум, какие толки произвело наше публичное чтение между некоторыми аристократами. Его называли, еще до того времени, когда оно совершилось, нелепостью, бессмыслицею, желанием дурачить публику, бог знает в силу чего сбирая с нее деньги. "Да ради какого черта заплачу я рубль серебр., - говорил один господин, - в пользу каких-то литераторов, этих темных личностей, написавших в последнее время столько мерзостей против нашего дворянского сословия?.." - "Да помилуйте, г г. читающие, - замечал другой, - неужели чтением г г. Тургенева, Костомарова и прочих вы хотите доказать нам, что вы - грамотные люди? - Не стоило, ей-ей, не стоило: мы поверили бы вам и на слово, тем более что один из вас пишет стихи, другой просвещает юношество маленькими статейками о воспитании...", и так далее, и так далее... Короче: много затронулось самолюбий. Бог им судья! Из-за чего волнуются и негодуют эти недовольные люди - подумать совестно. Чтение было в субботу. В воскресенье явилась ко мне m-me Тулинова и попросила у меня читанное мною накануне стихотворение; я не захотел подливать масла в огонь и дал. После обеда зашел гр. Д. Н. Т[олст]ой и заметил мне, почему я предварительно не показал ему того, что написал для публичного чтения. Я отвечал, что в стихотворении нет ничего такого, что могло бы быть заподозрено цензурою, и потому беспокоить его без нужды я считал совершенно лишним. "Однако ж, - сказал он, - в городе идут толки; некоторые лица принимают стихотворение Ваше на свой счет". Это меня озадачило. "Ну, а Вы, гр[аф]? что же Вы-то о нем думаете?" - "О, конечно, я не вижу в нем ничего особенного, иначе там же, в зале, я остановил бы Вас, несмотря ни на что".

Другая новость: в "Русском слове" напечатаны воронежские письма, подписанные И. Землянским (псевдоним) 6, где, между прочим, говорится о бале купца Петрова, данном по случаю свадьбы его сына, о Николае Петровиче и Федоре Леонтьевиче. Письма, по правде сказать, - порядочное дрянцо. Анекдот о С... 7 рассказан чересчур грубо и неискусно, но местный интерес взял свое; мне не дают минуты покоя мои подписчики и знакомые: "Пожалуйста, дайте 3-й No "Русск. слова". Эта песня поется с утра и до ночи. А сколько предположений, тонких догадок насчет того, кто писал: "Кто бы это? уж вот не тот ли? не этот ли?" - "Нет, господа! - восклицает один из моих знакомых, - письма эти написал архитектор С. И. Соколов 8. Петров, изволите ли видеть, не позвал его на бал. Соколов тогда же ему пригрозил: ну, дескать, помни! Ну, вот теперь и написал. Ей-богу, так, да кроме у нас и некому". Хороша, черт побери, рекомендация для Воронежа! А купцы-то, купцы-то кричат: "Как!!! целое сословие марать!!! Нет, врешь, г. сочинитель, ты, брат, не прячься, а выходи на свет, мы тебе покажем зорю". О глушь, родимая глушь, как ты похожа на дождевую стоячую лужу: посмотришь - в ней отражается и небо и красноватое облако, но стоит только плюнуть в эту покойную, сонную воду - все пропало, и начнет подниматься кверху всякая дрянь. Поговаривают, что в непродолжительном времени появится в печати статья с ярко обрисованными личностями, принадлежащими к нашему купеческому кругу. Воображаю, что тогда будет! А ведь, право, недурно, что время от времени гремит гром (хоть и не очень звучный) и крестится наш воронежский мужик.

Надежда моя посетить Москву и С.-Петербург, кажется, никогда не осуществится. Всему виною недостаток денежных средств. Между тем эта поездка вдвойне для меня необходима: во-первых, для моих торговых дел, во-вторых, для здоровья; быть может, под влиянием новых впечатлений силы мои укрепились бы в продолжительной дороге. Главное, я уверен, что я успел бы в Москве или С.-Петербурге вступить в сделку с кем-либо из книгопродавцев, променяв или продав ему моего "Кулака"; а потребность на него в Воронеже сильная; видно, так и быть: печатать самому мне не на что.

1 мая из нашего города уходит артиллерия, кажется в Орел. Жаль! - из служащей в ней молодежи есть очень дельные люди. С удалением их я [лишусь] потеряю многих подписчиков на чтение, а досаднее всего, многих добрых знакомых.

В числе прочих новостей прилагаю Вам и свое стихотворение, читанное публично 9 апреля. Не посудите, чем богат, тем и рад. Вот оно... *.

Ну-с, что еще Вам сказать? Передаю Вам поклоны от Де-Пуле и Ждановича; все мы крепко жалели о том, что Вы не могли принять деятельного участия в нашем чтении, что Вы теперь - не наш воронежский житель. Также свидетельствуют Вам свое почтение все семейство Придорогиных и А. Р. Михайлов. Ах, душенька, Николай Иванович, какая у него одна дочь миленькая, ей-ей, воплощенный ангел кротости! Но,

Молчи, несчастный рифмоплет: Не для тебя она цветет!..

Эх, горе, горе! все надейся, терпи и жди, а каково, позвольте Вас спросить, ждать, когда дело доходит до зубовного скрежета?.. До свидания, мой друг! Видно, судьба!

Весь Ваш

И. Никитин.

* Далее идет стихотворение "Обличитель чужого разврата". См. в настоящем издании, с. 268. (Ред.)

60. И. И. БРЮХ АН OB У

Воронеж. 1860, мая 10 дня.

Спасибо тебе, мой друг, за твои хлопоты об отправлении ко мне мальчика. Пожалуйста, его поторопи, потому что я скоро еду в Москву и не желал бы оставлять своего магазина на одного Михаилу.

Ну, как ты себе поживаешь и что гласит твоя торговля? А я мечусь как угорелый, отыскивая денег. Впрочем, обещали в двух местах по тысяче руб. сер.; не знаю, что-то бог даст; если не откажут, дело в Москве можно повести хорошо, да и ехать туда с большим кушем будет веселее.

Толки о нашем литературном вечере до сих пор не умолкли в Воронеже. Обижены, изволите ли видеть, аристократы, но зато они отлично отделаны в 93 No "Северной пчелы". Театр наш, кажется, уничтожается. В последний раз я видел "Гамлета", которого сломали непостижимым образом: короля Клавдия играл Борисов; ну, можешь себе представить, как был он хорош! Особенных новостей нет.

Будь здоров и счастлив.

Весь твой

И. Никитин.

61. Н. И. ВТОРОВУ

Москва. 1860 г., июня 13

Здравствуйте, мой милый друг, Николай Иванович! Вчера я имел удовольствие прибыть в белокаменную Москву и уже успел взглянуть мельком на Кремль; я нахожу его очень хорошим. Пестрота, шум и движение столицы так для меня, степняка, новы, что я теряюсь и не могу покамест усердно взяться за дело. Теперь пишу к Вам за утренним чаем из гостиницы братьев Чижовых, No 9,-й; после чая тотчас отправлюсь в город и возьмусь за работу. В Петербург думаю ехать дня через четыре или через пять; день моего отъезда будет зависеть от более или менее скорого окончания моих дел в Москве. Вы писали мне, чтобы, по приезде моем в Петербург, я остановился у Вас, но, мой милый друг, я, ей-богу, боюсь

Вас стеснить. Вы - человек семейный; впрочем, и Вам и мне церемониться было бы грешно, и во всяком случае я приеду прямо к Вам, а тогда увидим. Дорога растрясла меня таки порядочно, но здоровье мое покамест еще не дурно. Не знаю, каково-то подействует на меня петербургский воздух. Я слышал, что у Вас производится теперь чистка каналов, это - прескверная история! Покупок в Петербурге мне придется делать немало, следовательно, времени для знакомства с самим городом почти не останется ничего, на что я ужасно досадую. По крайней мере потолкаюсь в Москве, где я не видал еще никого из моих знакомых, например Берга и Бартенева. Здесь ли Константин Осипович г или за границею? Как бы я был рад с ним встретиться! Наверное, он меня теперь не узнает с моей почтенной бородкой и прическою a la mujik; я думаю, и Вас удивит немало перемена моей наружности.

Итак, до скорого свидания, мой бесценный друг! Спешу отправиться к книгопродавцам, чай уже окончен, и минуты дороги.

Всею душою любящий Вас

И. Никитин.

P. S. В Москву я приехал вместе с Н. Д. Кашкиным. Он - отличный малый, и я был бы душевно рад, если бы ему нашлось в Петербурге место приказчика в книжном или музыкальном магазине. При его способностях можно составить себе очень хорошую карьеру.

62. М. Ф. ДЕ-ПУЛЕ

Москва. 1860, июня 13.

Ну, вот, мой милый друг, Михаил Федорович, я и в Москве. Сперва скажу Вам несколько слов о дороге вообще, о том, как я ехал, потом уже передам Вам впечатление, произведенное на меня Москвою. Езда по шоссе от Воронежа до Задонска похожа скорее на катанье, нежели на путешествие, которое обыкновенно представляется нам соединенным с известными неприятностями и неудобствами. Недостатка в лошадях вплоть до Москвы не встречается нигде, хотя под Москвою гоньба им бывает страшная; так мне говорили, что с одной предпоследней станции отправляются в продолжение суток с разными проезжающими до 300 лошадей. Станционные дома, по мере приближения их к столице, становятся все лучше и лучше; некоторые снабжены мягкою мебелью, изысканным буфетом и тому подоб. В дороге, право, много хорошего. Вы не можете себе вообразить, как весело ехать с ухарским ямщиком. Надвинув набекрень шляпу, сидит он на передке и слегка поводит кнутом; лошади бегут скорою рысью, а он посвистывает и приговаривает: "Ну, ну! выноси! Эх, вы!" Вот крутая гора; молодец подобрал вожжи, влепил по нескольку ударов кнута каждому коню, прикрикнул: "Эх, выручай! грабят!", - и бойкая тройка понеслась, окруженная облаком густой пыли. Встречающиеся извозчики дают вам дорогу, испуганная богомолка торопливо отбегает в сторону, сидевший на канаве грач улетает на дальние пашни. Между тем кнут все чаще и чаще взвивается в воздухе, только слышна трескотня колес по мостовой: ттрр... тук, тук, тук!.. А вокруг такая гладь, такие чудные переливы света и тени по зелени волнующейся ржи!.. В одной из тульских гостиниц Вы можете очень недурно пообедать за умеренную плату; в Серпухове обед ни то ни се, но зато вид Оки превосходен. На станциях почти нигде нет холодной воды, хоть умирайте от жажды; и вот тут-то, проехав 150 верст в сутки, понимаешь вполне, что за благотворный напиток чай. Но предупреждаю Вас, если Вы хотите ехать с некоторым удобством и если хоть сколько-нибудь дорожите своим душевным спокойствием, берите с собою как можно более денег. Проклятые слова: "Пожалуйте на водку!" - на расстоянии 500 верст будут раздаваться в Ваших ушах с утра до вечера, с вечера до утра, Вам придется платить за всякие пустяки, за самую ничтожную мелочь. В Ефремове взяли с меня за перетяжку 3-х колес 3 руб. 90 к., в Воронеже они стоили бы не более 75 коп. серебр., что положительно мне известно. На последней станции под Москвою сломался шкворень, за сварку которого я заплатил 1 руб. 50 коп., тогда как его можно приобрести за 75 коп. новый. Завяжут или развяжут какую-нибудь веревку на Вашем экипаже - давайте на водку; подмажут колеса, кроме положенных на это 12 к., - опять давайте на водку... Верите ли, наконец приходишь в бешенство, когда является какая-нибудь глупая рожа старосты, подстаросты, дворника, почтового сторожа, и так далее, и так далее и ни за что, ни про что, с наглейшею улыбкой, произносит свое привычное: "Пожалуйте на водку!" Короче, если Вы в дороге будете кротки и терпеливы, Вас обдерут, как липку.

В Москву я приехал вчера, в 4-м часу утра. Особенного впечатления вид Москвы на меня не произвел, но Кремль - чудо как хорош. Я уже успел побывать в Успенском соборе, видел гробы удельных князей, Кремлевский царский дворец, сад, французские пушки, знаменитый колокол и прочее и прочее. Пестрота, шум, движение до того мне были новы, что с первого раза я решительно потерялся и попривык ко всему этому только к вечеру. Квартира моя находится в 9, номере гостиницы братьев Чижовых, недалеко от Кремля, в громаднейшем доме, где лавкам и жильцам нет числа. За номер 50 к. в сутки. Обед - порция щей и порция жарен, телятины, с рюмкою водки 90 к. сер. На книжные лавки я успел взглянуть только мельком, хороших немного - две-три, остальные похожи на балаганы. Вышел 7-й том Белинского, - вот Вам новость. У Берга 1 и Бартенева 2 думаю побывать сегодня. Право, не знаешь, куда кинуться: хотелось бы познакомиться и с тем, и с другим, и с третьим. Приказчик Щепкин принял меня радушно; не знаю, каково-то примет меня хозяин, которого никак не поймаешь, потому что он является в магазин на полчаса, не более.

Еще два слова о дороге. Берите подорожную так же, как и я, т. е. от станции Николаевки до станции Лопат-ковской и обратно, да смотрите, чтобы экипаж Ваш был как можно более крепок и прочен, иначе Вы проклянете свою судьбу, когда он начнет разлагаться на свои составные части, как это сделалось с моим. Ах, если бы бог дал мне успешно и счастливо окончить свои торговые операции! Были ли Вы у П. А. Клочкова? Ну, если почему-либо он не сдержит данного мне им слова, я буду тогда поставлен в затруднительное положение. О времени своего отправления в Петербург я еще ничего не могу сказать положительного; нужно сперва получше осмотреться в Москве, потом уже подвигаться далее на Север. Денег, денег, пожалуйста, давайте поскорее денег, если Вы их еще не отправляли к Н. И. Второву, - вот все, о чем я теперь думаю и забочусь. Да, да! чуть не позабыл... Евангелия в переводе на русский язык нет ни у кого, все разошлось до одного экземпляра; боже сохрани, если его не окажется и в Петербурге, - вот будет штука! В синодальной типографии я уже был не раз, в синодальной лавке тоже и всюду получил отказы.

Передайте мой задушевный поклон моим добрым приятелям: И. И. Зиновьеву, А. С. Суворину * и другим, да пожмите за меня руку Таисе Николаевне 5, а затем и прощайте, ей-богу, некогда.

Весь Ваш

Иван Никитин.

63. Н. И. ВТОРОВУ

15 июля 1860 г. Воронеж.

По приезде моем в Воронеж первою моею обязанно-стию поставляю себе поблагодарить Вас, мой милый друг, Николай Иванович, и добрую супругу Вашу, Надежду Аполлоновну, за тот радушный, родственный прием, которым Вы почтили меня в С.-Петербурге, за тот невозмутимый покой, которым я наслаждался под вашею гостеприимною кровлею в продолжение 12 дней. Да хранит Вас бог, редкие люди, от всякой печали и да пошлет он [Вам] светлую радость и возможное на земле счастье Вашим милым детям. Их хорошенькие личики и веселый смех еще так живы в моей памяти! Пожалуйста, перецелуйте их за меня и напомните им о Савиче.

М. Ф. Де-Пуле с его сестрою и братом я встретил в 200-х верстах от Воронежа. Он, разумеется, навестит Вас. Мне кажется, было бы хорошо, если бы Вы передали ему рукопись А. Р. Михайлова. Де-Пуле, при свидании своем с редактором "Русского слова" Благосвет-ловым, может попросить его о помещении ее где-нибудь в "Смеси", сделав ударение на словах помещении бесплатном. Вы не можете себе представить, как мне хочется в какой-нибудь один прекрасный вечер сообщить Антону] Родионовичу] приятную весть: "Статья Ваша напечатается тогда-то и там-то..."

Магазин свой, благодаря стараниям моего Миши1, я нашел в порядке и жалею теперь, что не провел в СПб-е лишнего дня, не посмотрел на редкости Петергофа. В Воронеже, в первый же день моего приезда, мои знакомые осадили меня вопросами: "Скажите, что в Москве?.. Говорят: ужасная холера?.." Я отвечал, что не заметил ничего. Между тем у нас стоят страшные жары: вчера в 3 1/4 часа пополудни на солнце было 4 градуса. От духоты и пыли находит какое-то одурение, решительная неспособность заняться каким-либо делом. Яровые хлеба, кажется, сгорят, а вместе с этим положение недостаточных людей дойдет до самых горьких лишений.

Третьего дня был у меня гр. Д. Н. Т(олст]ой. Упоминая о Вас, он, между прочим, спросил меня: "А говорил ли Вам Второв, как в бытность мою в СПб-е я его бранил?" - "Я слышал напротив: Вы были очень любезны", - отвечал я. "Неправда, неправда! Я его ужасно бранил". Разъясните мне, пожалуйста, сию историю.

На убеждения мои относительно представления чрез гр[афа] просьбы об устройстве в г. Воронеже городской думы по образцу с.-петербургской, с необходимыми изменениями, Михайлов отвечал, что он не прочь за это взяться. Но, во-первых, сомневаюсь, возьмется ли он, во-вторых, выйдет ли что-либо путное из его хлопот: гр[аф] относится к нему не совсем благоприятно. Впрочем, попробовать не мешает, и я еще не раз поговорю об этом предмете с Михайловым.

Зиновьев благодарит Вас за Вашу о нем память. Он немножко покраснел, когда в завязавшемся между нами разговоре об его статье я упомянул два знакомые ему слова: "Отвратительная наглость!.." *

Do пес plus ultra 2 православный, теперь уже украшенный преждевременною лысиною, чиновник Владимиров спрашивал меня: "А что Николай Иванович? не изменился ли он? не обуял ли его дух гордости и т. подоб.?.." Как будто Вы были 17 лет, когда он потерял Вас из виду; хорош гусь!

Еще раз, мой милый друг, Николай Иванович, повторяю Вам мою просьбу: нельзя ли тиснуть статейку А. Р. Мих[айлов]а. Я был у него уже два раза, ел ананасы и тому подобн... Примите это во внимание. Притом он свидетельствует Вам свое наиглубочайшее почтение, - видите ли, как много причин для напечатания его статьи.

По своей глупой рассеянности я забыл у Вас лаковые сапоги. Нельзя ли завернуть их в бумагу и отправить к А. А. Смирдину, который немедленно должен прислать мне некоторые книги. Сапоги можно положить в короб вместе с книгами, и таким образом они доедут до Воронежа здравы и невредимы. Жаль только, если эти книги, о которых я написал к Смирдину с прошлою почтою, ко мне уже посланы.

М. Б. Тулинову, Крамскому и Панову мой глубокий поклон.

Весь Ваш

Иван Никитин.

* Зиновьев, однако, уверяет честным словом, что он разумел Перелешина, в квартире которого совещательные собрания отличаются будто бы особенным бестолковым произволом.

64. М. Ф. ДЕ-ПУЛЕ

Воронеж. 15 августа 1860 г.

Я не уверен, мой милый друг, Михаил Федорович чтобы письмо мое могло еще застать Вас в Москве, но все-таки пишу к Вам с мыслию: авось-де гривенник не пропадет даром. Так как Вы теперь... тьфу, черт побери! только скажешь теперь, - продолжение является уже само собою: в настоящее время, когда гласность вступила в свои права, и так дал... Экая мерзость! Да не в этом дело. Будьте так добры, употребите, если нужно, часть моих денег на покупку типографической бумаги для Ваших актов, остальную часть на нижеследующее:

1 экз. "Imitation de Jesus Christ" l.

2 экз. "Recueil de prieres" 2, или что-то вроде этого, словом, католический молитвенник.

2 - "Английско-русский словарь" Рейфа.

Все сие в шикарном переплете; все сие благоволите привезти с собою.

NB. Приобрести непременно, иначе я Вас в угол поставлю и прочту Вам стихи.

2 - Книги для первоначального обучения английскому языку. Выберите сами, какие получше и подешевле.

Что за всю эту, возлагаемую мною на Вас, комиссию Вы меня разбраните, - я не сомневаюсь ни на волос; что Вы ее исполните, - я не сомневаюсь ни на полволоса. Такова дружба! Она наказывает, она и милует... Слово: милует напоминает мне слово: милая, а это... и прочее и прочее... Эх ты! завей горе веревочкой!

Mem Freund s, от тоски изнываю,

Не вижу покойного дня;

И пищу и сон забываю:

Черт дернул влюбиться меня!

А Вы думаете кто? - разумеется, черт, сый исконный враг человеческого рода. Однако приезжайте поскорее в Воронеж, ей-ей, без Вас скучно.

Брожу лп я вдоль улиц шумных, Сижу ль один в моем угле, Не слышу я речей разумных, Лида не вижу Де-Пуле... 5 и так далее...

Теперь о новостях.

Ура! И. И. Зиновьев отдал в сборник, имеющий издаваться Гардениным 6, свою драму; я ее читал: там-то чудес! Пэры, лорды, миледи, аббаты, неприязненное отношение России к Англии и прочее, с чем имею честь его поздравить. Аи да Малыхин! 7 Ну, черт побери, держу пари сто против одного, - запоет он песню по напе-чатании сборника: Wir waren Narren...8 а Гар[денин] будет ему аккомпанировать, подергивая себя за волосы. Суворин готовит для печати статью: "Литературное бешенство в Воронеже"...

Таисе Николаевне глубочайший поклон. Весь Ваш

insupportable Nikitin 9.

65. Н. И. ВТОРОВУ

Воронеж. 5 сентября 1860.

Теперь я пришел к твердому убеждению, что Вы, мой милый друг, Николай Иванович, безнадежно неисправимы: постоянно одолжая других, Вы сами не терпите даже того, что, по-видимому, только походит на одолжение, а в сущности никаким образом не может им назваться. Так, например, Вы не только сочли нужным при первом удобном случае очистить наш старый, забытый мною счет, но успели поставить на своем, возвратив мне эти несчастные два рубля, о которых мы с Ваыи так долго спорили в СПб-е. А еще меня называете упрямым; хороши и Вы! Впрочем, клянусь бородой Магомета, спор наш еще не окончен: если Вы не сознаетесь никогда, что эти два рубля принадлежат Вам, а не мне, тогда мы вместе их прокутим в каком-нибудь cafe chantant; все-таки мне будет легче.

Де-Пуле, наконец, возвратился 1. Он порядочно напугал меня своим молчанием до приезда в Воронеж. При слухах о разных язвах и прочих мерзостях я сильно за него боялся. Но теперь все слава богу. Что Де-Пуле и его сестра в восторге от Вашего семейства, - об этом, я думаю, и говорить нечего.

Пишущие люди нашего богоспасаемого города разделились теперь на литературные кружки, образовали разные партии и с развернутыми знаменами, украшенными надписью: "Воронежский сборник" или "Провинциальный вестник", готовы выступить на широкое поле quasi-литературной деятельности. Тошно слушать эти заученные возгласы о гласности, добре, правде и прочих прелестях. Царь ты мой небесный! Исключите два-три человека, у остальных в перспективе карманные блага, хороший обед, вкусное вино, et cetera, et cetera... А знаете ли, я прихожу к убеждению, что мы ужасно развращены, что мы - преподленькие люди, едва ли способные на какой-либо серьезный, обдуманный, требующий терпения и самопожертвования труд. Право, так!..

Теперь два слова о себе. Глиняные вещи, купленные мною у Берендса, почти все распроданы, и я послал ему недавно еще 200 руб. с тем, чтобы он выслал мне новых. Если у Вас найдется свободная минута, зайдите к нему и посоветуйте, т. е. просто укажите, что именно будет удобнее мне послать.

Смирдин - отличный книгопродавец; это видно из его последнего письма, присланного мне в ответ на требование мое некоторых книг, выписываемых мною по поручению учебных заведений: "Дела, дескать, плохи... времена худы... скоро будет светопреставление... наши материальные средства истощились... за вами около 200 р.,- пожалуйста вышлите их!" Ах, он, разбойник! Да сколько же прошло времени с того дня, когда я взял у него в долг книги? Ведь это было 1 июля. Ну-с, погорячившись надлежащим порядком, я с первою же почтою отослал ему причитающиеся за мною 199 руб. сер. (заметьте: рубля не захотел доложить, чтобы вышло круглое число; не хочу! не стоит варвар!).

Г-н Сеньковский по-прежнему мучит меня медленною высылкою журналов; его я просил тоже выслать мне счет, по получении которого поставлю себе священным, так сказать, долгом покончить с его высокоблагородием всякие сношения. Быть может, он и превосходный человек, этого качества я у него не отнимаю, но как комиссионер он - невыносимо плох.

По торговой части у меня покамест все обстоит благополучно. Ах, да! забыл с Вами посоветоваться: хочу застраховать свой книжный магазин в 10 000 руб. сереб. Как Вы об этом думаете? Тогда мне по крайней мере можно будет покойнее спать: кругом нас повсюду пожары.

По этой же почте я посылаю стихотворение в "Русск. слово". Затем обнимаю Вас и целую Ваших малюток... А что, Софья Николаевна 2, вы помните меня, а? Смотрите же! Надежде Аполлоновне посылаю мой глубочайший поклон и остаюсь

весь Ваш

И. Никитин.

66. Н. И. ВТОРОВУ

Воронеж. 1860, сентября 12.

Простите меня, добрый, милый мой друг, Николай Иванович, за мою докучливость, за то, что я хочу оторвать Вас на час или два от Ваших занятий. Дело в том, что поручение, которое я покорнейше прошу Вас исполнить, требует немедленного исполнения, к чему не привыкли Ваши столичные книгопродавцы. Сделайте одолжение, возьмите у Я. А. Исакова г все означенные в приложенном здесь списке книги английские и французские, с тем чтобы они немедленно были ко мне отправлены. В Воронеже, как видите, прогресс: чувствуется потребность изучения английского языка. Мицкевич на польском тоже мне очень нужен. На остальные, за покупкою иностранных книг, деньги приобретите, сколько придется по расчету, полн. собр. соч. Пушкина в изд. Исакова.

Странное дело! г. Исаков, которому я послал 200 р. сер., ничего не отвечает. Берендс, которому также отослано 200 р. сер., до сих пор ничего мне не шлет из вещей. От немца Берендса, человека аккуратного, я никак этого не ожидал. Уж не болен ли он?

Сыирдин молчит. Неужели он не знает ничего по крайней мере из общепринятых приличий? Я думаю, не мешало бы ему уведомить меня о получении им моих денег. О мудрое российское купечество!

В первых числах октября я перехожу на новую квартиру, нанятую мною в только что выстроенном доме доктора Кирсанова на Дворянской улице, против Дворянской части. Книжным магазином займутся 3 комнаты. Полы паркетные, окна отделаны под мрамор, вход довольно представительный. Четвертая, маленькая комната предназначается мною для распивания чая с приятелями. Покамест все слава богу.

Правда ли, что Деньер убит на дуэли? У нас об этом говорят.

Крепко Вас обнимаю и прошу еще раз прощения за возлагаемые мною на Вас хлопоты.

При сем прилагаются сто семьдесят пять руб.

Весь Ваш

И. Никитин.

N3. Извините что скверно пишу: поверите ли, секунды нет свободной! Эх, если бы побольше было у меня денег, сейчас же нашел бы дельного помощника... Пожалуйста, поторопите Исакова отправить мне книги.

67. Н. И. ВТОРОВУ

Воронеж. Ноября 11-го 1860 г.

Это письмо, мой милый друг, Николай Иванович, я пишу к Вам в наисквернейшем расположении души, в таком, какого я уже давно не испытывал. Все подло и скверно! Во-1-х, г. Сеньковский замучил меня высылкою журналов, из которых одни пропадают, другие высылаются без порядка; местная публика мною недовольна, я бешусь, мечусь как угорелый, управляясь с 160 читателями... И что всего больнее, господа основатели новых магазинов печатают статейки: в наше, дескать, время, когда гласность вступает в свои права, и прочее и прочее... мы в видах общей пользы, и прочее и прочее... Тьфу! Дурак я, дурак, что, отослав к г. Сеньковскому данные мне им на комиссию книги, вместе с тем отослал и деньги, удержав за собою только рублей 50 сер.! Какое имеет он право лишать меня подписчиков на чтение несвоевременною высылкою журналов, их пропажею, да еще тем, что некоторые нумера журналов присылает ко мне разрезанными, т. е. прочитанными в его библиотеке? У всякого, как видите, свой расчет. Верите ли, мой друг, у меня рука дрожит так, что я едва могу писать эти строки, до того мне насолено!..

Далее. Вы были так добры, передали мои 175 руб. сер. Я. А. Исакову, да я послал ему 200 р. сер. Г-н Исаков после долгого, долгого времени отправил ко мне книг всего на 300 руб. сереб. Прислал ко мне счет и письмо: отправляются, дескать, к вам через Контору транспортирования кладей "Надежда" такие-то и такие-то книги, застрахованные в 300 р. сер. Я жду их нет как нет. Наконец оказалось, что короб с книгами весом 10 пуд. 9 фунтов (шутка!) пропал!.. Прекрасно. Я с первою почтою написал об этом к Исакову, он и не думает мне отвечать... Каково Вам это покажется?

Умоляю Вас именем нашей дружбы, съездите к нему и настойте, чтобы он или возвратил мне деньги, или выслал, на место пропавших, в том же числе экземпляров такие же книги, потому что они позарез мне нужны. Пропавший короб был застрахован, стало быть, г. Исаков имеет полное право требовать и получить за него деньги с конторы "Надежда". Собственно говоря, мне и заботиться тут бы не о чем, ведайся он с конторою как знает; если хочет спать, - спи себе на здоровье; я заплатил ему деньги, следов., должен получить книги; бесит меня то, что он не отвечает ничего на мое письмо. И сижу я теперь без книг: Пушкина нет ни одного экземпляра, стыд, да и только!

Еще приятная история: три месяца тому назад я послал к Н. Д. Кашкину, живущему в Москве, 75 р. сер. на покупку для меня Евангелий. Увы! и Евангелий нет и о 75 р. нет ни слуху ни духу... Аи да музыкант! вот он каково поигрывает в первопрестольной столице! Позвольте еще раз плюнуть.

Но довольно о сих милых предметах.

Я взялся было написать для Воронежского сбор. "Дневник семинариста" и листов 6 мельчайшим почерком уже написал, но книжная торговля так поглощает все мое время, что едва ли я успею сделать что-либо путное. А жаль! Из "Дневника" могла бы выйти недурная вещь!

"Тараса" 1 напечатаю, хоть он Вам и не нравится. Впрочем, ведь Вы его еще не читали. Ну, Вы-то, мой бесценный друг, как поживаете? Все труд, труд и труд, ну, бог Вам да поможет. Ах, если бы у меня были деньги, уж я вытянул бы Вас из Петербурга в деревню на целое лето. Ей-ей, говорю не шутя! И как бы весело мы провели время, как бы отдохнули от всех возможных пакостей сего дольнего мира...

М. Ф. Де-Пуле с нетерпением ожидает от Вас обещанной ему Вами для Воронежского сборника статьи, потому что новый год не за горами, следовательно, торопиться печатанием необходимо.

Не забудьте об Исакове, мой дорогой друг, и черкните ко мне в ответ хоть две-три строчки.

Весь Ваш

И. Никитин.

No. От 28 октября я писал к Исакову о высылке мне Margot, Рейфа и прочего; пусть, ради Христа, высылает скорее, а за деньгами у нас дело не станет.

68. Н. И. В ТОРОВ У

Воронеж. 1860, декабря 26.

Статья Ваша, мой дорогой друг, Николай Иванович, передана мною М. Ф. Де-Пуле, который остался ею очень доволен. Это, - говорит он, - такого рода вещь, что можно облизать себе пальчики от удовольствия. Я читал ее, вижу, что Вы много трудились над материалами, сделали все возможное, но все-таки жаль, что труд этот сух. Впрочем, я по этой части положительный невежда и передаю Вам мое личное впечатление - больше ничего.

Время проходит у меня скверно. В магазине мечусь как угорелый, а другого исхода нет, нужно метаться. Думал сделать что-нибудь на праздниках, но, увы! - кутеж и прочее... Вы знаете. Иногда такая нападает тоска, что впору бритвой хватить по горлу! Ну, да посмотрим, бился больше, авось отдохну.

Посылаю Вам два стихотворения г, ради которых прошу извинить меня, что мало говорю о воронежских новостях. Впрочем, все старо. Только городской голова новый - Ив. Фил. Москалев.

"Портной" - это факт, случившийся на днях; я знал его лично, но я, к сожалению, не знал о его страшном положении 2. Вот что бывает на свете, а наш брат еще смеет жаловаться!

До свиданья, мой милый друг. Грудь устала от переписки стихов, между тем нужно написать два-три письма по коммерции - нельзя же: торгуем!

Весь Ваш

И. Никитин.

69. Л. П. БЛЮММЕРУ

1860 г., конец - 1861 г., 12 марта

...Одновременное издание двух сборников 1 произвело у нас, как это Вам уже известно, некоторое волнение. Проснулась зависть, зашипели самолюбия, выползли на свет разные микроскопические гадины. Де-Пуле 2 ненавидят. Меня побранивают из-за углов. Но я утыкаю их хлебом-солью, если только напечатают написанный мною для Сборника Мих. Фед. 3 "Дневник семинариста". Ахя если бы напечатали! Без шуток, мне крепко будет жаль, если пропадет мой небольшой труд. Ведь я сам учился в бурсе, знаю ее вдоль и поперек. Некоторый свет, брошенный в эту бурсу, наверное, принес бы свою пользу,..

1861

70. Л. П. БЛЮММЕРУ

6 января 1861 г.

...Г-ну Плещееву 1 я очень благодарен за его предложение, но, к сожалению, он написал ко мне очень поздно. Часть сочинений Тургенева мною уже получена, часть находится в дороге. Что касается стихотворений, я скажу Вам вот что: мне выслано 30 экземпляров Лермонтова, тотчас же по выходе их из печати, и доселе продано 15 экземпляров. Слышите ли? Лермонтова... Честное слово, я не могу об этом равнодушно говорить... Ну можно ли до такой степени сделаться апатичными. Од-нако ж мы сделались1 и ничего себе2 живем, покуда бог грехам терпит,.

71. И. И. БРЮХАНОВУ

Воронеж. 1861, января 17.

Спасибо тебе, мой друг, за твое письмо. Дело, о котором ты пишешь, действительно вопиющее, но помочь ему путем гласности невозможно. Сказать об этом графу? 1 но как? Если бы старуха пошла с жалобою, я бы сказал. Пожалуйста, приезжай в Воронеж денька на два, всего, брат, не перекупишь; умрем - и после нас будут покупать, - ну ее к черту, эту коммерцию. Я за это время заработал много денег, писал стихи и прозою, но... одно душевное потрясение, кажется, окончательно добило мое здоровье. Будь что будет! посылаю все к черту, даже деньги, к которым, сказать правду, я никогда не имел пристрастия.

Приезжай, душа моя, право, я буду тебе рад.

Если пропустит цензура написанный мною "Дневник семинариста", вопрос о семинарском воспитании, кажется, подвинется вперед. Дай только бог, чтоб пропустила. Но цензура свирепствует. Улучшение быта крестьян отложено до осени - передаю тебе, что слышал. Приезжай! Прочитаю многое и многое... До свидания. Кланяйся жене и не сердись, что скверно пишу, - некогда!

Весь Ваш

И. Никитин.

P. S. Бумаги покамест не нужно. Богдановича теперь, ей-ей, нет под рукою. Погоди, пожалуйста. Еще забыл: мне присланы из СПб-а два стихотв. 2, одно уже было в печати, т. е. в станке типографии, но, увы! прихлопнуты... пропало 50 руб. сер. и теплое слово за бедных.

72. Н. А. МАТВЕЕВОЙ

1861, января 25. Воронеж.

По милости моего Акиндина (эта личность теперь, кажется, сделалась историческою благодаря своему имени) я остался перед Вами дураком в полном смысле этого слова: он не приготовил для Вас "Мертвое озеро" и "Три страны света"1 и не сказал мне о том, что их нужно для Вас приготовить. Простите мне мою невольную вину.

Я посылаю вам "Том Джонс" в 2 томах 2 и pour votre papa 3 "Очерки, Кокорева, 3 тома. Ради бога, что будет Вам нужно, приказывайте через кого-нибудь. Из Вашего края, наверное, часто бывают у нас знакомые Вам люди; что до меня, - я весь к Вашим услугам.

Между прочим Вы говорите: "Ведь Вам теперь извинительно быть рассеянным..." Нет, не извинительно. Повторяю Вам в сотый раз: у меня не было и нет особенной причины быть рассеянным. Если и есть во мне этот недостаток, - смею Вас уверить, - он природный.

Я был бы рад, если б Ваше желание иметь мне успех всегда, во всем и везде исполнилось хотя отчасти; да я был бы очень рад, потому что, к сожалению, почти ни в чем не имею успеха. За примером ходить недалеко: я желал от всей души побывать у Вас прошлого осенью, но обстоятельства сложились так, что это желание осталось бесплотною мечтой. Далее: я желал бы... впрочем, боюсь навести на Вас скуку и потому умолкаю. "Развлечение", этот паршивенький журнал, я не получаю, следовательно, и не знаю, что там писано о Воронеже , равно и о воронежском журнале в 12 коп. сер. без пересылки. Охота же Вам читать подобные литературные осадки! Ах, если бы сутки состояли из ,8 часов, - сколько бы можно было прочитать хорошего! Знаете ли, тогда, несмотря на зимние вьюги, я прилетел бы к Вам и прочитал бы (разумеется, если бы Вы захотели меня слушать), прочитал бы... ну, что-нибудь порядочное. А ведь я читаю не дурно, je vous assure! 5

Пожалуйста, не браните меня за мою болтовню. Мне страстно хочется с Вами поговорить, но, увы! - не смею; боюсь, что Вы нахмурите свои прекрасные брови, и рад не рад - ставлю точку.

Глубоко уважающий Вас

И. Никитин.

73. Н. И. ВТОРОВУ

Воронеж. Января 30 1861 года.

От Вас что-то давно нет ни одной весточки; здоровы ли Вы, мой бесценный друг, Николай Иванович?

Скажите, ради Христа, что у Вас нового, в каком положении вопрос об улучшении быта крестьян. Здесь столько на этот счет противоречивых слухов, что не знаешь, чему верить. Некоторые помещики поговаривают, что, бог даст, все останется по-старому; слышите ли: бог даст! Это очень наивно.

Воронежский сборник выйдет в свет под названием "Воронежской беседы" для отличия от сборника, издаваемого Гардениным. О нашем кружке, т. е. о Де-Пуле и обо мне, распускают черт знает какие слухи в городе. Во 2 No "Развлечения" напечатана даже статейка, из которой видно, что все грамотное население нашего города разделяется будто бы на две партии: на никитинцев и гарденинцев, и прочее, и прочее...1 Что за пошлость! И зачинщика всех этих мерзостей, некоего В. Спасовского, составившего фальшивое завещание, укравшего, как говорят, шкатулку у своего родственника, наделавшего несколько вопиющих злоупотреблений по опеке, возложенной на него по имению, кажется, его племянницы или кого-то в этом роде, - гр[аф] 2 удостоил быть редактором "Ворон, губ. ведомостей"; это тоже недурно. Впрочем, пусть их говорят и пишут на здоровье: мне все равно.

Мой "Дневник семинариста" отправлен в цензуру. Глотову 3 обещались его пропустить, но я сомневаюсь, чтобы это обещание было исполнено. "Воронеж, беседа" выйдет в 2-х книжках. Печатание первой уже начато.

В заключение имею честь обратиться к Вам с покорнейшею просьбою. Выдерите меня хоть за уши, разбраните и так далее, но, ради бога, ее исполните. Вот в чем дело. Книгопродавец Крашенинников публиковал по удешевленным ценам некоторые книги. Вследствие этого объявления я послал ему 75 р. сер. и список нужных мне книг, от 2 декабря, на что, разумеется, имею почтовую расписку. Г-н Крашенинников доселе не отвечает мне ни слова, несмотря на мое письмо, которое я послал ему 13 января, спрашивая его: что же книги? когда они мне вышлются?

Будьте, друг мой, так добры, съездите к нему в магазин и спросите его, что значит эта история. Нечего сказать, Ваш Петербург умеет дурачить провинциалов! Адрес Крашенинникова; на Невском проспекте, близ Адмиралтейской площади, в доме Греффа, книжный магазин. Пожалуйста, мой друг, исполните мою просьбу. Да напишите о себе хоть два-три слова, не забудьте и о новостях...

Всею душою любящий Вас

И. Никитин.

P. S. Простите, что скверно пишуг ибо пишу в магазине, - отрывают то и дело...

74. П. М.ВИЦИНСКОМУ

Милостивый государь, Павел Михайлович.

Грешно Вам думать, что я забыл Вас почему бы то ни было. Мое молчание происходило от весьма простой причины: я затруднялся адресовать свое письмо, не зная места Вашего жительства в Костроме; мне казалось, что письмо без полного и точного адреса затеряется на почте; если я ошибался, пожалуйста, мне извините! Повторяю: я Вас не забыл потому, что не в моем характере забывать близких мне людей. А Ваши заботы о моем здоровье? Я тоже их помню и заочно крепко пожимаю Вам РУКУ

Увы! Павел Михайлович, я не имею ничего или почти ничего сообщить Вам нового о нашем городе.

Знакомое Вам здание Пал[аты] государственных] им[уществ] по-прежнему сохраняет свой грязный вид; по-прежнему известная Вам личность, курносый Василий Федотыч, занимает ее нижний этаж и попивает на доброе здоровье зелено винцо на счет почтеннейшей публики, щедро им наделяемой произведениями родной ему Тулы. Театральная труппа, никогда не заслуживавшая названия порядочной, теперь по справедливости может назваться безобразным сбродом. На сцене Вы ничего не увидите, кроме фарса, однако ж большинство невзыскательной публики хлопает и фарсу. Что делать! о вкусах не спорят. Зато какая литературная деятельность пробудилась у нас с некоторого времени! Все сделались прогрессистами, все пишут и о всем пишут. Г-н Хованский 8 написал: "Молитвы за усопших", Гарденин их напечатал и продает православному люду. Но "Филологические записки", издаваемые г. Хованским, находятся при последнем издыхании 3. Знаете ли, он, между прочим, хотел напечатать в них разбор книги Гумбольдта, кажется, "О влиянии организма на язык" * и прочее... Представьте себе Хованского, разбирающего книгу Гумбольдта, чем, подумаешь, черт не шутит! "Воронежский сборник", издаваемый Гардениным, выйдет таким сумбуром, что самый добросовестный рецензент не проглотит его до последней

страницы. В нем, между прочим, помещена будет драма из английского быта; 5 ей-ей, не лгу! Слышите ли? в "Воронеж, сборнике" драма из английского быта... Это очень, очень оригинально! В "Воронежской беседе", редактируемой Де-Пуле, участвует и Ваш покорнейший слуга, дерзнувший, кроме стихов, на прозу. Да-с, милый Павел Михайлович! я написал "Дневник семинариста", и если только цензура пропустит его целиком, в чем я крепко сомневаюсь, - вопрос о воспитании в духовных учебных заведениях едва ли не будет затронут...

Но довольно о quasi-литературе.

Здоровье мое плоховато. Опять с нетерпением жду весны и купанья. Хотелось бы пожить в деревне, но не на кого оставить книжный магазин. Число подписчиков на чтение у меня возросло до 180 человек. Можете себе представить, легко ли угождать мне разнообразным вкусам при бедности нашей литературы...

Вчера я видел Де-Пуле. Он посылает Вам поклон. А как теперь поживает Софья Михайловна? Поклонитесь ей, когда будете писать.

Всею душою уважающий Вас

И. Никитин.

Воронеж. 1861 г., февраля 3-го дня.

75. Н. А. МАТВЕЕВОЙ

Воронеж. 1861 года, февраля 10-го.

Ваше письмо начинается упреком за мою рассеянность. Этот упрек не совсем справедлив: смею Вас уверить, когда я писал к Вам письмо, я думал только о том лице, к которому писал, более ни о ком и ни о чем. Прошу Вас согласиться со мною хоть в этом, если Вы не хотите согласиться в чем-либо другом, что, замечу в скобках, немножко оскорбляет мое самолюбие. "Мертвое озеро" и "Три страны света" не были Вам посланы потому, что я не имел их у себя под рукою. Последняя книга теперь возвратилась от одного из моих читателей и отправляется к Вам с несколькими другими книгами, за выбор которых умоляю Вас меня извинить, если он неудачен. В переводах Берга 1 рекомендую Вам прочитать стихотв.: "Муравей" и "Когда распнут они тебя"; вообще Вы найдете в этой книжке много хорошего. "Мертвое озеро" пришлю Вам в следующий раз; ей-богу, теперь его нет! Наконец веритв ли Вы мне, а?.. Помилуйте, довели до божбы... Не понимаю, откуда и каким образом родилось у Вас желание со мною браниться... Неужели Вы находите в этом наслаждение? Впрочем, о желаниях, как и о вкусах, не спорят. Я, например, желал бы теперь от души крепко пожать Вашу милую руку (странное желание, не правда ли?), сесть подле Вас, - Вы, конечно, это позволите, ну, хоть во имя дружбы, если Вы не шутите этим словом, - наговориться с Вами, наслушаться Вас, чтобы потом долго, долго жить воспоминанием всего слышанного. Неужели судьба откажет мне и в этом наслаждении? Заметьте-слово судьба я подчеркиваю. Под этим названием я разумею не какое-нибудь разумное существо, могучее и самовластное, а просто стечение более или менее неблагоприятных обстоятельств, которые, наперекор нашей воле, толкают нас не в ту сторону, куда летят наши радужные надежды, где живет наше беззаботное счастье. О, если бы мы могли распоряжаться этими обстоятельствами по своему произволу, тогда наша жизнь была бы раем, тогда бы ее строй совершенно изменился и не надрывал бы нашего сердца своим безобразием, пошлостию и бессмыслием! Есть счастливцы, которым счастье само дается в руки; я не принадлежу к их числу. Вы говорите, что я должен быть доволен, потому что одарен, и проч., и проч. Пожалуйста, без комплиментов! Язык друга должен быть прям и чистосердечен. Если действительно я не так глуп, как дурачок Емеля, то жизнь, которая удовлетворяет его, не может удовлетворить меня. Кажется, это очень ясно. В письме Вашем привело меня в недоумение следующее выражение: "Чтобы эта галиматья не валялась в Вашем магазине, сожгите ее"... Нечего сказать, достаточное доверие к моему уму и чувству такта! Правда, я однажды сжег письма дорогих мне лиц, но Вы, наверное, не осудили бы меня, если бы узнали причину этого истребления. Очевидно, что Вы еще слишком мало меня знаете, если предполагаете, что письмо Ваше может валяться... Бог с Вами!.. Что касается меня, я чувствую истинное наслаждение в эту минуту при мысли, что веду с Вами заочную беседу, и уж никак не думаю, что письмо мое будет валяться где-нибудь в Вашем доме, например в передней, под ногами горничной и тому подобное... Кстати о письмах.-Разве я не могу писать Вам по почте? Перемолвиться cловом только при оказии - это просто несносно! Нужно Вам сказать, что письма, получаемые на мое имя, все без исключения распечатываются мною самим; в случае же моего отъезда хранятся неприкосновенными в моей конторке. Если можно, тогда сообщите подробный адрес, если нет, да будет так, как угодно судьбе (употребляю это слово не без намерения). Я не помню такого тихого, такого благодатного вечера, каким обязан я Вашим милым строкам. (Теперь 10 часов.) Представьте: передо мною лежит Ваше письмо, с правой стороны остывает стакан чая, в глубине комнаты полумрак, и в этом полумраке, мне кажется, я узнаю знакомый улыбающийся образ... Аи! аи!., заговорился...

Всею душою преданный Вам

Ив. Никитин.

P. S. (Поутру.) Не могу утерпеть, чтобы еще не написать Вам несколько строк. Пожалуйста, отвечайте с почтою. Этот городишко, в котором я живу, до того мне скучен и до того мне надоел, что я рад бы из него убежать на край света. Но ради бога, пишите без пышных фраз и без намеков. В Вас и во мне достаточно, кажется, ума, чтобы нам понять друг друга, даже если бы нам вздумалось маскироваться. Помните: вся прелесть в простоте и правде. Будьте здоровы и веселы...

76. Н. А. МАТВЕЕВОЙ

Воронеж. 1861 г. 17 февраля.

Наконец что же это такое? Ведь это просто нестерпимо... Вы за перо, к Вам гости... Честное слово, я произведу скандал, да, скандал! тем более что в настоящее время скандалы в ходу, даже в литературе, представительнице, как говорят, всего благородного. Итак, когда Вы возьметесь за перо и когда в эту минуту явятся к Вам непрошеные гости, - я (замечайте, какое у меня горячее воображение: мне кажется, что моя особа присутствует теперь в с. Высоком), я спокойно затворю дверь Вашей комнаты и крикну во весь голос: "Не принимают!" Пусть себе они сплетничают потом на мой счет, я все-таки останусь в выигрыше, потому что услышу несколько лишних, дорогих моему сердцу слов из Ваших милых уст; все прочее имеет для меня цену прошлогоднего снега. Впрочем, и мои письма походят на какие-то бессвязные отрывки, что происходит от того, что меня ежеминутно, так сказать, тормошат. Например, хоть бы теперь. "Но согласитесь однако ж, говорит мне мой знакомый, господин с крашеными волосами и поддельным зубом (последним он обязан г-ну Wahen-heym, который называет себя celebre dentiste 1, чему я верю), согласитесь, что если Пушкин замечателен, как художник, то Гоголь еще более замечателен как социалист, не правда ли?" "1 р. 50 коп. сер.", - отвечаю я, оборачивая голову направо. Поддельный зуб смотрит на меня с удивлением, не понимая, что общего между 1 руб. 50 к. и Гоголем, а мне это очень понятно: я назначаю цену китайской туши, - вот и вся история бестолковщины. В это же самое время суют мне в руку записку, заключающуюся в следующем: "M-er! Nikitin, (пожалуйста, заметьте: после М-er знак восклицания, после Nikitin - запятая) donnez-moi quelque ouvrage de Paul de Kok 2, - я не люблю серьзных"... и так далее.... Вот тут и угоди каждому! Но довольно. Даже я начинаю заражаться смесью французского с нижегородским...

У нас чуть-чуть не весна: небо такое безоблачное, такое голубое; в окно заглядывает веселое солнце, которому я рад, как муха, всю зиму проспавшая мертвым сном и теперь начинающая понемногу оживать и расправлять свои помятые крылья... А когда же придет в самом деле теплая, зеленая, благоухающая весна, с ее синими ночами, мерцающими звездами и с соловьиными песнями? Ах, если бы она поскорей пришла! Но ведь у Вас нет сада, - слышите ли Вы меня? у Вас сада нет! Счастливцы Домб-ровские 3, я им завидую: у них и тенистый сад, и пруд, и прочие блага... Ну-с, хорошо. А если я приеду весною в Ваш край, - как тогда и что тогда? От имения Домбров-ских до Вашего 20 верст; такое пространство неудобно обратить в место прогулки, на котором было бы отрадно встретиться с знакомым (эпитет я хотел поставить здесь другой, да уж так и быть, если он подвернулся) человеком; следовательно, мне останется приехать к Вам с утренним визитом, пожать Вашу ручку, при первой встрече, потом на прощанье - и засим отправиться в наш богоспасаемый град... Помилуйте! Ведь это из рук вон! О подобной... гм... гм... как бы это поточнее выразиться?.. просто о подобной штуке я не хочу и думать, но только говорить.

В среду на нашей сцене шел "Гамлет". Можете себе представить, что из него сделали! Какой-то Горев вздумал, вероятно, удивить воронежскую публику - и удивил! Впрочем, семинаристы, обитатели поднебесного райка, остались довольны, ну, а на всех угодить трудно - дело понятное... Мой адрес по почте: Ив. Сав. Н. в книжный магазин; больше ничего. Повторяю: все получаемые на мое имя письма остаются неприкосновенными, где бы я ни был. Пишите!

Прочитав это письмо, я мгновенно подумал: какие мы с Вами дети; не так ли? Напишем друг другу по нескольку строк и воображаем, что это для нас как бы праздник! Для меня действительно праздник, тем более что в последние дни я порядочно поболел, стало быть,поскучал и прочее... Если Вы приедете в Воронеж, не знаю, как у меня достанет смелости Вам показаться: сух, как гриб, тонок, как спичка, - короче: гадок до последней степени. Впрочем, об этом после.

У меня к Вам просьба: ради Христа, избавьте меня от громких выражений в своих письмах: они режут мой слух, точно так же как режет глаза прописная буква, употребляемая Вами при слове: Вы. Я пишу прописную потому, что уважаю в лице Вашем женщину, ну, а для меня-то эти прописные... Ах, господи! что это за Русь! одолели нас 10 000 китайских церемоний! До свидания! больше писать негде. Не браните же меня за откровенность.

Всею душою преданный Вам

Н.

P. S. Истории Испании и Португалии нет. Об Испании лучше посылаемой Вам мною книги я не знаю.

77. Н. А. МАТВЕЕВОЙ

Воронеж. 1861 г., 25 февраля.

Верно, так угодно судьбе, что письма наши не совсем чужды обличительного характера: то Вы сделаете мне замечание, то я с застенчивою робостию предлагаю Вам вопросы: это зачем? это для чего? А ведь я прав. Говорю это не под влиянием эгоистического чувства (по крайней мере в эту минуту), а по бескорыстному и беспристрастному убеждению в действительности моей правоты. Hys зачем, напр., Вы написали эти строки: "Не надоели ли уже Вам мои послания?" Каким образом при Вашем уме сорвались с Ваших уст такие слова?.. Более я не скажу ничего, для того, чтобы вопрос мой заставил Вас несколько подумать... Но как Вы умны! Ваше последнее письмо - просто прелесть, наслаждение. Клянусь богом, - говорю правду! Только это наслаждение раздражает мои нервы, - вот что дурно! Мне мало нескольких строк, брошенных на бумагу, мне нужен бы теперь длинный, длинный устный разговор. А когда сбудется мое желание - бог весть... Я так редко с Вами встречаюсь, так мало*говорю, а если говорю, то такими общими местами, благодаря обстановке, окружающей наши встречи, что от одного воспоминания о них на щеках моих выступает краска стыда, что, надобно заметить, случается со мною не очень часто. Пожалуйста, пишите больше, как можно больше, о чем хотите, о чем бы то ни было: что Вы ни напишете - все выйдет хорошо и все будет для меня дорого. Мне иногда поневоле приходится писать мало, как, напр., теперь, когда я пишу в магазине, положим, в особой комнате, но от этого мне мало легче, потому что меня отрывают от пера ежеминутно. Звон колокольчика окончательно меня бесит; кажется, я сделаюсь больным от его неумолкаемых, не дающих мне покоя, пронзительных звуков... Представьте, у меня теперь 200 человек подписчиков на чтение. Несмотря на г-на В. С., печатавшего в "Развлечении" 1, что "магазин Никитина-поэта" и проч. и проч., несмотря на его чахоточное усилие блеснуть базарным остроумием, с целью уронить во мнении местной публики репутацию моего магазина, он, как видите, назло его беззубых завистников, цветет и крепнет. Mais voila assez! 2 Перейдемте к другому. Вы говорите, что весною мне следует приезжать не к Д[омбровским], а прямо к Вам. Ах, как бы это было хорошо! До какой усталости мы набегались бы с Вами в саду? а потом музыка, песни... окна раззолочены вечернею зарею; Вы разливаете чай, сидя за столом, я хотел было читать какую-то книгу, но заслушался Вас, и книга полетела в сторону... Рай, а не жизнь! Только все это, к сожалению, одни розовые мечты. Вникните в сущность моих слов, и Вы согласитесь, что я говорю правду. Как же я приеду к Вам, когда Вы знаете очень хорошо, что мое знакомство avec votre papa 3 ограничивается несколькими мимолетными встречами, что я едва успел сказать ему 5 - 6 слов; после этого мой приезд в Ваш дом будет похож на неожиданное падение снега из облаков. Д[омбровск]ие - дело другое: и я был у них не один раз, и покойник В. Иван., бывал в моем доме тоже не один раз, короче: я с их домом старый, близкий знакомый, чего никак не смею сказать о Вашем доме. Вот почему меня не тянет особенно в Ваш край. Я уж говорил Вам, что мне было бы грустно переступить Ваш порог за тем только, чтобы сказать: "Честь имею свидетельствовать свое всенижайшее почтение", или что-нибудь в этом роде, и потом переброситься несколькими словами местных новостей, и отправиться восвояси. Помочь моему горю я решительно не вижу средств. Приехать к Вам у меня не достанет смелости... ей-ей, неловко! Ну, войдите в мое положение и скажите: правду ли я говорю? Эта мысль: приехать к Вам преследует меня постоянно и... и... решительно становит в тупик. Как бы это примирить мое желание погостить под Вашею кровлею с глупыми условиями нашей провинциальной жизни, с этими требованиями жителей трущоб и заросших бурьяном пустырей? Наказание, да и только! Придумывайте, как лучше сделать: Вы умнее меня, что и скажу Вам при первом же свидании и что готов подтвердить крестным целованием, так как на слово Вы мне не верите. К Вам или не к Вам - это шекспировское быть или не быть?.. Есть над чем поломать голову!

Ваше предположение насчет того, что сад Д[омбровск]-их может доставить мне много приятных воспоминаний, не совсем верно, если Вы слову воспоминание придаете какое-нибудь особенное значение. Действительно, я был ими всегда радушно принимаем, жил у них как родной, кричал и спорил с ними по моей привычке без всякого опасения, чуть не до забытая приличий, - и только! За все это я, конечно, им очень благодарен, но зачем же на мой счет острить? Грех Вам, Наталия Антоновна, тем более что Вы так добры. Впрочем, я и не думаю, чтобы намек Ваш имел серьезное значение, - Вы просто шутите. Посылаю Вам литературную новость: "Рассказы и Повести" Бестужева 5, только что полученные, и 2 франц. книги "L'esclave blanc" 6, прочтите - стоит. Пожалуйста, назначайте, что Вы желали бы прочитать; на время же распутицы требуйте книг поболее, чтобы у Вас было и другое занятие, кроме танцев и кроме свадебного бала. На последнем желаю Вам веселиться, но не думаю, чтобы там в самом деле Вам было весело. Причина очень простая:

Вы переросли целою головою окружающую Вас толпу знати и незнати... Впрочем, да будет это сказано между нами, что бы не раздразнить гусей. До следующего письма.

Всею душою преданный Вам

И. Н.

78. Н. А. МАТВЕЕВОЙ

Воронеж. 1861 г., 10 марта,

Если я сказал, что приезд мой в Ваш дом несколько меня стесняет, некоторым образом ставит в неловкое положение, то сказал это не потому, чтобы боялся чьих бы то ни было пересудов, а потому, что мое знакомство с Вашим papa не слишком коротко, - вот единственная причина моей нерешительности в таком деле, которое так близко моему сердцу. Ваше предложение устроить приезд мой к Вам таким образом, чтобы я при первой встрече с Авдотьей Александровной 1 попросил ее отправить к Вам гонца с известием, что Н. прибыл в благословенный Зем-лянский край, - смею Вас уверить, неприложимо к делу: Д[омбровск]ие 2 и m-me Плотникова, наверное, пришли бы от подобной просьбы с моей стороны в величайшее недоумение и, чего доброго, залились бы громким смехом... Я от всего сердца желаю погостить под Вашею кровлею, но устроить это надобно как-нибудь иначе. Мне кажется, что было бы удобнее известить Вас о моем приезде к Д[ом-бровски]м после двух-трех дней моего у них пребывания, не так ли? Эх, да будь что будет! Уж я постараюсь с Вами увидеться, наговориться и, следов., быть некоторое время счастливым.

Не знаю, о каком моем приятеле из военных упоминаете Вы в своем письме. Авдотья Александровна и Наталья Вячеславовна, сколько мне помнится, действительно встречали у меня в магазине одного из близких мне людей, только он не принадлежит к военным. Помню также, что при одной из этих встреч шел разговор о переписке, но разговор этот заключался в следующем: На-галья Вячеславовна писала мне о принятии мною в услужение сынишки ее экономки; я исполнил ее просьбу, но на ее письмо за недосугом не отвечал. Поэтому-то и был сделан мне выговор m-me Д[омбровской]: дескат, это, м. г., неучтиво, и потом прибавлено: мы знаем, что некоторым вы сочли бы за преступление не отвечать. Я понял намек и отвечал: да; не понял только одного: почему m-me Д[омбровск]ой известно, что я к Вам пишу? Впрочем, мне нет ни охоты, ни надобности добираться до источников, откуда разные лица черпают для себя разные сведения. Пусть их черпают, если это доставляет им удовольствие: о вкусах не спорят, - это первое. Второе, - не могу никак догадаться, на каком основании построено Ваше предположение, будто бы я был влюблен в m-11 N...3, никак не могу, но думаю, что на весьма зыбком. Вероятно, когда-нибудь, как услужливый человек, я предложил ей во время обеда или в ту минуту, когда ей хотелось пить, стакан воды; из этого и вывели заключение, что я влюблен. Это бывает. Объясним примером. Известное лицо, вследствие естественной потребности, чихнет; кажется, тут нет ничего особенного, но вдруг другое лицо замечает ему весьма серьезно: "Позвольте узнать, м. г., на чей счет вы чихнули?" Мало ли что бывает на свете! Далее Вы говорите: "Вспомните, как вы ее встретили в последний ее приезд в Воронеж?.." Очень просто: поклонился, спросил о здоровье, о том, нет ли чего-нибудь нового в их крае, и так далее; встретил, можно сказать, обыкновенным образом до пошлости. Если и в этом найдено что-нибудь особенное, тогда... тогда я не удивлюсь, если услышу трактат о способе добывания ароматического сока из старого железа или приготовления камней в виде пирожного. Простите, добрая Наталья Антоновна, что я говорю такую дичь! Вольно же было Вам вызывать меня на то, о чем не стоит думать даже в самое праздное, самое бесполезное время. Тем более неприятно говорить об этом на бумаге, да еще с Вами, да еще в то время, когда секунды нет свободной, потому что Ваш знакомый обещался прийти за письмом через два-три часа. Кстати, о письмах. На будущее время уж будьте так добры, пожалуйста, не повторяйте одно и то же, что написанные Вашею рукой строки могут быть прочитаны кем бы то ни было. После этого Вы сами себе противоречите, считая меня за порядочного человека. Порядочные люди, мне кажется, не только уважают других, но и себя также, а ведь после сделанной мерзости уважать себя как-то трудно. Что касается Вашего замечания, что я будто бы пишу к Вам bon gre - mal gre , не распространяясь о том, что Ваше замечание решительно несправедливох я прибавляю, что Вас одолевают 10 000 китайских церемоний... так, так, mille fois i так! Иначе Вы не сказали бы ничего похожего на это. Бог с Вами! Пожалуй, сердитесь, а я все-таки прав.

Визитную карточку я постараюсь Вам доставить; но времени для этого определить не могу.

No 238 "Северной пчелы" за прошлый, 1860 г. при сем Вам посылается и отдается в вечное владение. Ваше желание мне было весьма легко исполнить, потому что все газеты и журналы мною получаются, конечно, исключая "Развлечения" в, о мнимых достоинствах которого я всегда буду рад поспорить с Вашим дядею. Верно, он очень силен в логике, если надеется доказать, что глухие от рождения способны иметь представление о звуках и, пожалуй, могут воспроизводить их и доставлять этим удовольствие другим.

Ноты для Вашей сестры: "Я люблю твои глаза" будут высланы. Книги держите сколько Вам угодно времени и не сердитесь, если выбор мой неудачен, - ведь я уже говорил Вам это и просил Вас об этом. О боже, боже! опять 10 000 китайских церемоний!.. Да оставьте их в покое раз навсегда.

Простите меня за бестолковое, отрывочное, бессвязное письмо: ей-ей, спешу как угорелый. Сегодня по преимуществу у меня много народа, потому что сегодня читается Манифест об освобождении крестьян. Это, разумеется, дает повод к толкам; ну, и знакомых-то у меня, слава богу, не занимать стать довольно!.. В это мгновение, заглянув в Ваше письмо, я прочитал следующее: "Пожалуйста, не давайте читать моих писем вашему приятелю". - Хорошо!.. Да еще подчеркнуто!!! Ну, разве уж я буду так несчастлив, что Вас не увижу, не то, при первом же свидании, по выражению Крылова, дам волю слов теченью... Знаете ли что? - Пишите по почте. Теперь за распутицею, я полагаю, посылки от Вас будут редки, между тем я так привык к Вашему слову, чтобы не сказать более...

Всею душою преданный Вам

И. Н.

P. S. Я предполагаю ехать в С.-Петербург; но если поеду, то или в 1-х числах апреля, чтобы возвратиться к маю, или осенью. Увы! мне так хочется пожить в деревне, а удастся ли?.. Пожалейте обо мне...

Потрудитесь передать мое глубочайшее почтение Вашему папаше и Вашим сестрам. Прочитайте, пожалуйста, Белинского. В его разборе соч. Пушкина Вы познакомитесь со взглядом на женщину самого Белинского и передовых людей его времени.

79. Н. И. ВТОРОВУ

Воронеж. 1861, 13 марта.

Я соскучился по Вас, мой милый друг, Николай Иванович: ждал, ждал от Вас весточки и не дождался. Здоровы ли Вы и Ваше семейство? Дай-то бог!

10 марта у нас был объявлен ожидаемый так давно и с таким нетерпением высочайший манифест об освобождении крестьян. Вы, без сомнения, спросите: ну, что? какое впечатление произвел он на народ? - Ровно никакого. Мужички поняли из него только то, что им еще остается два года ожидания. В два года, - говорят они, - много утечет воды... Большая часть дворовых будто бы горюет, что им некуда будет деваться без земли, что ремеслам они не обучались, стало быть, положение их в будущем ничем не обеспечивается. Это равнодушие народа в такую минуту весьма понятно по двум причинам: во 1-х, он еще не знает, как он устроится, станет ли ему легче в том положении, которое ему предоставляется, с теми средствами, которые он имеет в своих руках в настоящее время (а ведь эти средства так скудны!), во-2-х, он до того привык к тому воздуху, которым дышал доселе, что теперь, когда пахнул на него новый, более свежий, не чувствует его живительной силы, не успел даже и понять, есть ли в нем, этом новом воздухе, живительная сила 1.

Вчера я получил приятное известие из Москвы, что "Записки семинариста" пропущены цензурою. Разумеется, кое на что она наложила свою руку, но бог с нею! Я не сержусь... Жаль только одну сцену, где говорилось об инспекторе и о розгах. Но представьте, вот где смешное: там были стихи Кольцова:

Чиста моя вера,

Как пламя молитвы.

Но, боже! и вере

Могила темна...

Последние два стиха цензура не пропустила. Ведь это хорошо, не правда ли? Отрывок из записей Порошина, присланный Афанасьевым 2, не пропущен целиком на то|л основании, что говорить об императоре Павле что бы то ни было без особого на это разрешения не позволяется. Сборник 3 выйдет в свет, вероятно, ие ранее первых чисел мая. Вот Вам наши литературные новости.

Г[раф] Т[олстой] , не оправдал надежд, которые возлагало на него воронежское общество, или, лучше сказать, его лучшая часть, потому что всему-то обществу нет до него дела. По городу ходит весьма много анекдотов, в которых главную и, к сожалению, незавидную роль играет его самолюбие, любовь к поклонам, к титулованию et cetera.

Вопрос о женской гимназии остановился только за тем, что не решено, какой избрать для нее дом; когда это решится, гимназия откроется немедленно. Городской голова успел настоять на том, чтобы плата, взимаемая с учащихся, не превышала 12 руб. сер. в год, хотя Т[олстой] был того мнения, что следует брать никак не менее 25 руб. сер. с тою целию, чтобы дочь какого-нибудь повара или кучера не занимала места рядом с дочерью лица, принадлежащего к высшему слою общества. Как же иначе? С своей точки зрения он прав. - Такое неслыханное равенство, в самом деле, было бы обидно для людей благородного происхождения.

Если к апрелю просохнут дороги и если найдутся попутчики, с которыми я мог бы ехать до Москвы, тогда я непременно поеду и буду, конечно, в Петербурге. Деньжонки у меня есть. Правда, их немного, но все же моя поездка не была бы бесполезна. Если же это предположение мне не удастся, тогда постараюсь провести весь май в деревне, отложив поездку в Москву и С.-Петербург до неопределенного времени.

Книгопродавец Крашенинников до сих пор, т. е. 3% месяца, не отвечает мне, какое думает он сделать употребление из посланных ему мною 75 руб. сер. Жаль, что Вы его не видали. Эту скотину стоило бы хорошенько пробрать. Кажется, мне остается одно средство: послать прошение к обер-полицеймейстеру с приложением почтовой расписки. Печатным словом, я полагаю, таких господ не испугаешь: наверное, этот Краш[енинников] - второй [экземпляр московского Полевого.

Будьте здоровы.

Всею душою преданный Вам

И. Никитин.

P. S. Слышно, что в Петербурге опасались каких-то беспокойств со стороны народа при объявлении ему 6 и так далее... Правда ли это? Пожалуйста, напишите.

80. Н. А. МАТВЕЕВОЙ

Воронеж. 1861 г., март.

Письмо мое, посланное к Вам 10 марта, я считал слишком недостаточным, слишком кратким, потому что оно было писано второпях, в то время, когда вокруг меня толкались, рассуждали, спорили и смеялись разные лица. Поэтому я хочу поговорить с Вами на досуге, с намерением извлечь из этой беседы двоякую для себя выгоду: приятное и полезное. Первого я уже достигаю тем, что веду с Вами речь, второго, - что разбиваю в прах Ваше предположение, будто бы я пишу к Вам всегда bon gre - mal gre *, тогда как доказательство противного у Вас перед глазами: эти строки были писаны волею и охотою. Ну-с, кто из нас теперь правее - я или Вы? Извольте, извольте!.. я молчу: да не похвалится, сказано, всякая тварь перед богом. Скромный вообще, с недавнего времени и в особенности теперь, в дни великого поста и молитвы, я скромен до того, что из уст моих не выходит ни одного праздного слова: вероятно, меня осенила благодать, вследствие моей беспрестанной молитвы: "дух празднословия не даждь ми"... вероятно, так! К несчастию, я перестаю думать и о святой молитве и о тяжести греха, словом - забываю о всем, когда завожу с Вами речь. Жаль мне Вас! Вы единственная причина моих прегрешений: Вы, следовательно, за все должны отдать богу отчет, чего, однако, я никак не желаю. Я готов принять на одного себя всю ответственность за мои и даже за Ваши ошибки, если только Вы можете ошибиться, готов перенести великое наказание под условием видеть Вас и говорить с Вами, когда мне вздумается... Не сдвигайте Ваших бровей: все это шутка, не более, шутка для меня горькая, для Вас безвредная. Не знаю сам, зачем я все это говорю. Просто - я рад свободной минуте. Я похож теперь на человека, который, после долгого заключения в душных и темных стенах, вышел, наконец, на свежий воздух и спешит наглядеться на синее небо, на широкое поле, цветы и деревья.

Все его существо как будто возродилось, зажило новою жизнью, полною наслаждения и счастья. Он даже не думает о том, что снова может попасть в те стены, из-за которых вышел, что счастье его похоже на сон, который может быть прерван случайным шумом или криком. Да и стоит ли в самом деле об этом думать? Ведь если каждую минуту удовольствия встречать вопросом - как и почему? если подкапываться под каждое чувство, допрашиваясь, что оно такое, откуда пришло и куда ведет, если все отравлять сомнением, - тогда жизнь превратится в пытку. Выносить пытку за святое дело, за благородную идею, конечно, должно. Эта пытка заслуживает и похвалы и подражания, потому что она - подвиг, но обречение себя на бесплодные, бесцельные страдания - чисто безумие. Вот поэтому-то я хочу извлечь из настоящего мгновения все, что оно может дать мне лучшего. Простите, что я вдался в это quasi-философское рассуждение; эта старая истина, может быть, несколько припахивает гнилью (если только истины могут чем-либо припахивать), тем не менее она - истина. И почему ж ее не высказать, когда нас слушают без зевоты? Что за наказание! Я просто сделался старым болтуном, который, не обращая внимания на время, место и на то, хотят ли его слушать, в сотый раз повторяет известную всем историю. Несчастная слабость!..

Я уже писал Вам, что 10 числа этого месяца у нас был читан во всех церквах манифест об освобождении крестьян. Жаль, что мне неизвестно, как это важное известие было принято сельским населением, но городское приняло его довольно равнодушно. Вечером, по распоряжению местного начальства, город был иллюминован, но особенного движения не было заметно в освещенных улицах. Дело другое, если бы иллюминация вызвалась самым событием, как выражение общей радости; к сожалению, это было не так. Мне кажется, это произошло оттого, что народ слишком утомился ожиданием решения вопроса, о котором идет здесь речь. Есть и другие причины, но изложение их потребовало бы слишком много времени и места, а потому я считаю его неудобным. Согласитесь, - ведь есть чему порадоваться: такие дела, как, напр., уничтожение кантонистов, устройство железных дорог и, наконец, это последнее великое дело - освобождение крестьян, могут не затронуть только человека крайне тупоумного или бездушного, но все живоех все способное мыслить и чувствовать поймет их значение и не может не радоваться. Эти дела будут лучшею страницею в истории императора Александра II, страницею блистательною. Снимать цепи с миллиона подобных себе разумных существ такая доля выпадает не многим монархам. Народ еще хорошо не понял, как много для него сделано; когда он поймет это, Вы увидите, что из него выйдет, как он переродится. Его апатия имеет исторический смысл, но она уступит духу нового времени, духу просвещения и развития. Поймите, какое светлое будущее ожидает наше потомство, какая лежит перед нами широкая дорога! У меня дыхание захватывает от восторга, когда я об этом думаю!.. Теперь носятся слухи о преобразованиях, имеющих быть в наших духовных учебных заведениях 2. Проект преобразования, говорят, уже написан и напечатан в небольшом числе экземпляров для лиц, которые будут заседать в особом, нарочно устроенном по этому поводу, комитете. К сожалению, носится слух, что человек, написавший его, принадлежит к известной касте, стало быть, от него нельзя ожидать ничего доброго. Что нужды! - Лишь бы позволили говорить о нашем духовенстве, - тогда литература сделает свое дело, точно так, как она сделала его в вопросе об освобождении крестьян. Быть может, я кстати появлюсь на сцене. Надобно Вам сказать, что я написал довольно большую по объему статью: "Записки семинариста". Цензура долго меня мучила, наконец, пропустила ее с некоторыми пробелами. Статья эта напечатается в "Воронежской беседе", издаваемой Глотовым, под редакциею Де-Пуле. Воображаю, каким сюрпризом покажется она нашему духовенству, в особенности лицам учащим! Впрочем, я человек не совсем робкий, и чем более будет против меня криков, тем более я буду радоваться: эти крики послужат доказательством, что я прямо попал в цель, задел за больное место.

Если бы Вы знали, какой теплый, какой солнечный день был у нас вчера! Представьте, - я слышал утром пение жаворонка; 10 марта - это редкость! Зато как же я был рад его песне! Я люблю этого предвестника весны едва ли не более, чем соловья. Вы не удивляйтесь этому: жаворонок как-то необыкновенно поэтически умеет себя обстановить. Слыхали ли Вы его песню в степи, перед восходом солнца, когда края неба горят в полыме, по краям степи лежит еще прозрачный утренний туман, когда Вы видите перед собою только степь да небо и подле ни одной живой души? Серебряные звуки льются с синей выси навстречу медленно восходящего солнца и провожают Вас, куда бы Вы ни ехали, с горы или на гору. О! мне знакома эта песня, и я не могу ее не любить! Простите, что я немножко заговорился. Мне, знаете ли, сделалось отчего-то немножко скучно, - вот я и повел с Вами речь. Если минута для этой речи выбрана мною не совсем кстати, - пожалуй, побраните меня - что ж такое! Я никогда не слыхал, как говорит раздраженная женщина, - вероятно, очень хорошо. Право, побраните, только, ради бога, поскорее! Ваша молчаливая досада была бы чистым наказанием для меня, всегда готового Вас слушать.

Всем сердцем преданный Вам

И. Н.

81. Н. А. МАТВЕЕВОЙ

Воронеж [1861] марта 27-го.

Вот видите, как Вы строги, как искусно Вы умеете ловить меня на слове! Я сказал, что мне скучно, что мне не с кем обменяться словом, - и написал Вам несколько строк; Вы поймали мое слово и даете ему обратный смысл, гак что я, употребивший его, чуть не попадаю в родные братья тех милых людей, на медных лбах которых выступает крупными буквами неизгладимая надпись: "дурак"... Кому же охота читать строки, написанные от скуки? Это справедливо. Но позвольте несколько оправдаться. Я думаю, Вам известно, что есть скука, происходящая от праздности, от нечего делать, тем более порядочное, умное, и есть скука другого рода - это тяжелое состояние души, чувство чего-то неприятного, какой-то тупой нравственной боли. Она не похожа на грусть: в грусти бывает подчас много прелести, стало быть, и поэзии; в скуке, о которой я говорю, нет ее и тени. Итак, Вы не угадали моей скуки и напрасно упрекнули меня за это слово. Вообще оценка чужой личности, составление о ней понятия, что она такое, на основании одних предположений - дело довольно трудное и редко может быть удачным или удачным только случайно. Вы, например, можете предположить, что я люблю песни жаворонков потому, что привык их слушать вблизи того сада, который и проч., но, позвольте! Вы делаете ошибку на первом шагу: я полюбил эту песню давным-давно, в то время, когда бродил в степи или в полях с ружьем, не ради охоты, а ради того, чтобы надышаться чистым воздухом, после долгого заключения в четырех стенах, чтобы налюбоваться зеленью трав, румянцем утренней и вечерней зари и ярким блеском солнечных лучей, рассыпанных на гладкой поверхности озер и заливов... Садов там никаких не было, но случалось мне заходить под тень леса, с говором которого я так сроднился с младенчества, что слышу в нем что-то родное, понятное моему сердцу, будто ласкающую речь милого друга... Из Ваших слов видно, что Вы любите природу, стало быть, Вы меня поймете и не скажете, что я мечтаю от безделья. Мне, выросшему в удушливом воздухе, нельзя было ее не полюбить: она была моею нравственною опорою, поддержкою моих сил, светлою стороною моей жизни, она заменяла мне живых людей, которых вокруг меня было так мало, или, лучше сказать, - вовсе не было. Она никогда мне не изменяла, всегда оставалась одинаковою ее божественная, вечная красота... В одном из своих писем Вы сказали между прочим, что Вам нет никакого дела до сплетен, что Вы стоите выше этих пустяков, а теперь говорите, что эти сплетни уложили Вас в постель. А отчего ж Вы не отвечали на них презрением? И что Вам за охота употреблять слово разочарованность, это старое, избитое, истасканное до смешного слово? Люди - всюду люди: есть в них много хорошего, много есть и подленького, низкого, грязного. Вините в последнем их воспитание, окружающую их среду, и проч., и проч., - только менее всего вините их самих. Они нередко более жалки, чем злы, потому что рубят сплеча, не задумываясь, куда или на кого падут их удары и что от этого выйдет... Пусть потеряли бы Вы терпение, поддались сильному гневу, - все это было б ничего, но заболевать от сплетни, не только бессознательной, даже намеренной, просто не стоило. Ваше равнодушие убило бы наповал эту отвратительную гадину, оно было бы для нее сильным мучительным наказанием, потому что злая сплетня именно на то и рассчитывает, что ее примут к сердцу. Будто Вы не знаете, что в глухой стороне сплетня рождается так же легко, как насекомые в грязной избе, что сплетня для некоторых нужнее насущного хлеба, слаще млека и меда? Ну, помилуйте, ради бога, стоило ли Вам заболевать из-за этой дряни? А все-таки мне за Вас грустно... Что сказать Вам о наших новостях? Нет, о них лучше после, потому что есть кое-что более дорогое, более близкое моему сердцу. Вы упрекаете меня в привязанности к китайским церемониям, в сдержанности выражений, в какой-то вечной arriere pensee 1, между тем сами беспрестанно употребляете слова вроде следующих: извините, мое письмо, быть может, Вам... и так далее. Ваши вариации на эти слова бесконечны. Грех Вам! Оставьте все это и говорите со мною просто. Ваши слова без украшений, без яркого наряда будут для меня понятны и, главное, всегда будут мне дороги. Яркая пестрота почти всегда удивляет, нередко отталкивает. Для того, чтобы крепко, горячо пожать Вашу милую руку, как руку друга, на нее не нужно надевать душистую модную перчатку с изысканным махорчиком и с блестящею застежкою, - уверяю Вас, что это так. Игра слов, разные извинения и оговорки - это своего рода pas des deux 2, фигура, может быть, уместная на сцене, но неприменимая в обыкновенной, обыденной жизни. Представьте, что я вхожу в Ваш дом и, вместо того, чтобы подойти к Вам прямо и сказать: "добрый день" или "добрый вечер", - делаю шаг налево, шаг направо, шаг вперед, шаг назад, - ведь Вы захохотали бы непременно... То-то и есть!., авось на будущее время Вы оставите ваши оговорки, от которых мне становится грустно и больно. Кому же приятно недоверие?.. Как было бы хорошо, если бы Вы приехали в Воронеж! Как я был бы этому рад! Конечно, разные разности помешали бы поговорить нам на свободе, но лучше что-нибудь, чем ничего. А знаете ли? - У нас устраивается в пользу "Общества распространения грамотности" литературно-музыкальный вечер. Если он состоится, то будет сделан в зале дворянского собрания на шестой неделе великого поста; так по крайней мере предполагается. Я приглашен читать, но буду ли участвовать в чтении, не знаю. "Общество распространения грамотности" имеет целию устройство публичных библиотек, образование низшего класса народа, проведение в массу его дешевых изданий книг и тому подобное. Цель, как видите, благая. Проект подобного общества костромичи уже представили на утверждение правительства. Я знаю это потому, что переписываюсь с его учредителями 3. Распространение грамотности может принести огромную пользу; разумеется, все это впереди; мы не доживем до счастливых результатов народного образования, но хорошо уже и то, что увицим начало благого дела. Вас удивляет теперь неразвитость сельского населения, Вы даже находите ее более между государственными крестьянами, нежели между крепостными, и потому заключаете, что уничтожение крепостного права не принесет таких плодов, на которые надеются передовые люди нашего времени и вообще все те, кому дорога наша родимая сторона. Ясно, что Вы не давали себе труда поглубже вникнуть в причины, которые стали непроходимою стеною на нашем пути. Из Ваших слов выходит, что народ наш неспособен к развитию. Нет, Вы подумайте сперва о том, что над ним тяготело и тяготеет, о том, какое окружает его чиновничество, каковы его наставники духовенство, как бьется он из-за насущного куска, таская во всю жизнь на плечах своих випун, а на ногах лапти... впрочем, об этом неудобно говорить на бумаге, я утомил бы Вас разными печальными подробностями. Поднимемте этот вопрос тогда, когда мне удастся побывать в Вашем крае, я постараюсь доказать вам справедливость моих слов.

Ваше письмо я получил 26-го вечером, т. е. на седьмой день после его отправления из Землянска. О благодатные сообщения! Кажется, и не далеко живем друг от друга, а выходит так, что между нами ложится пространство в 1000 верст... Кстати, о письмах: если действительно Вас сколько-нибудь затрудняет русская речь, благодаря полученному Вами воспитанию, пишите по-французски. Ухо мое не привыкло к этому языку, и я не могу на нем говорить, потому что узнал его слишком поздно и изучил самоучкою, но тем не менее, я его знаю настолько, что письмо Ваше пойму от первого до последнего слова. Только, пожалуйста, не повторяйте таких или подобных фраз: il faut enfin cesser les jeremiades , или: galimatias 5, или... ну. Вы сами знаете, что далее... я не буду напоминать Вам того, чем высказывалось и высказывается Ваше недоверие к людям, Вам преданным... Вот нее Вам! Charge en revanche...6 Посмотрим, долго ли еще будете Вы мучить меня Вашими церемониями. Уж, что это за слово! Оно походит на скрип ножа по каменной тарелке, что, как известно, нравится канарейкам и от чего затыкают уши люди, не привыкшие к подобным раздирательным звукам... Вы говорите, что у Вас прекрасная погода, что Вы часто гуляете и слышите песню жаворонка. Радуюсь за Вас. Вспоминайте иногда о тех людях, кото-рь, живя в грязном городе, думают о деревне, скучают по ней и ждут минуты подышать ее воздухом, полюбоваться на ее поля и... e'est assez! 7

Всею душою преданный Вам

И. Никитин.

P. S. При этом прилагается содержание "Воронежской] б[еседы]". Когда оно напечатается, я к Вам егф пришлю. Кое-что из него я забыл. Простите.

82. Н. И. ВТОРОВУ

3 апреля 1861 г. Воронеж.

От души радуюсь, мой дорогой и милый друг, Николай Иванович, Вашему отправлению за границу, где давно следовало бы отдохнуть Вам от всех сует и треволнений бюрократического омута. Спасибо и тому, кто дал Вам возможность осуществить Ваше давнишнее желание, хотя возможность эта досталась Вам в поте лица, с потерею здоровья и силы. Что ж делать! - на нашей родимой почве (да, я думаю, и не на одной только нашей) не редкость встретить бледного труженика, молчаливо угасающего в четырех стенах своей тесной комнаты, вдобавок, быть может, придавленного нуждою, в воздаяние за все понесенные им честные труды. Итак, - счастливый путь! Да встретит Вас мир и тихая радость там, на чужбине, и здесь, на родине. Жму Вам крепко на прощанье руку и уверен, что, если бы мое задушевное желание имело силу отводить от Вас всякое, едва заметное, облако печали, - многие позавидовали бы Вашей светлой, невозмутимой жизни. Вашему отъезду за границу рад не я один: все, кто Вас хорошо знают и кому я о нем говорил, шлют Вам свои напутственные благословения.

У нас 9 апреля будет в зале дворянского собрания литературно-музыкальный вечер в пользу Воскресных школ. Надобно Вам сказать, что гр[аф] 1, у которого мы просили дозволения его устроить, принял нас не очень радушно. Право, я предполагал в нем более сердечной теплоты. Публика, по-видимому, нам сочувствует. В непродолжительном времени мы думаем открыть подписку на учреждение Общества распространения грамотности, проект которого, за подписью, например, 100 или 150 человм; и представим немедленно на утверждение правительства.

Если Вам попадется под руку "Развлечение", просмотрите (кажется, в No 11-м) рассказ: "Купеческая дочка". Это кто-то из наших воронежцев продернул князя Д[олгорук]ого 2 и К...ва. Помните ли историю с дочерью попа? Ну, она-то и есть теперь в печати с небольшими изменениями. В том же самом журнале выведены на божий свет доктор Столь, m-me Шеле и откупщик Ще-петильников. Жаль, что автор этих статеек, подписывающийся: "Стыдливый провинциал", не владеет искусно пером.

За Ваши хлопоты о доставлении мне книг Крашенинниковым искренне Вам благодарен. Я адресовался к нему не потому, что желал бы вступить с ним в постоянные сношения, а потому, что некоторые книги он публиковал вдвое дешевле против нарицательной их цены. Книги эти теперь мною получены через почту. Этакой мазурик! Очевидно, на него подействовали и Ваши посещения и мое последнее письмо, в котором я изъявлял свое непременное желание прихлопнуть его в газетах и, кроме этого, подать еще на него жалобу санкт-петербургскому обер-полицейместеру.

Но довольно об этом дураке.

А. Р. Михайлов горячо просит Вас сообщить ему, хотя через меня, какое последовало распоряжение по делу о предании суду Уголовной палаты членов воронежской Городской думы за несвоевременную высылку денег в Приказ общественного призрения, по которому он жаловался Правительствующему сенату. Если найдете возможность, уважьте его просьбу; он очень, очень будет Вам благодарен.

Я отправился бы в Петербург сию же минуту, если бы дело не остановилось за компанионом, которого никак не могу отыскать. Ехать же одному будет для меня слишком накладно. Черкните мне, милый друг, перед своим отъездом несколько строк, пожалуйста! А как бы мне хотелось Вас видеть! До свидания. Еще раз от души желаю Вам всякого блага.

Весь Ваш

И. Никитин.

83. Р. И. ДОМБРОВСКОМУ

Воронеж. 1861 г., апреля 5.

Милостивый государь, Рудольф Иванович.

Пользуясь приездом Вашего человека в наш богоспасаемый град Воронеж, считаю приятным для себя долгом засвидетельствовать Вам мое глубокое, искреннее почтение.

Ну-с, что у Вас нового и как Вы поживаете? Или, лучше сказать: как Вам не наскучит Ваша глушь. Вы, я думаю, всей душою погрузились в свое сельское хозяйство, в тайны агрономии и тому подоб. О материализм! Вот оно несчастное, индустриальное направление нашего века! То ли дело наш брат горожанин. Нас, изволите ли видеть, занимают некоторым образом духовные, высшие интересы (Вы уж извините, что я сказал самому себе дифирамб: это находит на меня планидами). Мы, например, устраиваем 9 апреля, в воскресенье, музыкально-литературный вечер в пользу "Воскресных школ" г, а из сего Вы можете видеть, как дорого, как близко нашему сердцу просвещение родной страны. Однако скажу без шуток: не придет ли Вам на ум благая мысль приехать для этого вечера в Воронеж? Ведь это было бы хорошо. Вечер, если я не ошибаюсь, сойдет не дурно, и посетителей, наверное, соберется довольно. При этом я прилагаю программу вечера, имея в голове заднюю мысль: не соблазнитесь ли Вы и не воскликнете ли по прочтении ее: "Эй, человек! скажи, чтобы закладывали лошадей!.." Впрочем, бог с Вами. Творите, что ведаете. Особенных новостей у нас нет. Манифест об освобождении крест[ьян] был принят довольно холодно. Из этого Вы можете заключить о степени нашего развития. Губернское правление для производства по крестьянским делам устраивается, но выбор чинов еще не окончен. Мне кажется, при новых отношениях наших крестьян к помещикам, вследствие безграмотности первых, в некоторых закоулках нашей святой Руси не обойдется без больших или меньших волнений, а это было бы грустно.

Ваш человек спешит, и потому я поневоле должен окончить письмо.

Примите на себя труд передайте мой нижайший поклон Вашей супруге Наталье Вячеславовне и Евдокии Александровне 2.

С истинным почтением имею честь быть Вашим покорнейшим слугою

Иван Никитин.

84. Н. А. МАТВЕЕВОЙ

1861 г., апреля 19-го. Воронеж.

Вы уехали, - и в жизни моей остался пробел; меня окружила пустота, которую я не знаю, чем наполнить. Мне кажется, я еще слышу Ваш голос, вижу Ваши милые черты, Вашу кроткую, приветливую улыбку, но, право, мне от этого не легче: все это - тень Ваша, а не Вы сами. Как до сих пор живы в моей памяти - ясный солнечный день, и эта длинная, покрытая пылью улица, и эта тесносная, одетая в темно-малиновый бурнус дама, так яекстати попавшаяся нам навстречу, и эти ворота, подле которых я стоял с поникшей головой, чуждый всему, что вокруг меня происходило, видя только одну Вас и больше никого и ничего! Как не хотелось, как было мне j тяжело идти назад, чтобы опять приниматься за свою бестолковую, хлопотливую работу, обратившись в живую машину, без ума и без сердца! Как живо все это я помню!*

* Далее идет стихотворение "На лицо твое солнечный свет упадал...". См. в настоящем издании, с. 285. (Ред.)

** И стихи плохие, да что ж такое? - будем живы, напишем и лучше.

Видите ли: я, наконец, ударился в стихи. Плохой признак!..** Может быть, мне и не следовало бы говорить таким языком, но что ж делать? Эти стихи вырвались невольно. Простите моему увлечению. Здесь нет по крайней мере притворства. И виноват ли я, что мое воображение не дает мне покоя? Позднею ночью, когда я лежал с книгою в руках, мне все еще вспоминался ясный солнечный день. Между строками этой книги я читал другие строки, и они-то были для меня полны смысла, - увы! грустного смысла! Я содрогаюсь, когда оглядываюсь на пройденный мною безотрадный длинный, длинный путь. Сколько на нем я положил силы! А для чего? К чему вела эта борьба?

Что я выиграл в продолжение многих годов, убив свое лучшее время, свою золотую молодость? Что я выиграл? Ведь я не сложил, я не мог сложить ни одной беззаботной, веселой песни во всю мою жизнь! Неужели в душе моей не нашлось бы для нее животрепещущих струн? Неужели в лице моем только забота должна проводить морщины? Неужели оно должно окаменеть с своим холодным, суровым выражением и. остаться навсегда чуждым улыбке счастья? Кажется, это так и будет. С разбитою грудью как-то неловко, неблагоразумно мечтать о красных днях. А как будто, назло всему, с мечтами трудно расстаться. Так колодник до последней минуты казни не покидает надежды на свободу; так умирающий в чахотке верит в свое выздоровление. Тот и другой ждут чуда, но чудеса в наше время невозможны. Жизнь не изменяет своего естественного хода, и если кому случится попасть под ее тяжелый жернов, она спокойно закончит свое дело, обратив в порошок плоть и кости своей жертвы. Теперь вопрос: зачем я написал Вам эти строки? Мало ли кому грустно, да Вам что за дело до всех скорбящих и чающих движения воды? Но будьте немножко внимательны: у меня нет любимой сестры, на колени которой я мог бы склонить свою голову, милые руки которой я мог бы покрыть, в тяжелую для меня минуту, своими поцелуями и облить слезами. Что ж, представьте себе, что Вы моя нежная, моя дорогая сестра, и Вы меня поймете. Не то назовите все это пустяками, увлечением впечатлительной, но не совсем развитой натуры и тому подобное... Cela dependra de vous. Je serai tout ce que vous m'ordonnerez...1 - так сказано, не помню, в каком-то романе. Не правда ли, ведь я не последний мастер заканчивать печальный рассказ нелепою шуткой? Что за глупое настроение души! Вероятно, это зависит от скверной погоды, от холодного, серого дня и великопостного выражения окружающих меня лиц?..

Мне хотелось бы долго, долго с Вами говорить, но... вот беда: я боюсь навести на Вас тоску и скуку. Мне кажется, что, пробегая эти строки, Вы теряете терпение и притоптываете Вашей прекрасной ножкой, восклицая: "Несносный человек!" Вот уж и несносный... А я думаю, Вы не выходите из терпения, когда несетесь в галопе с каким-нибудь раздушенным господином, рассыпающим перед Вами яркие цветы восточного красноречия. Вот Вы устали и сели отдыхать. Дыхание Ваше горячо, щеки покрыты румянцем, неровно поднимается rpyflbj - а этот

господин стоит за Вашим стулом и, картинно изгибая свою спину, снова сыплет перед Вами цветы восточного красноречия и дышит на Ваше полуоткрытое плечо. Позвольте же Вам сказать, только не вслух, а на ушко: "теперь уже не Вы, а я теряю терпение; я постараюсь найти случай пробить насквозь медный лоб этого полотера неотразимой эпиграммой"... Ух, каким холодом вдруг пахнуло от Вашего лица! Понимаю, понимаю...* [* Далее идет стихотворение, посвященное Матвеевой, "Я вас не смею раздражать.,". См. в настоящем издании, с. 286. (Peд)]

Угадайте, что я здесь хотел сказать? Держу пари, что не угадаете. Ну-с, а я не докончу стиха ни за что на свете, из опасения навлечь на себя Ваше нерасположение, что было бы для меня слишком грустно.

Я думаю, по случаю наступающего праздника Вы находитесь теперь в страшных хлопотах: отдаете разные приказания Вашей прислуге, торопливо переходите из комнаты в комнату, гремя связками ключей, как хозяйка, серьезно озабоченная своим делом, и так далее. То ли дело вот я: по мне хоть травушка не расти: как себе там знают, так и делают; я решительно ни в чем не принимаю участия, только время от времени раскрываю бумажник при докладах: вот то-то нужно купить да вот этого недостает.

Сейчас получил от Гагена свой портрет и укупорил его с тем, чтобы к Вам отправить. Портрет вышел очень удачен: мое обыкновенное выражение лица схвачено совершенно (первый портрет не удался и брошен); как видите, личность печальная и весьма некрасивая. Положите ее куда-нибудь подалее, в уголок, чтобы она не всем бросалась в глаза и не наводила на добрых людей тоски задумчивым выражением своих глаз. Но с Вашей стороны эта грустная личность, право, заслуживает некоторой симпатии. На этой бумаге, в этих неподвижных чертах, мне кажется, должно бы быть что-нибудь живое, быть может лучшая часть моей души, по весьма простой причине: в то время, когда снимали с меня портрет, я думал о Вас; поймите, что я хочу сказать, и поверьте моему слову, только об одних Вас. Мне будет очень больно, если, по прошествии некоторого времени, он будет Вами заброшен и окончательно забыт, как забываются все старые, бесполезные вещи. Неужели это может случиться так скоро?.. Почему же и не так! - отвечает мне какой-то насмешливый голос. Но когда же Ваш портрет я буду иметь счастие получить? Когда еж? Он хранился бы всегда около моего изголовья. Первая моя мысль, при наступлении дняг была бы о нем. Он глядел бы на меня во время поздней ночи, когда в доме замирает малейший шорох и я остаюсь совершенно один с моею неразлучною книгой. Доставите ли Вы мне это наслаждение? Если нет, - бог с Вами!

Заметьте: это письмо писано до получения Вашего: я не мог утерпеть, чтобы не взяться за перо, и теперь снова берусь за него еще с большим удовольствием, когда прочитал написанные ко мне Вами строки. А то, которое Вы писали в Землянске, - где оно, это бедное милое письмо? Не делайте этого в другой раз и, пожалуйста, не подозревайте меня в том, на что я вовсе не способен. Если когда-нибудь и почему бы то ни было взгляд Ваш на меня совершенно изменится, если, наконец, Вы просто захотите это сделать для другой, известной Вам цели, - скажите мне слово, сделайте один намек, и всякий клочок, к которому прикоснулось Ваше перо, будет Вам возвращен немедленно и в целости. Довольны ли Вы? Более этого, может быть, грубее этого я ничего не мог сказать. Но разве в лицо друзей бросают такие горькие обвинения?.. Мир! мир! Да мимо идет от Вашего милого лица всякое облачко досады. Если бы, провожая Вас от Гагена, я знал, что Вы еще не так скоро оставите наш город, я зашел бы непременно к Вам на квартиру, но я боялся помешать Вашему отъезду, не смел Вас удержать,- и, как ни было мне грустно, - поплелся домой.

Что-то теперь, именно в эту секунду, когда я спрашиваю Вас( Вы поделываете? Теперь 11 часов утра. На-берное, Вы уже отслушали литургию. Позвольте же поздравить Вас с принятием святых тайн. Будьте здоровы й счастливы на всю Вашу жизнь. Это мое самое задушевное, самое пламенное желание. Что до меня - я йредчувствую, что праздник будет проведен мною невесело. Я просижу дома в четырех стенах. Куда мне идти? Знакомых у меня, пожалуй, чуть не половина города, да что мне за дело до них и что им за дело до меня? Сходиться с кем-нибудь для того только, чтобы поболтать, чтобы провести как-нибудь время, - к этому я не привык... Зачем я не имею Вашего портрета? Тогда на первый день Пасхи, после заутрени, я положил бы его перед собою и долго с любовью... как видите, голова моя немножко расстроена. Простите меня за это длинное бестолковое, написанное в разное время письмо. Мне не хочется от него оторваться, но нужно же когда-нибудь кончать, и уже пора. Нет, еще два слова. Если я буду у Бас, Вы не обращайте внимания... Позвольте, совсем не то... Я знаю только одно, что Вы окружены такою атмосферой, которая веет жизнью и счастьем на всякого к ней приближающегося. Я говорю это потому, что испытал на самом себе... За последнее Ваше письмо я благодарен Вам до слез. Какая у Вас должна быть прекрасная душа! Каким теплом веет от Ваших слов, идущих прямо к сердцу! Ей-ей, у меня теперь страшный хаос в голове, иначе я написал бы еще много, много... Впрочем, что ж такое? ведь мы увидимся, не так ли? Да хранит Вас бог. Всею душою преданный Вам

И. Никитин.

P. S. Я еще успею получить Ваш ответ до 5 мая. Только не замедлите отвечать.

85. Н. А. МАТВЕЕВОЙ

Воронеж. 5 мая 1861 г.

Ваше письмо я получил 1 мая, у Вас надеялся быть 7 или 8, потому что 5-го непременно хотел выехать из Воронежа. Моей злой судьбе угодно было распорядиться иначе: встречая первый день мая за городом, в саду, в одном знакомом мне семействе 1, я пил на открытом воздухе чай, бродил по саду до позднего вечера и получил воспаление дыхательных органов. Теперь сижу на диете и микстуре. Доктор на шаг не выпускает меня из комнаты. Вы не можете себе представить, какая напала на меня невыносимая тоска! Господи! нужно же мне было заболеть в такое время, когда я представлял себе впереди столько задушевной радости, столько отрадных, дорогих сердцу дней!.. Как бы то ни было, я приеду к вам при первой возможности, хотя полубольной, все-таки приеду. Вы покамест не пишите мне ничего; если же получите от меня второе письмо, тогда дело другое1 тогда мне нужно будет Ваше теплое слово.

За Ваше последнее письмо я не благодарю Вас потому, что как бы горячо я ни высказывал Вам эту благодарность, - она все равно окажется недостаточною на бумаге; нет, уж лучше я ее выскажу Вам лично. Неужели я Вас не увижу? Быть не может! Судя по тому, что я имею и что я хочу Вам сказать, мне кажется, что это письмо я мог бы распространить на 10 листов, но отлагаю этот разговор до нашей встречи. Мне будет дышаться легче в Вашем присутствии, под обаянием Вашего светлого взгляда; а теперь и рука дрожит у меня от слабости, и грудь дышит неровно. Не браните меня: мне и без того теперь невесело...

Сию минуту получил письмо от Домбровских. Они приглашают меня к себе, за что, разумеется, я очень им благодарен. Что касается моих слов m-me Домбровской, будто бы я обещался приехать в их края не скоро, - я что-то их не помню; едва ли это было мною когда-нибудь сказано. Повторяю еще раз: я приеду к Вам при первой возможности и, как знать, быть может, успею опередить это письмо. Будьте здоровы и веселы. Клянусь Вам богом, - я насильно отрываю перо от этого письма.

Всем сердцем преданный Вам

И. Никитин.

86. Н. А. МАТВЕЕВОЙ

[1861 г.] 26 мая. Воронеж.

Благодарю Вас от всей души за Ваше письмо. Я молчал долго потому, что не мог все это время поднять от подушки голову. Теперь мне несколько легче; по крайней мере я кое-как уселся в постели и царапаю эти строки. Боже мой! как мне тяжело болеть в такое благодатное время, когда все цветет и поет! Видно, так нужно; мог ли я предвидеть, что 1-е мая принесет мне столько несчастия? 1 Трое лечивших меня докторов (теперь ездит ко мне уже один) положили, чтобы я, как скоро поднимусь на ноги, все лето провел бы в деревне, - это, дескать, лучшее для вас лекарство. Так-то так, но скоро ли я встану? А тут, как на горе, отвратительная, сырая, холодная погода, так что я топлю комнату и лишен возможности проехаться по улице в экипаже, чтобы вздохнуть на 1/2 часа чистым воздухом. Когда бог приведет мне быть в деревне, не знаю. Вы, ради бога, оставьте Вашу мысль о посещении Воронежа (кроме многих других причин) уже по тому одному, что мне запрещено строжайше всякое душевное волнение. Нервы у меня до того раздражены, что вздрагиваю болезненно от неосторожного скрипа дверей или от нечаянного приближения кого-либо из домашних к моей постели. Всякое сильное сердечное ощущение для меня может иметь дурные последствия. Бог милостив, у нас еще есть впереди время. Я не могу выразить, как я благодарен моим друзьям и знакомым за то участие, которое они во мне принимают. А что до Вас... неужели Вы думаете, что я Вас не понимаю, что я не вижу в Вас женщины, способной возвышаться до подвига. Я бы сказал Вам многое, но и рука ослабела, и голова моя будто сжата в тисках. Простите, если что-нибудь здесь сказано не так. Когда просветлеют мои мысли, я напишу к Вам длинное, длинное письмо; всего же лучше, если бы мне удалось Вас поскорее увидать в Вашей деревне. О дне моего к Вам приезда я извещу Вас особым письмом. Это, конечно, может быть только по моем выздоровлении.

Читать я понемногу могу, само собою в постели, поместив книгу перед глазами. Настроение моего духа до того неестественно, что на меня всякая книга наводит тоску. Еще раз примите от меня мою задушевную благодарность за Вашу обо мне память.

Всем сердцем преданный Вам

И. Никитин.

87. Н. А. МАТВЕЕВОЙ

[1861 г.] , июня.

От всей души благодарю Вас за все Ваше участие. Мне теперь, слава богу, несколько лучше. Не писал я Вам потому, что забыл, где Вы квартируете, хотя Ваш кучер и сказал мне фамилию хозяина дома. Но голова моя

очень еще слаба, я все забыл. Еще раз и глубоко благодарю Вас и буду тогда только счастлив, когда буду иметь возможность видеть Вас, быть может и скоро; дай-то господи! В пятницу я напишу к Вам.

И. Никитин.

88. Н. А. МАТВЕЕВОЙ

[1861 г.] Июня 23-го. Воронеж.

Давно я к Вам не писал. Но, боже мой! что мне было писать? Вот уже 8-я неделя, [как] я лежу на одном боку, и если выезжаю на 1/2 часа, то эта прогулка удается редко: для нее, во-1-х, я должен чувствовать себя несколько лучше; во-2-х, день должен быть жаркий, ясный и совершенно безветренный. Все это трудно согласить, и потому я лежу, и лежу убитый, кроме болезни, невыносимою тоскою. Впрочем, теперь мне немного легче, потому что дыхание становится свободнее. Я не стану благодарить Вас за Ваше приглашение: Вы, конечно, понимаете, что я ценю вполне всю прелесть деревенской жизни с ее удобствами, всю ее пользу для больного, но приглашением Вашим, к несчастию, я не могу воспользоваться. Для этого мне нужно окрепнуть и потверже встать на ноги. Согласитесь, что я прав: на это есть много причин, и в числе главных отсутствие доктора, советы которого мне покамест необходимы. Итак, мысль о деревенской жизни волею-неволею я принужден оставить до более благоприятного времени, а когда оно настанет известно богу. Но довольно о моей болезни; право, тошно... О новостях наших я не могу Вам ничего сообщить, потому что если они до меня и доходят, то я пропускаю их мимо ушей. Как-то не до них, тем более что замечательного не слышно ничего. "Воронежская беседа" напечатана, но еще не получена из Петербурга], что очень мне досадно. Мне хочется, чтобы она была поскорее в Ваших руках, для того чтобы, между прочим, Вы прочитали помещенные в ней мною разные разности и сказали о них свое мнение. В литературе страшный застой. Журналы идут так слабо, что нечем отвести душу. Между тем чтение в моем положении остается единственною отрадою. Всем сердцем преданный Вам

И. Никитин.

89. Н. А. МАТВЕЕВОЙ

Воронеж. [1861 г.] 7 июля.

Не судите меня строго за беспорядочность моих ответов. Лежа 3-й месяц в четырех стенах, без надежды на лучшее, не имея сил даже ходить по комнате, потому что захватывает дыхание, - трудно сохранить душевное спокойствие. Говорить мне тяжело, писать тем более. Иногда приходят минуты такой тоски, что божий свет становится немилым. Доктора решили, что у меня ревматизм 1, который может протянуться на долгое время; я покорился, молчу и принимаю лекарства, - но, увы! - они не помогают. Впрочем, я не теряю надежды; со мною бывало и хуже.

От всей души желаю Вам здоровья и счастья. Писать более, право, нет мочи, довольно и того, что я сказал Вам, что мне хотя и плохо, но все еще живется. Всем сердцем преданный Вам

И. Никитин.

90. М. Ф. Д Е - П У Л Е

1861 г., 1 сентября.

Друг мой! Приезжайте ко мне сегодня в свободные для Вас часы. Нужно написать духовное завещание 1. Теперь уж, пожалуйста, без возражений: по окончании этого дела мне будет легче. Вас позвольте просить быть моим душеприказчиком. Не откажитесь! Кому же кроме? Кого бы пригласить из священников, - право, не знаю; не придумаете ли? Приезжайте, если можно, с Чеботаревским, и будьте со мною похладнокров-нее при свидании, - иначе я не выдержу. Бумаги гербовой, если нужно, возьмите; деньги найдете в магазине.

Весь Ваш

И. Никитин.

91. Л. П. БЛЮММЕРУ

[Отрявок]

[1861 г.1

...Вследствие полученного мною из Костромы письма от гг. учредителей общества грамотности я принял меры к устройству в Воронеже чего-нибудь подобного этому обществу; провожу свою мысль налево и направо... но... "Помилуйте, - говорят мне в ответ, - когда же это перестанут собирать с нас деньги?" и т. д. Впрочем, я не потерял надежды на успех, потому что стою в тени и предоставляю все делать людям с весом... Грустная необходимость!.. А что делать?., иначе уже давно все было бы потеряно... ПосмотримА что будет... Эхма!..

ПРИМЕЧАНИЯ

ОТ РЕДАКЦИИ

В настоящее Собрание сочинений включены все стихотворения и поэмы И. С. Никитина, повесть "Дневник семинариста" и избранные письма.

Под текстом произведений указаны авторские даты. В тех случаях, когда это возможно, обозначены даты первой и последней редакций, сильно отличающихся друг от друга, двумя датами, через запятую. Предположительные даты даны с вопросительным знаком. В угловых скобках указаны год или число и месяц, не позднее которых стихотворение написано, - чаще всего такие даты совпадают со временем первой публикации.

СТИХОТВОРЕНИЯ

Условные сокращения, принятые в примечаниях: Д. - Н. А. Добролюбов. Стихотворения Ивана Никитина (Собр. соч., т. 6, М. - Л., 1963). Изд. 1856 г. - "Стихотворения Ивана Никитина. Издал гр. Д. Н.Толстой". Воронеж, 1856 (цензурное разрешение от 29 марта 1855 г.).

"Тихо ночь л о ж и т с я. " (с. 23). - Напечатано в издании 1856 года. Чернышевский усматривал в стихотворении подражание Тютчеву (см.: Н. Г. Чернышевский. Поли. собр. соч., т. 3. М., 19,7, с. ,98). Однако прямого соответствия с мотивами поэзии Тютчева стихотворение не имеет. Можно установить лишь весьма отдаленные параллели с тютчевским стихотворением "Снежные горы". Положено на музыку Д. Корниловым и В, Соколовым.

Весна в степи (с. 2,). - Напечатано в "Отечественных ваписках", 185, No 6 (вместе со статьей А. П. Нордштейна о Никитине). Позднее Никитин вернулся к стихотворению и коренным образом переделал его. Новый вариант - "Полно, степь моя, спать беспробудно..." - является, по существу, самостоятельным произведением.

Изд. 1859 г. - "Стихотворения Ивана Никитина". СПб., 1859. Изд. 1869 р.- - "Сочинения И. С. Никитина, с его портретом, видом надгробного памятника facsimile и биографией, составленной

М. Ф. Де-Пуле", тт. 1 - 2. Воронеж, 1869. Изд. 1912 г. - И. С. Никитин. Полное собрание сочинений и писем, под редакцией М. О. Гершензона. М., 1912. Изд. Фомина - И. С. Никитин. Полное собрание сочинений и писем, под редакцией А. Г. Фомина, тт. 1 - 3. СПб., 1913 - 1915,

Попе (с. 25). - Напечатано в издании 1856 года. Вместе со стихотворениями "Русь" и "С тех пор как мир наш необъятный..." было послано Никитиным в 1853 году в газету "Воронежские губернские ведомости". Из них напечатана была только "Русь".

Монастырь (с. 25). - Напечатано в издании 1856 года.

Лес (с. 26). - Напечатано в издании 1856 года. Стихотворение вместе с "Думою" было послано Никитиным в 1849 году в газету "Воронежские губернские ведомости", где они не были напечатаны.

Н. Д. (с. 27). - Напечатано в издании 1856 года. Адресат не установлен. Предполагалось, что стихотворение посвящено И. И. Ду-ракову, одному из близких друзей Никитина. В рукописях, однако, совершенно отчетливо читаются буквы "Н. Д.", что опровергает повторяемое в ряде изданий предположение, будто поэт имел в виду Дуракова.

"Присутствие непостижимой силы..." (с. 27). - Напечатано в издании 1856 года. Стихотворение, возможно, навеяно философскими мотивами статьи Белинского "Литературные мечтания". Перекликается оно и с "думой" Кольцова "Лес".

Грусть старика (с. 28). - Напечатано в журнале ; "Библиотека для чтения", 185, No 8. Тематически стихотворение близко к "Песне старика" Кольцова и свидетельствует о том, насколько сильно он влиял на раннюю поэзию Никитина.

М р а м о р (с. 29). - Напечатано в издании 1856 года. Чернышевский приводил это стихотворение как пример несамостоятельности и подражательности поэзии Никитина (И. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. 3. М., 19,7, с. ,98).

"Еще один потухший д е н ь. " (с. 29). - Напечатано в издании 1856 года. Добролюбов писал, что в этом произведении "слышны" звуки Огарева и Аксакова, даже Полонского и пр., но не слышно внутренней жизни самого поэта. "Мы видим, что ум и чувство его - в разладе с той обстановкой, в которую поставлен он судьбой; но этот разлад есть общее место" (Д., с. 163).

Тишина н о ч и (с. 30). - Напечатано в издании 1856 года. Дая издания 1859 года подверглось переработке. Положено на музыку Н. Амани.

Клеветникам (с. 31). - Напечатано в издании 1856 года.

Похороны (с. 32). - Напечатано в издании 1856 года. Позд* нее поэт внес в стихотворение значительные изменения.

Перемена (с. 33). - Напечатано в издании 1856 года.

Дума (с. 33). - Напечатано в издании 1912 года (см. примеч. к стихотворению "Лес"). В стихотворении много общего с "Думой" Кольцова и его же стихотворением "Неразгаданная истина".

"Бегут часы, недели и г о д а, Л (с. 3,),-з Напечатано в издании 1912 года. Стихотворение написано под сильным влиянием лермонтовской "Думы".

Уенинение (с. 35). - Напечатано в издании 1912 года, "Когда, мой друг, в часы оаушевленья. ,." (с. 35). - Напечатано в издании 1912 года.

"Уж и к а к ж е т ы. " (с. 35). - Напечатано в издании 1912 года.

Жизнь (с. 38). - Напечатано в издании 1912 года. В стихотворении отчетливо видно воздействие "Думы" Лермонтова.

Воспоминание о детстве (с. ,0). - Напечатано в издании 1912 года.

"Когда Невы, окованной гранитом..." (с. ,1). - Напечатано в издании 1912 года. Стихотворение навеяно мотивами "Медного всадника" Пушкина.

"Помоги ты м н е. ," (с. ,2). - Напечатано в издании 1912 года.

Могила (с. ,2). - Напечатано в издании 1912 года. Отъезд (с. ,3). Напечатано в издании 1912 года.

"Не плачь, мой друг! Есть много муки.," (с. ,). - Напечатано в издании 1912 года.

Вечность (с. ,5). - Напечатано в издании 1912 года.

Небо (с. ,6). - Напечатано в издании 1912 года.

"Что счастье? - бред воображенья..." (с. ,7). - Напечатано в издании 1912 года.

Ночь на берегу моря (с. ,7). - Напечатано в издании 1856 года. Положено на музыку А. Давыдовым.

Д у б (с. ,8). - Напечатано в "Отечественных записках", 185, No 6 (вместе со статьей А. П. Нордштейна о Никитине). Стихотворение перекликается с лермонтовской "Сосной". Положено на музыку Г. Фридом.

Тайное горе (с. ,9). - Напечатано в издании 1856 roga. Для издания 1859 года поэт радикально переработал стихотворение"

Вечер (с. ,9). - Напечатано в "Отечественных записках", 185, No 6 (вместе со статьей А. П. Нордштейна о Никитине). В журнале "Пантеон" (185, No 6) отмечалось, что "Вечер" "при всей простоте антологического стиха дышит неподдельным чувством". "Вечер" несет на себе следы влияния стихотворения А. Н. Майкова "Сон".

Ключ (с. 50). - Напечатано в "Отечественных записках", 185, No 6 (вместе со статьей А. П. Нордштейна о Никитине). Стихотворение является подражанием "Трем пальмам" Лермонтова.

Ночь (с. 50). - Напечатано в "Отечественных записках", 185, No 6 (вместе со статьей А. П. Нордштейна о Никитине).

"Как мне легко, как счастлив я в тот ми г..." (О, 51). - Напечатано в издании 1912 года.

Поэту ("Нот, ты фигляр, а не певец...") (с. 51). - Напечатано в издании 1869 года, т. 1. В архиве Никитина хранится рукопись с примечанием Н. И. Второва: "Стихотворение это предназначалось к напечатайте в первом издании стихотворений, но не было дозволено цензурой".

"Когда закат прощальными лучами..." (о. 52). - Напечатано в издании 1856 года. По своим идейным мотивам, ритму и структуре близко к стихотворению Лермонтова "Когда волнуется желтеющая нива...".

"Когда один, в минуты размышленья..." (с. 53). - Напечатано в славянофильском журнале "Москвитянин", 185, No 8, апрель, кн. 2 (вместе с письмом Н. И. Второва к Д.Н. Толстому "Новый воронежский поэт"). Поэт, видимо, придавал стихотворению важное значение. Одна из тетрадей с его рукописями открывалась этим стихотворением.

"Н а западе солнце пылает. ." (с. 53). - Напечатано в издании 1856 года. Положено на музыку Г. Гольденбергом.

Дитяти (с. 5,). - Напечатано в издании 1856 года, с. ,9. Позднее поэт переделал стихотворение. Добролюбов усматривал в стихотворении следы влияния "Младенца" Огарева и "Спящему младенцу" Кольцова (Д., с. 161). Положено на музыку рядом композиторов, в том числе выдающимся польским композитором С. Мо-нюшко.

Юг и Север (с. 5,). - Напечатано в журнале "Библиотека для чтения", 185, No 8. Стихотворение несет на себе следы влияния лермонтовской "Родины".

Р у с ь (с. 55). - Напечатано в газете "Воронежские губернские ведомости", 1853, 21 ноября. Написано оно было в 1851 году - go Крымской войны, по напечатано в ту пору, когда война уже началась. В газете "Руси" была предпослана заметка: "Хотя помещение стихотворений... не входит в объем нашего издания, но, принимая во внимание, с одной стороны, неуверенность в своих силах молодого таланта, не решающегося обратиться со своей просьбою в редакцию какого-либо из наших журналов, а с другой стороны, отдавая должную справедливость замечательному дарованию автора и сочувствуя его направлению, мы решаемся поместить одно из присланных им стихотворений, приветствуя нового воронежского понта искренним желанием дальнейшего успеха на избранном им поприще". "С.-Петербургские ведомости" (1853, 11 декабря), перепечатав "Русь", писали: "Не правда ли, что-то знакомое слышится в этом стихотворепии, в чувстве, которым оно проникнуто, в приемах, в фактуре стиха? Неужели в г. Никитине суждено воскреснуть

Кольцову?" Перерабатывая стихотворение для отдельного издания, Никитин убрал строки, которые представлялись слишком явными заимствованиями из Кольцова. Стих,Цррение положено на музыку рядом композиторов, в том числе Э. Направником.

Молитва (с. 59). - Напечатано в издании 1912 года.

"Вечер ясен и тих..." (с. 59). - Напечатано в издании 1912 года. Положено на музыку Г. Окуневым.

"Бывают светлые мгновенья. " (с. 60). - Напечатано в издании 1856 года. Позднее поэт переработал стихотворение, усилив в нем социальные мотивы.

"Суровый холод жизни строгой.," (с. 60). - Напечатано в издании 1856 года.

Развалины (с. 61). - Напечатано в издании 1856 года.

Кладбище (с. 62). - Напечатано в издании 1856 года.

Певцу (с. 63). - Напечатано в журнале "Москвитянин", 185, No 8, апрель, кн. 2 (вместе с письмом Н. И. Второва й Д. Н. Толстому). В издание 1856 года вошло в переработанном виде. Поэт убрал строки, носившие слишком явный религиозный и консервативный оттенок. В стихотворении при всей его благонамеренности министр народного просвещения усмотрел в строках вроде "В годину нашего позора" намек на Крымскую войну. Цензору бык объявлен выговор.

Степная дорога (с. 6,). - Напечатано в издания 1856 года.

Художнику (с. 67). - Напечатано в журнале "Москвитянин", 185, No 8, апрель, кн. 2.

"Не повторяй холодной укоризны..." (с. 67).- - Напечатано в издании 1856 года. Позднее поэт переработая стихотворение. Положено на музыку А. Шефером.

Засохшая береза (с. 68). - Напечатано в журнал* "Библиотека для чтения", 1855, No 6. Начало стихотворения почти дословно повторяет строку пушкинского "Анчара".

"Привет мой вам, угрюмый мрак ночей..." (с. 68). - Напечатано в издании 1856 года.

Жизнь и смерть (с. 69). - Напечатано в издание 1856 года. Стихотворение перекликается с "Думой" и "Молитвой" Кольцова.

Успокоение (с. 70). - Напечатано в издании 1856 года. Как и в предыдущем стихотворении, здесь заметно влияние "Думы" Ш "Молитвы" Кольцова.

"С тех пор как мир наш необъятный.,." (с. 72). - Напечатано в издании 1856 года. Эпиграф взят из Екклв-виаста, одной из книг Ветхого завета.

Новый з а в е т (с, 72). - Напечатано в журнале "Москвитянин", 185, No 8, апрель, кн. 2 (вместе с письмом Н. И. Второва к Д. Н. Толстому).

Молитва дитяти (с. 73).=- Напечатано в издании 1856 года. Позднее поэт внес в стихотворение существенные изменения. Положено на музыку Л. Алафузовым, А. Бернардом, Г. Гольден-бергом.

"О, сколько раз я проклинал. ." (с. 7,). - Напечатано в издании 1912 года.

М щ е н и е (с. 7,). - Напечатано в издании 1912 года. До 1912 года не публиковалось из-за цензурных условий.

"Я помню счастливые г о g ы. " (с. 76). - Напечатано в издании 1856 года.

"С суровой долею я рано подружился..." (с. 78). - Напечатано в первоначальной редакции (начало: "Задумчивый певец в пустыне неизвестной. , ") в "Отечественных записках", 185, No 6 (вместе со статьей А. П. Нордштейна о Никитине). В последующие издания вошло в переработанном виде. Написано в связи с резкой критикой никитинского стихотворения "Русь" В. Д. Спа-совским, будущим редактором "Воронежских! губернских ведомостей". С отзывом Спасовского, не появившимся в печати, Никитин познакомился в рукописи. Перерабатывая стихотворение, Никитин усиливал в нем демократические тенденции. Добролюбов увидел в стихотворении свидетельство того, что "страдания нищеты, унижения и всяких обид и несправедливостей сильно были прочувствованы самим поэтом и стали близки его душе" (Д., с. 168). Никитин, видимо, придавал стихотворению программное значение: им открывалось издание 1859 года.

Поэту ("Не говори, что жизнь ничтожна...") (с. 79). - Напечатано в "Отечественных записках", 185, No 6 (вместе со статьей А. П. Нордштейна о Никитине). В критике отмечалось, что в стихотворении сказалось влияние видного поэта, современника Никитина Я. П. Полонского "О, подними свое чело. ".

Песня ("Зашумела, разгулялась. ") (с. 80). - Напечатано в издании 1856 года. Положено на музыку В. Кажинским и В. Соколовым. Вошло в народные песенники.

Война за веру (с. 80). - Напечатано в журнале "Москвитянин", 185, No 8, апрель, кн. 2 (вместе с письмом Н. И. Второва к Д. Н. Толстому). Стихотворение связано с Восточной войной, в которой Никитин видел борьбу против "нечестивцев", осквернителей "святых мест", то есть Палестины. Добролюбов к стихотворению "Война за веру" и другим подобным вещам Никитина относился резко отрицательно (Д., с. 158).

Рымник - река в Валахии, у берегов которой русские войска

11 сентября 1789 года под командованием А. В. Суворова разгромили главные силы турецкой армии.

Чесменский бой - морское сражение между русской эскадрой и турецким флотом 25 - 26 июня 1770 года в бухте Чесма в Эгейском море; сражение закончилось полным разгромом турецкого флота.

Кагул - река, впадающая в Дунай; во время русско-турецкой войны русские войска 21 июля 1770 года нанесли у Кагула поражение турецкой армии.

Старик другоженец(с. 82). - Напечатано в журнале "Библиотека для чтения", 185, No 7. Впоследствии подверглось переработке.

Зимняя ночь в деревне (с. 82). - Напечатано в журнале "Библиотека для чтения", 185, No 8. Позднее поэт внес в стихотворение существенные изменения. Одно из популярнейших никитинских произведений. Переведено на многие иностранные языки. В критике получило очень высокую оценку.

Наследство (с. 8,). - Напечатано в журнале "Библиотека для чтения", 185, No 8. В издание 1856 года вошло в переработанном виде. В стихотворении заметно влияние "Раздумья селянина" Кольцова.

"Не вини одинокую д о л ю. " (с. 85). - Напечатано в издании 1912 года.

"Наскучив роскошью блистательных забав.. " (с. 86). - Напечатано в издании 1912 года.

Нужда (с. 87). - Напечатано в издании 1912 года. Датируется предположительно. Начиная с 1853 года в поэзии Никитина тема несправедливости начинает наполняться социальным содержанием (ср. "Нужду" со стихотворением "Мщение").

Моление о чаше (с. 89). - При жизни поэта не было опубликовано. Духовной цензурой стихотворение было запрещено. Напечатано в издании 1869 года, т. 1. В основе "Моления о чаше" - евангельские легенды.

Елеон - гора около Иерусалима, с которой в Евангелии связываются многие деяния Христа.

Иордан - священная, по Библии, река в Иудее.

Гефсиманский сад - место возле горы Елеон, где, согласно евангельской легенде, любил уединяться Христос.

Голгофский крест. - Голгофа - холм в Иерусалиме, где был якобы распят Христос.

Мессия - здесь: Христос.

Сладость молитвы (с. 9,). - Напечатано в издания 1856 года.

Ночлег извозчиков (с. 95). - Напечатано в "Библиотеке для чтения", 185, No 7, в статье Н. В. Кукольника "Листки

из записной книжки русского". В первоначальной редакции было написано в кольцовской манере. Впоследствии Никитин переработал стихотворение.

Кичка - старинный головной убор крестьянок.

Рептуг - мешок, из которого ямщики кормили лошадей овсом.

Новая борьба (с. 101). - Напечатано после смерти поэта - в издании 1869 года. Никитин не был удовлетворен стихотворением. Он отмечал в рукописи: "Стихотворение это еще не отделано мною окончательно, и потому прошу пока никому его не передавать". В письме к Н. И. Второву от 23 февраля 185, года Никитин указывал, что стихотворение ему не нравится. Видимо, по этим причинам он не напечатал его.

Благословенный - император Александр I.

Знамя Луны - символ Турции.

С с о р а (с. 102). - Напечатано в издании 1856 года. Позднее воэт переработал стихотворение.

Измена (с. 105). - Напечатано в издании 1856 года.

Жена я м щ и к а (с. 107). - Напечатано в журнале "Современник", 185, No 12. Для отдельных изданий поэт существенно переделал стихотворение. Одно из наиболее популярных произведений поэта. Положенное па музыку, стихотворение вошло в целый ряд песенников.

Светец - подставка для лучины, светильник.

Утро на берегу озера (с. 112). - Напечатано в "Отечественных записках", 185, No 6 (вместе со статьей А. П. Норд-штейна о Никитине). О своей работе над стихотворением Никитин писал Н. И. Второву 16 сентября 185, года: "Утро на берегу озера" я исправил; может быть, цензура не пропустит окончания этого стихотворения, но я не хочу переменять: оно вылилось из души, в минуту раздражительного взгляда на жизнь". В сентябре 185, года Никитин переработал стихотворение, внеся в него новый мотив впизод с девочкой-подкидышем. Переделка явилась результатом отрицательного отзыва о стихотворении в журнале "Пантеон" (185, No 6). "Стих в нем очень гладок, - говорилось там, - но содержание, заключающееся в том, что в одно ясное утро рыбаки поймали в озере много рыбы, слишком пусто, что, вероятно, чувствовал и саи автор". Добролюбов отмечал отсутствие цельности в стихотворении и упрекал Никитина в пристрастии к красивости описаний; из преклонения перед эстетической рутиной поэт вместо того, чтобы развить "существенно важную сторону стихотворения", главное место уделял изображению обстановки и пейзажа (Д., с. 173). Под "существенно важной стороной" Добролюбов разумел трагическое положение крестьянской девочки-приемыша. Этот отзыв нельзя

считать вполне справедливым. Стихотворение, помимо всего, представляется ярким свидетельством пейзажного мастерства поэта.

Упрямый отец (с. 115). - Напечатано в издании 1856 года.

Три встречи (с. 118). - Напечатано в издании 1912 года. Положено па музыку известным композитором, автором замечательных русских романсов, П. Булаховым.

"Село замолчало; безлюдны дороги..." (с. 120). - Напечатано в издании 1912 года.

"Ах! п р и з н а ю с я, воля В а ш а. " (с. 121). - Напечатано в газете "Русские ведомости", 1911, 16 октября, в статье С. Карелиной "Новые данные к характеристике И. С. Никитина". В стихотворении Никитин имеет в виду свое "Моление о чаше", запрещенное духовной цензурой. Стихотворение примечательно тем, что в нем проскальзывает скептическое отношение к религиозной патетике "Моления о чаше" и выражено неприкрыто враждебное отношение к духовенству.

"Не ш и р о к м о й двор. ." (с. 121). - Напечатано в издании 1912 года.

С. В. Ч и с т я к о во й (с. 122). - Напечатано в издании 1856 года. Эпиграф из Евангелия.

Купец на пчельнике (с. 12,). - Напечатано в журнале "Библиотека для чтения", 1855, No 12. В письме к Н. И. Второву от 11 сентября 1859 года Никитин писал: "О стихотворениях "Ночлег извозчиков", "Купец на пчельнике" и проч. в этом роде - право, по стоит говорить: вода, мой милый Николай Иванович, просто вода... Они мне страшно надоели". Н. В. Кукольник в "Листках из записной книжки русского" ("Библиотека для чтения", 185, No 7) писал: "Я еще не успел уехать из Воронежа, как сокровищница второго периода поэтической деятельности И. С. Никитина умножилась прелестным народным стихотворением "Молитва" и небольшою поэмою, в которой изображен быт особенного класса наших поселян-пчеловодов. Тьма самых остроумных и живописных подробностей, списанных теньеровской кистью с натуры". Кукольник имеет в виду под "Молитвой" стихотворение "Вечер после дождя".

Плис - хлопчатобумажная ткань из грубой пряжи с ворсом.

Миткаль - дешевая хлопчатобумажная ткань.

Коты - женская обувь типа полусапожек.

Вечер после дождя (с. 13,). - Напечатано в журнале "Библиотека для чтения", 1855, No 11.

Донцам (с. 135). - Напечатано в издании 1912 года.

Бесстрашный богатырь - Ермак.

Разрушенный Азов. - Речь идет о походах донских казаков па Азов, которые в XVII веке несколько раз отвоевывали город у турок.

Платов Матвей Иванович (1751 - 1818) - атаман донского казачьего войска, герой Отечественной войны 1812 года, соратник Суворова и Кутузова.

Оттоман - турок.

Скрижали - здесь: история.

Теперь опять гроза шумит. - Речь идет о Крымской войне.

Неудачная присуха (с. 137). - Напечатано в журнале "Библиотека для чтения", 1855, No 10. Подверглось последующей переработке, В письме к Н. И. Второву от 23 сентября 185, года Никитин писал: "Не угодно ли вам будет прочесть с некоторым исправлением "Неудачную присуху" и "Бурлака". В первом стихотворении я кое-что прибавил: не знаю, как вам покажется моя переделка". В письме к К. О. Александрову-Дольнику от 26 сентября 185, года Второв писал: "Никитин продолжает пописывать. Посылаю при этом переписанную им самим пьеску "Неудачная присуха", которая, верно, тебе понравится... Очень недурна и "Присуха". Каков тут заговор! Полюбуйся тут парнем. Может быть, в частностях найдутся кое-какие слабые места, но вообще пьеска прекрасная..."

Талан - удача, судьба.

Старый мельник (с. 1,3). - Напечатано в издании 1912 года.

"Подле реки одиноко стою я под тенью ракит ы..." (с. 1,6). Напечатано в издании 1869 года, т. 1.

Бурлак (с. 1,7). - Напечатано в журнале "Отечественные записки", 1855, No 7. В отдельные издания вошло в исправленном виде. Стихотворение примечательно, помимо всего, тем, что поэт один из первых обратился к быту бурлаков.

Лесник и его внук (с. 1,9). - Напечатано в издании 1869 года, т. 1.

"Полно, степь моя, спать беспробудн о..." (с. 151). - Напечатано в издании 1856 года. Стихотворение возникло в результате переработки раннего стихотворения "Весна в степи".

Буря (с. 152). - Напечатано в журнале "Библиотека для чтения", 1855, No 1, с цензурными искажениями. В издании 1912 года было восстановлено по рукописи.

"Подула непогодушка с родной моей сторонушки..." (с. 15,). Напечатано в издании 1912 года.

Порча (с. 15,). - Напечатано в журнале "Библиотека для чтения", 1855, No 1, под заглавием "Болесть". В издании под редакцией Фомина восстановлено по рукописи.

Бобыль (с. 157). - Напечатано в издании 1869 года, т. 1. Стихотворение было радикально переделано Никитиным в 1858 году. Новая редакция - "Песня бобыля" - представляет собой самостоятельное произведение.

Кукольник Нестор Васильевич (1809 - 1868) - популярный в свое время драматург и беллетрист консервативного направления. В пору пребывания Кукольника в Воронеже, в 185, году, Никитин познакомился с ним.

Рассказ ямщика (с. 159). - Напечатано в журнале "Библиотека для чтения", 1855, No 5. В "Рассказе ямщика" явно отразилось влияние Некрасова.

Утро (с. 161). - Напечатано, в другой редакции, в журнале "Отечественные записки", 1855, No 7. Никитин любил это стихотворение и считал его одним из наиболее удачных. Положено на музыку В. Калинниковым и В. Корсунским.

Встреча зимы (с. 162). - Напечатано в газете "Воронежские губернские ведомости", 185, 11 декабря. Друзья поэта намеревались напечатать стихотворение также в "С.-Петербургских ведомостях", но потом, видимо, отказались от этой мысли. По этому поводу Никитин писал Н. И. Второву 1, декабря 185, года: "Встречу зимы" Александр Петрович (Нордштейн) не отсылал в "Санкт-Петербургские ведомости", не желая меня снова выставлять в смешном наряде, т. е. наряде чужом, перед публикою и журналами. "Встреча зимы", сколько я мог заметить из слов Александра Петровича, кажется ему подражанием Кольцову". Положено на музыку рядом композиторов, в том числе Н. Римским-Корсаковым и Р. Гли-эром.

"Уж как был м о л о д е ц..." (с. 16,). - Напечатано в издании 1869 года, т. 1. При жизни не было опубликовано, так как Никитин, видимо, не хотел давать повода для новых упреков в подражании манере Кольцова.

"Сказание о Мамаевом побоище" - памятник древнерусской литературы, повествующий о сокрушительном поражении, нанесенном русскими войсками полчищам монгольского военачальника Мамая в Куликовской битве 8 сентября 1380 года.

Внезапное горе (с. 167). - Напечатано в журнале "Библиотека для чтения", 1856, No 1. Положено на музыку О. Гржимали.

Рассказ крестьянки (с. 168). - Напечатано в издании 1912 года.

Черемуха (с. 171). - Напечатано в газете "Русская мысль", 1911, No 5.

"Уж не я ли тебя, милая, упрашивал..." (с. 171). - Напечатано в газете "Русская мысль", 1911, No 5.

"Сибирь!.. Напишешь это слово..." (с. 172). - Напечатано в издании 1869 года, т. 1, в биографии Никитина, написанной М. Ф. Де-Пуле.

"За какую ж вину и бед у..." (с. 173). - Напечатано в издании 1912 года.

"Пошутила я - и другу слово молвил а..." (с. 17,). - Напечатано в издании 1912 года.

"Взгляни: небесный свод безоблачен над нам и..." (с. 175). Напечатано в издании 1912 года.

Уличная встреча (с. 175). - Напечатано в издании 1869 года, т. 1. В "Уличной встрече" свидетельствовалось о том, что Никитин все чаще обращался к мотивам некрасовской поэзии.

"Погуляла вода..." (с. 179). - Напечатано в издании 1912 года.

"Над светлым озером пурпуровой вар и..." (с. 180). - Напечатано в издании 1912 года.

Е л к а (с. 180). - Напечатано в журнале "Исторический вестник", 1897, No 5.

Долгорукая Елизавета Петровна - жена воронежского губернатора кн. Ю. А. Долгорукова. По свидетельству Второва, она была "одною из ревностнейших почитательниц" таланта Никитина и стремилась укрепить в поэте религиозные настроения.

Друг (с. 182). - Напечатано в издании 1912 года.

Слепой гусляр (с. 182). - Напечатано в издании 1912 го-йа.

(П. И. Савостьянову) (с. 184). - Впервые напечатано в "Соч. И. С. Никитина", т. 1 (М., 1878), в биографии Никитина, принадлежащей М. Ф. Де-Пуле.

Павел Иванович Савостьянов - воронежский помещик, в имении которого Никитин гостил летом 1855 года.

В л е су (с. 184). - Напечатано в "Отечественных записках", 1856, No 2. Поэт имеет в виду свое выздоровление от тяжелой болезни.

"Отвяжися, тоск а..." (с. 185). - Напечатано в издании 1869 года, т. 1. Положено на музыку С. Донауровым, В. Золотаревым, А. Чернявским.

19 о к т я б р я (с. 186). - Напечатано в издании 1869 года, т. 1.

Дележ (с. 187). - Напечатано в "Библиотеке для чтения", 1856, No 3.

"Над полями вечерняя зорька горит..." (с. 189). - Напечатано в издании 1912 года.

"Не смейся, родимый кормиле ц!.." (с. 190). - Напечатано в издании 1912 года.

Выезд троечника (с. 191). - Напечатано в журнале "Библиотека для чтения", 1856, No ,. Цензура внесла в стихотворение изменения, которые были сняты в позднейших изданиях.

Последнее свиданье (с. 19,). - Напечатано в издании 1912 года.

Коник - печной прилавок.

Супонь - ремень для стягивания хомута.

Музыка л е с а (с. 201). - Напечатано в издании 1912 года.

"Затеплились звезды одна за другою..." (с. 203). - Напечатано в издании 1912 года.

На взятие Карса(с. 20,). - Напечатано в издании 1869 года, т. 1. 29 ноября 1855 года через Воронеж проехал курьер с сообщением о взятии турецкого города Карса. Эта крупная победа русского оружия последовала после трагического финала Севастопольской обороны, который воспринимался русским обществом очень болезненно. Изменить, однако, ход войны эта победа не могла. Общая тональность стихотворения не отвечала настроениям прогрессивных кругов русского общества. По совету Н. И. Второва Никитин это стихотворение не опубликовал.

Чумаки - так на Украине назывались торговцы, которые на волах развозили товары.

Песня ("Ковыль, моя травушка, ковыль бесприютная...") (с. 206). Напечатано в газете "Русская мысль", 1911, No 5.

Новая утрата (с. 206). - Напечатано в издании 1869 года, т. 1. Написано в связи со смертью друга Никитина - И. И. Ду-ракова.

Николаю Ивановичу Второву (с. 207). - Напечатано в журнале "Русское богатство", 1911, No 10. Записано на первой странице издания 1856 года, подаренного автором Н. И. Второву.

Рассказ моего знакомого (с. 208). - Напечатано в газете "Речь", 1911, 23 мая. В 1861 году было коренным образом переработано. Новый вариант "Исповедь" - представляет собой самостоятельное произведение.

"У кого нет дум ы..." (с. 210). - Напечатано в издании 1869 года, т. 1.

"Помню я: б ы в а л о, н я н я..." (с. 211). - Напечатано в издании 1869 года, т. 1.

(В альбом Н. В. Плотниковой) (с. 212). - Напечатано в издании 1869 года, т. 1.

Плотникова Наталия Вячеславовна (по мужу Домбровская) - знакомая Никитина, которой он, по свидетельству некоторых биографов, был увлечен. Однако другие биографические данные говорят о том, что в это время поэт был влюблен в М. И. Жюно. Об отношениях Никитина с Плотниковой и Жюно - см. изд. Фомина, т. 3, с. 165 - 170.

(В альбом М. И. Ж ю н о) (с. 212). - Напечатано в издании 1869 года, т. 1.

Ж юно Матильда Ивановна - швейцарка по национальности, преподавала французский язык Н. В. Плотниковой.

"Чуть сошлись мы - яруг друга узнали..." (с. 213). - Напечатано в издании 1859 года. Посвящено, как и следующее стихотворение, М. И. Жюно. Положено на музыку Г. Эрлан-гером.

"День и ночь с тобой жду в с т р е ч и..." (с. 21,). - Напечатано в издании 1859 года. Положено на музыку С. Тернером;

П а х а р ь (с. 21,). - Напечатано в журнале "Русская беседа", 1857, No 8. В письме к А. А. Краевскому от 20 августа 1856 года Никитин опасался, что цензура воспрепятствует публикации стихотворения: "Жаль, если цензура не пропустит "Пахаря"! Я, как умел, смягчил истину; не так бы нужно писать, но лучше написать что-нибудь, нежели ничего, о нашем бедном пахаре". В "Отечественных записках" стихотворение действительно не было напечатано. Цен-вор Лебедев по поводу "Пахаря" писал: "Прекрасное стихотворение, отличается своим мрачным колоритом, так как в нем пахарь упрекает свою горькую участь, состоящую в работах и трудах, не доставляющих надежного средства к существованию". Добролюбов относил "Пахаря" к числу лучших стихотворений сборника 1859 года (Д., с. 175). Положено на музыку В. Соколовым.

В с а а у (с. 215). - Напечатано в "Отечественных записках", 1856, No 12.

(Н. В. П л о т н и к о в о й) (с. 216). - Напечатано в издании 1912 года. Стихотворение было преподнесено Н. В. Плотниковой 26 августа 1856 года, в день ее именин.

Сплетня (с. 216). - Напечатано в другой редакции, под заглавием "Пыль", в "Отечественных записках", 1856, N° 12.

"Рассыпались звезды, дрожат и горя т..." (с. 217). - Напечатано в "Отечественных записках", 1856, N° 12, под заглавием "Вечер".

Гнездо ласточки (с. 217). - Напечатано в "Отечественных записках", 1856, No 12. Для издания 1859 года поэт переработал стихотворение.

(Н. И. В т о р о в у) ("Ну вот, я дождался рассвета...") (с. 218). Напечатано в издании 1869 года, т. 1, в биографии Никитина, принадлежащей М. Ф. Де-Пуле.

"С кем теперь мне сидет ь..." (с. 219). - Напечатано в издании 1912 года. Стихотворение условно датируется 1856 годом. В начале 1856 года умерли два друга поэта - И. И. Дураков а И. И. Малышев. По-видимому, этими утратами и навеяно стихотворение.

Певице (с. 220). - Напечатано в журнале "Модный мага-зип", 1866, No 20. В середине 50-х годов Никитин устраивал литера

турные и музыкальные вечеринки. Видимо, впечатления от этих вечеринок нашли свое отражение в стихотворении.

"П о л н о ч ь. Т е м н о в г о р е н к е..." (с. 220). - Напечатано в издании 1912 года. Мотивы, выраженные в стихотворении "Полночь. Темно в горенке...", характерны для творчества Никитина середины 50-х годов. Поэт начал все шире обращаться к социальной теме. Примечательно, что и в "Гнезде ласточки" (1856), и в стихотворении "Полночь. Темно в горенке..." речь идет о мельнике. В одном случае он "чужим добром и пьян и сыт", а в другом непосильная работа "у купца на мельнице" губит здоровье бедняка.

(Н. И. В т о р о в у) ("Из библиотеки старинной...") (с. 222). Напечатано в издании 1869 года, т. 1, в биографии Никитина, принадлежащей М. Ф. Де-Пуле. В стихотворении речь идет о журнале Н. И. Новикова "Живописец" (1772 - 1773), хранившемся среди книг отца поэта. Журнал был послан Никитиным в подарок Второву.

Дмитрии - приказчик Никитина.

С т а р о с т а (с. 222). - Напечатано в журнале "Русский архив", 1865, вып. 3. Н. П. Курбатов, близкий друг Никитина, рассказывает: "Стихотворение это уцелело совершенно случайно. В 1858 году во время одной из тех переборок Никитиным своих бумаг, о которых мы говорили, войдя в его комнату, мы увидели на полу между прочими стихотворениями, обреченными на гибель, и это. Поэт хандрил и не хотел слышать о пощаде "Старосты". "Без переделки оно никуда не годится", - говорил он. Однако нам удалось-таки склонить его отдать нам это стихотворение под условием возвращения после того, как оно будет переделано" (изд. 1869 г., т. 1, с. 553 - 55,). Никитин, однако, к стихотворению не возвращался, и оно было дважды напечатано Курбатовым уже после смерти поэта.

"Первый гром прогремел. Яркий блеск в синев е..." (с. 22,). Напечатано в издании 1869 года, т. 2.

"Медленно движется врем я..." (с. 225). - Напечатано в журнале "Русская беседа", 1858, No 10, под заглавием "Песня". В рукописи стихи 5 - 6 читаются так:

Молнии путь осветили, Зарево видно сквозь дым.

Возможно, они были заменены поэтом из цензурных соображений. В конце XIX века стихотворение пользовалось широкой известностью и распевалось на мотив знаменитой песни Л. П. Радина: "Смело, товарищи, в ногу..." (см.: И. С. Н и к и т и н. Сочинения в ,-х томах, т. 2. М., 1960, с. 268).

Лампадка (с. 226). - Напечатано в издании 1869 года, т. 2. Положено на музыку А. Рутиным.

"Смеркает депь. Вбору темнее т..." (с. 227). - Напечатано в "Отечественных записках", 1857, No 11.

"Светит месяц в окна..." (с. 228). - Напечатано в издании 1869 года, т. 2.

"Покой мне нужен. Грудь боли т..." (с. 229). - Напечатано в издании 1859 года. Добролюбов усматривал в стихотворении не "впечатления прожитой жизни", а либеральную фразеологию, почерпнутую из литературы (Д," с. 171). Это мнение вряд ли можно считать справедливым. Стихотворение отражает переживания поэта.

Соха (с. 230). - Напечатано в "Отечественных записках", 1857, No 11. Добролюбов считал это стихотворение одним из лучших в издании 1859 года (Д., с. 175). Цензор, генерал-лейтенант Штрю-мер, давая свое заключение о литературном сборнике, предназначенном для учеников солдатской школы, писал по поводу стихотворений "Песня бобыля", "Соха" и "Пахарь": "Во всех этих стихотворениях представлена горькая жизнь нашего крестьянства. Находя, что эти стихотворения могут быть вредными для неразвитых учеников солдатской школы, считаю невозможным дозволить их к помещению в сборнике".

"Ах ты, бедность горемычна я..." (с. 231). - Напечатано в "Отечественных записках", 1857, No 11, под заглавием "Бедность". Добролюбов относил это стихотворение к лучшим в издании 1859 года (Д., с. 171). Положено на музыку Д. Усатовым, Н. Афанасьевым, Н. Дмитриевым и В. Хорошевичем-Терником.

Удаль и забота (с. 231). - Напечатано в журнале "Народное чтение", 1859, No 5.

Бесталанная доля (с. 232). - Напечатано в издании 1869 года, т. 2.

"Незаменимая, бесценная утрат а!.." (с. 233). - Напечатано в издании 1869 года, т. 2.

Разговоры (с. 23,). - Напечатано в журнале "Русская беседа", 1858, No 12.

Н и щ и й (с. 235). - Напечатано в журнале "Русская беседа", 1857, No 8. В издании 1869 года были исключены цензурой последние три четверостишия, в которых нищета трактуется как социальная трагедия. Добролюбов считал это стихотворение едва ли пе лучшим в издании 1859 года (Д., с. 175).

Деревенский бедняк (с. 236). - Напечатано в издании 1869 года, т. 2.

Тоска (с. 237). - Напечатано в издании: И. С. Никитин. Сочинения. М., 1955, по рукописи, хранящейся в Институте русской литературы Академии наук СССР.

{Из з а п и с к и) (с. 238). - Напечатано в издании 1869 года,

т. 1, в биографии Никитина, принадлежащей М. Ф. Де-Пуле. Время написания стихотворения неизвестно. Однако Де-Пуле приводит его там, где характеризуется жизнь поэта в 1857 - 1858 годах. "В немногие часы здоровья и душевного спокойствия, - пишет Де-Пуле, - Никитин был совсем другой человек: живой, веселый, шутник, неумолкаемый рассказчик... В такие минуты Никитин любил болтать по-французски, нарочно коверкая произношение, а к отсутствующим приятелям любил писать французские записки" (издание 1869 года, т. 1, с. 71). Публикуемым четверостишием и оканчивалась одна из таких записок.

Ночлег в деревне (с. 239). - Напечатано в журнале "Русская беседа", 1958, No 12. В стихотворении использована форма стихотворения Фета "Шепот, робкое дыханье...". Не лишено основания соображение о том, что Никитин здесь пародирует Фета. Цензор Голохвастов так оценивал "Ночлег в деревне": "В нем описывается мрачными красками положение крестьян, крайние их нужды. Такое описание тяжкого и безвыходного положения крестьян должно неминуемо вредно действовать на учеников того же сословия, отбивая у них охоту к труду, который, по словам автора, нисколько не улучшает положение крестьян".

Д е д у ш к а (с. 239). - Напечатано в журнале "Народное чтение", 1859, No 2. Добролюбов высоко ценил это стихотворение (Д., с. 17,). "Дедушка" - одно из популярнейших никитинских стихотворений, вошедших в школьные хрестоматии.

П р я х а (с. 2,0). - Напечатано в издании 1859 года. В стихотворении сказалась близость Никитина к поэзии Некрасова.

"Постыдно гибнет наше время!.." (с. 2,2). - Напечатано в журнале "Былое", 1906, кн.7. В рукописи после стиха 8 следует несколько зачеркнутых автором строк, из которых можно разобрать лишь две: "Нас бьют кнутом, нас мучат палкой. Дурачат, грабят, как хотят". Время написания этого стихотворения, как и других ("Тяжкий крест несем мы, братья...", "Падет презренное тиранство..."), неизвестно. Можно лишь предположительно датировать их 1857 - 1861 годами. Несомненно, они написаны до реформы 1861 года, так как проблема социального освобождения трактуется в них как предположительное будущее. Опубликованы стихотворения были внучкой Н. И. Второва О. В. Яфа. Следовательно, они хранились в архиве Второва, который уехал из Воронежа в 1857 году.

"Тяжкий крест несем мы, брать я..." (с. 2,3). - Напечатано в журнале "Былое", 1906, кн. 7.

"Падет презренное тиранство .." (с. 2,3). - Напечатано в журнале "Былое", 1906, кн. 7.

"Ах, прости, святой угодни к!.." (с. 2,). - Напечатано в издании Фомина, т. 2.

Дачная жизнь (с. 2,5). - Напечатано g издании 1869 года, т. 1, в биографии Никитина, принадлежащей М. Ф. Де-Пуле.

"В синем небе плывут над п о л я м и..." (с. 2,6). - Напечатано в издании 1859 года.

"Ярко звезд мерцань е..." (с. 2,6). - Напечатано в журнале "Народное чтение", 1859, No 6, без стихов 13 - 16. Положено на музыку А. Толстой.

"В чистом поле тень шагае т..." (с. 2,7). - Напечатано в журнале "Русская беседа", 1858, No 12.

"Детство веселое, детские грез ы..." (с. 2,8), - Напечатано в журнале "Отечественные записки", 1859, No 1,

"Ехал из ярмарки у х а р ь-к у п е ц..." (с, 2,9). - Напечатано в издании 1859 года. В издании 1869 года два последних стиха были изъяты цензурой. Добролюбов высоко оценивал это стихотворение (Д., с. 175). Одно из популярнейших произведений поэта, ставшее широко известной народной песней.

Мертвое тело (с. 250). - Напечатано в издании 1859 года. В стихотворении использованы личные впечатления Никитина, который в бытность "дворником" не раз встречался с явлениями, подобными тем, о которых идет речь в произведении.

(В альбом Е. А. Плотниковой) (с. 25,). - Напечатано в издании 1869 года, т. 2. Посвящено Евдокии Александровне Плотниковой, матери Наталии Вячеславовны (см. о ней с. 663).

(В альбом А. Н. О - в о й) (с. 255). - Напечатано в издании 1869 года, т. 2. К кому обращено стихотворение, раскрыть не удалось. Известно лишь, со слов редактора издания 1869 года Н. П. Курбатова, что стихотворение вписано в альбом четырнадцатилетней девочки, которая очень желала получить автограф Никитина (издание 1869, т. 2, с. 369).

"Внеберадуга сияе т..." (с. 256). - Напечатано в издании 1859 года.

"В темной чаще замолк с о л о в е й..." (с. 256). - Напечатано под заглавием "Ночь" в журнале "Русская беседа", 1858, No 12. Подверглось позднейшей переработке. Добролюбов, отметивший литературные влияния, сказавшиеся в стихотворении, оценивал его все же сочувственно (Д., с. 162). Положено на музыку рядом композиторов, в том числе Н. Римским-Корсаковым и А, Гречаниновым.

"Помнишь? - с алыми краям и..." (с. 256). - Напечатано в журнале "Русская беседа", 1858, No 12. Положено на музыку А. Алфераки.

Горькие слезы (с. 257). - Напечатано в журнале "Отечественные записки", 1859, No 1. В стихотворении заметно влияние Гейне, с произведениями которого Никитин в это время познакомился.

"Мне, видно, нет другой дороги..." (с. 258). - Напечатано в издании 1859 года.

"Ах, у радости быстрые крылья..." (с. 259). - Напечатано в журнале "Народное чтение", 1859, No 1, под заглавием "Радость и кручина". Добролюбов оценивал это стихотворение очень высоко (Д., с. 175).

"Опять знакомые видень я!.." (с. 259). - Напечатано в журнале "Русская беседа", 1858, No 12. В издании 1869 года не было пропущено цензурой. Добролюбов писал, что стихотворение довольно горячо и живо выражает "чувство сострадания к беднякам" (Д., с. 17,).

Песня бобыля (с. 260). - Напечатано в журнале "Народное чтение", 1859, No 2. Песня возникла в результате радикальной переработки стихотворения "Бобыль", написанного в 185, году. Изменения, внесенные Никитиным в него, оказались настолько существенными, что получилось совершенно новое произведение. "Песня бобыля" несколько раз была положена на музыку, в том числе знаменитым польским композитором С. Мошошко. Это стихотворение в детстве любил В. И. Ленин (см.: А. И. Ульянова. Детские и школьные годы Ильича. М., 1955, с. 10).

"Ноет сердце мое от забот и кручин..." (с. 261) - Напечатано в журнале "Народное чтение", 1860, No 3.

"Средь жизни пошлой, грустной и бесплодной..." (с. 261). - Напечатано в журнале "Казанский библиофил", 1921, No 1. В нем, видимо, отразились чувства, которые в это время Никитин питал к дочери своего друга А. Р. Михайлова. В письме к Н. И. Второву от 15 апреля 1860 года Никитин писал о ней: "Какая у него одна дочь миленькая, ей-ей, воплощенный ангел кротости! Но,

Молчи, несчастный рифмоплет: Не для тебя она цветет!..

Эх, горе! горе! все надейся, терпи и жди, а каково, позвольте вас спросить, ждать, когда дело доходит до зубовного скрежета?.."

Филантроп (с. 262). - Напечатано в журнале "Дело", 1858, No 5.

Старый слуга (с. 263). - Напечатано в издании 1859 года. В письме к Н. И. Второву от 11 сентября 1859 года Никитин писал: "Стихотворением "Старый слуга" я сам, как и вы, недоволен, да уж так - хотелось пустить его в одном выходе вместе с прочими".

"Ж ивая речь, живые звук и..." (с. 265). - Напечатано в издании 1859 года. Положено на музыку В. Соколовым.

"Перестань, милый друг, свое сердце пугать..." (с. 265). - Напечатано в издании 1859 года.

"И дождь и ветер. Ночь т е м н а..." (с. 266). - Напечатано в издании 1859 года.

Могила д и т я т и (с. 266). - Напечатано в журнале "На-рояное чтение", 1859, No 5. В письме к Н. И. Втврову от 21 августа

1859 года Никитин отмечал: стихотворение "внушено мне на кладбище, где похоронен ваш Николенька".

Николенька - сын Второва.

"Я рад молчать о горе старо м..." (с. 268). - Напечатано в журнале "Русское слово", 1860, No 2.

"Обличитель чужого разврат а..." (с. 268). - Напечатано в журнале "Русский архив", 1865, вып. 10-11. Содержалось в письме Никитина к Второву от 15 апреля 1860 года. Стихотворение было прочитано Никитиным в Воронеже на публичном чтении 9 апреля 1860 года в пользу нуждающихся литераторов. Оно имело большой успех, и по требованию публики Никитин прочитал его два раза. По утверждению Де-Пуле, стихотворение якобы направлено против Некрасова. Но ряд соображений заставляет усомниться в этом указании. Литератор консервативного направления, Де-Пуле в своих работах пытался представить Никитина врагом революционно-демократической поэзии. Он утверждал в биографии поэта, что роль обличителя Никитину, "воспитанному в хорошей эстетической школе, всегда казалась недостойной художпика" (издание 1869 года, т. 1, с. 81). Приписать Никитину активное выступление против Некрасова значило очепь основательно подкрепить заведомо ложный тезис. Однако в письмах, где речь идет о литературном чтении, Никитин ни словом не обмолвился, что он имел в виду Некрасова. В письме к Н. И. Второву от 15 апреля

1860 года Никитин сообщал: "После обеда зашел гр. Д. Н. Толстой и заметил мне, почему я предварительно не показал ему того, что написал для публичного чтения. Я отвечал, что в стихотворении нет ничего такого, что могло бы быть заподозрено цензурою, и потому беспокоить его без нужды я считал совершенно лишним. "Однако ж, - сказал он, - в городе идут толки; некоторые лица принимают стихотворение ваше на свой счет". Это меня озадачило. "Ну, а вы, граф, что же вы-то о нем думаете?" - "О, конечно, я не вижу в нем ничего особенного, иначе там же, в зале, я остановил бы вас, несмотря ни на что". Если Никитин действительно выступил в стихотворении против Некрасова, почему он об этом не сказал ничего своему близкому другу Второву? Почему он в виде оправдания перед Толстым прямо не указал, кого он имел в виду? Одно это разъяснение сразу рассеяло бы все толки, о которых говорит Толстой. В одном из писем Никитин прямо говорит о своей любви к Некрасо

ву. Все эти соображения дают основания для того, чтобы усомниться в истинности указания Де-Пуле.

(М. Ф. Д е-П у л е) ("Mein Freund, от тоски изнываю...") (с. 270). Напечатано в издании Фомина, т. 2. Это, как и следующее четверостишие, находилось в письме автора к М. Ф. Де-Пуле от 15 августа 1860 года. В стихотворении Никитин намекает на свое увлечение Н. А. Матвеевой.

(М. Ф. Де-Пуле) ("Брожу ли я вдоль улиц шумных...") (с. 270). Напечатано в издании Фомина, т. 2. Стихотворение является шуточным подражанием начальным строкам элегии Пушкина "Брожу ли я вдоль улиц шумных...".

"Теперь мы вышли на дорог у..." (с. 270).- - Напечатано в издании: И. Никитин. Соч. М., 1886. Было послано автором в сентябре 1860 года издателю журнала "Русское слово" Г. Е. Благосветлову для публикации, но было запрещено цензурой.

"Бедная молодость, дни невеселые..." (с. 272). - Напечатано в журнале "Русское слово", 1860, No 2. Стихотворение перекликается со знаменитыми стихами Яблочкина в "Дневнике семинариста": "Вырыта заступом яма глубокая...".

"За прялкою баба в поняве сиди т..." (с. 272).- - Напечатано в "Воронежской беседе на 1861 г." (СПб., 1861). Положено на музыку В. Хорошевичем-Герницким. : Поняеа - покрывало, платок.

П о р т н о й (с. 273). - Напечатано в "Воронежской беседе на 11861 г." (СПб., 1861). По поводу этого стихотворения Никитин писал Н. И. Второву: "Портной" - это факт, случившийся на днях, я знал его лично, но я, к сожалению, не знал о его страшном положении. Вот что бывает на свете, а наш брат еще смеет жаловаться". Прототипом для образа портного послужил Никитину его воронежский знакомый Тюрин, которого он даже похоронил за свой счет. Дочери портного поэт завещал часть своего имущества.

"Вырыта заступом яма глубока я..." (с. 276). - Напечатано в "Воронежской беседе на 1861 г." (СПб., 1861), в составе "Дневника семинариста", написанного в 1860 году. В "Дневнике семинариста" оно приведено как предсмертное произведение Яблочкина. В биографии Никитина, написанной М. Ф. Де-Пуле, говорится: "Когда Никитин докончил "Дневник семинариста", у неге показалась горлом кровь. Последнюю сцену - смерть Яблочкина - и превосходное стихотворение, которым заканчивается повесть, Никитин прочел мне в своем книжном магазине; по нездоровые он несколько дней не был у меня. "Доконал меня проклятый "Семинарист"!" - воскликнул Никитин, приступив к чтению. С первые те слов смертная бледность покрыла его лицо, глаза его загорелись

знакомым мне сухим пламенем; красные пятна зарделись на щеках; голос дрожал, порывался и замер как-то страшно на словах: "О жизни покончен вопрос, больше не нужно ни песен, пи слез!.." Так написать мог только умирающий, так прочесть можно было только перед открытой могилой!.." (Издание 1869 г., т. 1, с. 138 - 139). Стихотворение - одно из самых популярных произведений Никитина; оно неоднократно перекладывалось на музыку и было переведено на многие иностранные языки.

Поминки (с. 276). - Напечатано в издании 1869 года, т. 2. До этого было запрещено цензурой. В стихотворениях "Поминки", "Погост", "Теперь мы вышли на дорогу..." отразились мысли и чувства поэта, связанные с предстоящей крестьянской "реформой".

На пепелище (с. 277). - Напечатано в журнале "Русское слово", 1861, No 1. Было запрещено цензурой для издания 1869 года. Известный критик Н. К. Михайловский очень высоко оценил это стихотворение (см.: Соч., т. ,. СПб., 1897, с. 481).

Мать и дочь (с. 278). - Напечатано в "Отечественных записках", 1861, No 3.

Погост (с. 279). - Напечатано в "Отечественных записках", 1861, No 3. В издании 1869 года стихи 9 - 16 были изъяты цензурой и восстановлены лишь в издании 1912 года. Положено на музыку В. Полоцкой.

Жизнь (с. 280). - Напечатано в журнале "Модный магазин", 1867, No ,.

Собрату (с. 280). - Напечатано в журнале "Модный магазин", 1867, No 17.

Хозяин (с. 281). - Напечатано в журнале "Время", 1861, No 11. Было прочитано Никитиным с большим успехом в Воронеже иа вечере в пользу воскресной школы 9 апреля 1861 года. Песня сумасшедшего "На старом кургане в широкой степи..." положена на музыку В. Калинниковым, в свое время пользовалась большой по-яулярпостыо. В образе сокола, прикованного к цепи, поэт дал символическое изображение России, закованной в цепи рабства.

(Н. А. Матвеевой) ("На лицо твое солнечный свет упа-Вал...") (с. 285). - Напечатано в издании 1869 года, т. 1, в биографии Никитина, принадлежащей М. Ф. Де-Пуле. Стихотворение извлечено из письма Никитина к Матвеевой от 19 апреля 1861 года.

Матвеева Наталия Антоновна - дочь отставного генерала. По-внакомился с ней Никитин у Плотниковых, и с весны 1860 года йежду ними завязалась оживленная переписка. Судя по письмам Никитина (ответные письма Матвеевой не сохранились), он питал К ней сильное чувство и встречал с ее стороны полную взаимность,

(Н. А. Матвеевой) ("Я вас не смею раздражать...") (в. 286). Напечатано в издании 1869 года, т. 1.

Исповедь (с. 287). - Напечатано в журнале "Живописное обозрение", 1880, No 1.

Порывы (с. 290). - Напечатано в журнале "Живописное обозрение", 1880, No 2.

ПОЭМЫ

Кулак (с. 295). - Отдельным изданием: "Кулак. Поэма". М., 1858 (дата цензурного разрешения - 25 августа 1857 г.). Поэма вышла в конце февраля 1858 года. Начата в октябре 185, года, и к сентябрю 1856 года закончена первая редакция. По совету своих друзей - Н. И. Второва и П. А. Придорогина - Никитин продол-шал работать над поэмой, вносил в нее существенные исправления. Вторая редакция поэмы сложилась, скорее всего, к началу 1857 года. Рукопись третьей, беловой редакции, посланная К. О. Александрову-Дольнику для набора, не сохранилась.

Тему "Кулака" подсказали Никитину его воронежские друзья. В поэме сильны автобиографические черты: Лукич во многом напоминает отца поэта Савву Евтихиевича, прототипом для Арины послужила мать поэта Прасковья Ивановна. Бытовые наблюдения поэта, этнографический элемент, историческое прошлое Воронежа, современный Никитину воронежский быт отчетливо отразились в "Кулаке". Добролюбов в рецензии на поэму писал, что содержание "развито г. Никитиным в ряде сцен и изображений, показывающих, с одной стороны, обстоятельное знание того быта, который он описывает, а с другой - ясное понимание того характера, который сделал он героем своей поэмы" (Собр. соч., т. 3. М. - Л., 1962, с. 152). С большим сочувствием говорил Добролюбов об "истинно гуманных идеях" поэмы. Анализируя сборник 1859 года, Добролюбов снова вернулся к поэме, подчеркнув не только ее социальную ценность, но и художественную выразительность. По мнению критика, "Кулак" заключал в себе "много живых, энергически выраженных стихов". В анонимной рецензии "Московского обозрения" (1859, кн. 1) было сказано: "Несколько потрясающих по своему драматизму сцен, местами же неподдельный комизм, и всегда теплое чувство общечеловеческой любви... живая передача действительности, типически очерченные характеры и чудные описания природы довершают очарование, производимое этим свежим и истинно поэтическим созданием молодого, но уже шибко развернувшего творческие силы свои писателя". Академик Я. К. Грот ("Известия Академии наук по отд. русского языка и словесности", 1858, ч. 7) отмечал в "Кулаке" "множество ярких и разнообразных картин русского быта, столь удачных, что это произведение в полном смысле заслуживает названия народного".

Эпиграф для поэмы взят из трагедии Шекспира "Ромео и Джульетта" в переводе М. Н. Каткова ("Пантеон русского и всех европейских театров", 1841, No 1). Слово "кулак" употреблено в поэме Никитина не в его современном значении, а в смысле "перекупщик, переторговщик... особенно в хлебной торговле, на базарах и пристанях, сам безденежный, живет обманом, обсчетом, обмером" (Вл. Даль. Словарь...).

Цейхгауз - военный склад. Где был Петра приют простой. - Имеется в виду местопребывание Петра I, который находился в Воронеже в ту пору, когда там строили флот. Серпянка - бумажная материя редкого плетения. Ступица Средняя, основная часть колеса. Мазница - деревянная или глиняная посуда для дегтя. Гаманок - кожаный кошелек. Лазаря поют слепца. - Имеется в виду так называемый духовный стих о Лазаре, который пели нищие. Тавлинка плоская табакерка из бересты. Китайка - сорт гладкой хлопчатобумажной ткани. Шушун - вид женской одежды. Кокошник - женский головной убор. Чуйка - длинный суконный кафтан. Пел про туман на синем море. - Народная песня "Уж как вал туман на сине море...".

Тарас (с. 392). - Напечатано в "Воронежской беседе на 1801 г." (СПб., 1861), с пропусками (видимо, цензурного происхождения) в гл. 3 стихов 91 92, в гл. 5 стихов 101 - 10, 137. Первая редакция поэмы создана была Никитиным в октябре 1855 года. Первоначальное заглавие - "Сорока". Через месяц, в ноябре 1855 года, Никитин закончил вторую редакцию поэмы. Работу над поэмой, однако, Никитин считал незавершенной, и лишь через пять лет, в 1860 году, он вернулся к "Тарасу" и, существенно переработав поэму, создал две новые редакции: одна из них была напечатана в "Воронежской беседе".

Поездка на хутор (с. ,08). - Напечатано в журнале "Русское слово", 1859, No 5. Представляет собой отрывок из поэмы "Городской голова". Поэму эту, начатую в 1857 году, Никитин не закончил. Написано им было всего лишь три главы, из которых сохранился только один фрагмент. Вы пойте мне иву, зеленую иву,- - Строка из песни Дездемоны (Шекспир, "Отелло") в переводе И. И. Козлова, ставшей популярным романсом.

ДНЕВНИК СЕМИНАРИСТА (с. 417)

К работе над "Дневником семинариста" Никитин приступил в начале 1858 года. Первоначальное название повести было, судя по письму Никитина к Второву от 14 апреля 1858 года, "Записки семинариста". Впрочем, это название фигурирует и в письме к Матвеевой от марта 1861 года. Закончил Никитин повесть в конце 1860 года. Работал он над "Дневником" с большим увлечением и придавал своему произведению серьезное общественное значение. В то время поэт был занят хлопотами, связанными с книжной лавкой. Он жаловался в письме к Второву, что книжная торговля поглощает все его время и не дает возможности заняться литературным трудом. Существенную роль играло и то, что в эту пору здоровье Никитина было в очень плохом состоянии. Биограф Никитина Де-Пуле рассказывает о том, в каких условиях пришлось Никитину заканчивать повесть.

Чрезвычайно затрудняли работу над повестью опасения Никитина насчет того, разрешит ли цензура ее печатание. Для этих опасений Никитин имел все основания. В 185, году духовная цензура запретила поэму Никитина "Моление о чаше", несмотря на то что поэма проникнута была религиозными настроениями и ничего "крамольного" в себе не содержала. "Дневник семинариста", отчетливо и определенно направленный против клерикализма, естественно, дол-н?ен был вызвать недовольство духовной цензуры. Письма Никитина конца 1860 года полны опасений, удастся ли ему напечатать повесть, которая предназначена была для литературного сборника "Воронежская беседа". Имея в виду "Дневник семинариста", Никитин писал Блюммеру: "Ах, если бы напечатали! Без шуток, мне крепко будет жаль, если пропадет мой небольшой труд. Ведь я сам учился в бурсе, знаю ее вдоль и поперек. Некоторый свет, брошенный в эту бурсу, наверное, принес бы свою пользу".

В письме к Второву от 30 января 1861 года Никитин сообщал, что повесть отправлена в цензуру и что он очень сомневается, пропустят ли ее. После долгих мытарств "Дневник семинариста" был пропущен цензурой с некоторыми изъятиями. В письме к Матвеевой от марта 1861 года Никитин писал: "Лишь бы позволили говорить о нашем духовенстве, - тогда литература Сделает свое дело, точно так, как она сделала его в вопросе об освобождении крестьян. Быть может, я кстати появлюсь на сцене. Надобно Вам сказать, что я написал довольно большую по объему статью: "Записки семинариста". Цензура долго меня мучила, наконец пропустила ее с некоторыми пробелами. Статья эта напечатается в "Воронежской беседе"... Воображаю, каким сюрпризом показкется она нашему духовенству, в особенности лицам учащим! Впрочем, я человек не совсем робкий, и чем более будет против меня криков, тем более я буду радоваться: эти крики послужат доказательством, что я прямо попал в цель, задел за больное место". Цензурой был вычеркнут в "Дневнике семинариста" ряд мест, в том числе сцена, где показаны телесные наказания, которым подвергали семинаристов, а также запрещено было место, где приводились стихи Кольцова "Чиста моя вера, как пламя молитвы, но, боже, и вере могила темна". Напечатан был "Дневник семинариста" в "Воронежской беседе на 1861 г.".

"Дневник семинариста" вызвал сочувственные отклики в критике. Наиболее примечателен отзыв "Современника". В анонимной рецензии, которая, как позднее было установлено, принадлежала М. Антоновичу, журнал признавал "Дневник семинариста" украшением сборника. Особенно выделял Антонович тему поисков молодым человеком большой, разумной и значительной жизни. Противоречие между запросами богатой натуры и враждебными обстоятельствами, препятствующими полному развитию личности, - вот главная проблема, которую отмечал в "Дневнике Семинариста" Антонович.

Примечательно, что спустя шестьдесят лет после опубликования "Дневника семинариста" была предпринята попытка ослабить обличительную Силу повести Никитина: в 1911 году в "Воронежских епархиальных ведомостях", No 184 в статье Поликарпова, утверждалось, что это произведение имеет только исторический интерес; все-де, что описывал Никитин, касалось лишь дореформенной бурсы. На самом деле "Дневник семинариста", с его пафосом антикре-постничества, имел неизмеримо более широкое значение, нежели изображение бурсы только в один из периодов ее существования.

Стр. ,59. Vanitas vanitatum et omnia vanitas! - Суета сует и всяческая суета! (лат.)

Стр. ,61. Stultus - дурак (лат.).

ПИСЬМА

1853

1. Ф. А. Кони

1 Федор Алексеевич Кони (1809 - 1879) - редактор журнала "Пантеон". Какие стихи послал Никитин при этом письме, не установлено.

2. В. А. С р е д и н у

1 Валентин Андреевич Средин - редактор газеты "Воронежские губернские ведомости". Был связан с Второвым и его друзьями общими литературными и историко-этнографическими интересами.

з В октябре 1849 года Никитин послал в "Воронежские губернские ведомости" два стихотворения без подписи - "Лес" и "Дума". Редакция обратилась через газеты к их автору с заметкой, в которой сообщала, что готова напечатать стихи, но препятствием к это

му является "незнание имени автора". Никитин, однако, уклонился тогда от дальнейших сношений с редакцией. При этом письме посланы были стихотворения: "Русь", "Поле", "С тех пор как мир наш необъятный...". Из них напечатано было только стихотворение "Русь".

3 Как видно из предыдущего письма, это неверно. Никитин послал незадолго до этого свои стихи в журнал "Пантеон".

1854

3. Д. Н. Т о л С т о м у

1 Граф Дмитрий Николаевич Толстой - в то время вице-директор департамента полиции, а впоследствии воронежский губернатор. О Никитине Д. Н.Толстому сообщил Н. И. Второв. Д. Н. Толстой в ответном письме Второву выразил желание получить стихи Никитина, чтобы их издать. Толстому всего более пришлись по душе консервативные мотивы ранних стихов Никитина. Д. Н. Толстой в 1856 году издал сборник стихотворений поэта со своим предисловием.

5 Константин Осипович Александров-Дольник С Второвым был связан многолетней дружбой, начавшейся в 30-е годы, когда оба они были студентами словесного факультета Казанского университета. После нескольких лет службы в Петербурге Второв и Александров-Дольник с 1849 года поселились в Воронеже, где объединили местные культурные силы и были инициаторами историко-этпогра-фического изучения местного края.

4. Н. И. В т о р о в у

1 Н. И. Второв - сотрудник газеты "Воронежские губернские ведомости", один из ее руководителей, историк, этнограф и статистик, возглавлял кружок воронежских интеллигентов, которые собирались раз в неделю; бывал там и Никитин и сблизился с некоторыми из его участников. В кружок входили Александр Петрович Нордштейн (1809 - 1880), К. О. Александров-Дольник, И. А. При-дорогин - замечательно образованные, с широкими умственными запросами, - а также М. Ф. Де-Пуле, впоследствии биограф Никитина; А. Р. Михайлов, воронежский купец, человек образованный, в будущем - издатель сочинений Никитина; офицер Н. С. Милошевич, преподаватель истории в юнкерском училище, выступавший и: в печати, по отзыву Второва, "весьма способный... С благородным направлением и честными правилами"; во второвский кружок входили Н. С. Тарачков, И. И. Малышев, В. И. Малышев, П. В. Малы-хин - люди с университетским образованием, и другие лица.

А. Г. Фомин пишет: "Успех, масса новых впечатлений, теплое дружеское участие Второва и его кружка ободряюще подействовали на Никитина, на возбуждение его творческих сил".

? Порецкий - петербургский знакомый Никитина, помогавший поэту в его сношениях с петербургскими журналами.

3 В июньской книжке журнала "Отечественные записки" за 185, год, который редактировал А. А. Краевский (1810 - 1889), при содействии Порецкого была напечатана статья А. П. Нордштейна о Никитине. Вместе со статьей были напечатаны 9 стихотворений поэта.

5. Н. И. В т о р о в у

1 Княгиня Е. П. Долгорукова - жена воронежского губернатора князя Ю. А. Долгорукова. Была горячей почитательницей религиозных стихов Никитина. Такие произведения, как поэма "Кулак", вызвали с ее стороны неодобрительные отзывы.

2 Из стихотворения М. Ю. Лермонтова "Я к вам пишу случайно; право...". У Лермонтова: "Судьбе, как турок иль татарин, за все я ровно благодарен..."

6. А. Н. Майкову

I Аполлон Николаевич Майков (1821 - 1897) - известный русский поэт. Творчество его противостояло некрасовскому направлению и вызывало справедливую критику в кругах революционной демократии. Майков пытался воздействовать на Никитина в духе теории "искусства для искусства".

1855

7. А. Н. М а й к о в у

1 Из стихотворения Лермонтова "Журналист, читатель и писатель".

2 Обращаясь с просьбой к Майкову разрешить его сомнения, Никитин, однако, по существу, в скрытой форме полемизирует с майковским направлением, защищает свое право на поэзию, далекую от традиций "высокой", "чистой лирики", доказывает законность "простонародных стихов".

3 Михаил Васильевич Авдеев (1821 - 1876) - писатель, сотрудничавший в "Современнике", а затем в журналах "Дело" и "Отечественные записки".

8. А. А. Краевскому

1 См. примечание 3 к письму No ,.

- Михаил Васильевич Авдеев взял у Никитина его Стихи для передачи А. А. Краевскому. Неизвестно, по каким причинам,

взятые Авдеевым Стихотворения были напечатаны в "Библиотеке для чтения", а не в "Отечественных записках", за исключением стихотворения "Жена ямщика", которое было напечатано в "Современнике".

3 В журнале "Библиотека для чтения" стихи Никитина печатались с редакционными исправлеппями без ведома Никитина. В частности, такие исправления были внесены в стихотворение "Буря".

9. Н. И. В т о р о в у

1 По всей видимости, имеется в виду стихотворение "Друг. (Степь)". Судя по тому, что стихотворение не было напечатано, можно предположить, что Второв дал о нем отрицательный отзыв - скорее всего, из-за явной его подражательности. И по содержанию и по форме "Друг" является воспроизведением стихотворения Лермонтова "Когда волнуется желтеющая нива...".

10. Н. И. В т о р о в у

1 Только к октябрю 1855 года здоровье Никитина поправилось.

2 Иван Иванович Брюханов - воронежский знакомый Никитина.

* Павел Иванович Савостьянов в 1838 - 1840 годах был директором гимназии в Воронеже. К этому времени относятся дружеские отношения его с Кольцовым, часто бывавшим у него дома. К Никитину Савостьянов также был очень дружески расположен, поэт охотно согласился поселиться у него на время болезни.

1850

11. Н. И. В т о р о в у

* Князь - воронежский губернатор Юрий Алексеевич Долгоруков.

? "Северная пчела" - журнал, издававшийся Булгариным, воинствующим реакционером в литературе, доносчиком и полицейским агентом. К его отзыву Никитин отнесся иронически.

12. А. И. Майкову

* Речь идет о сборнике стихотворений Никитина 1856 года,

2 Поэт имеет в виду своего отца Савву Евтихиевича.

3 Парижский мирный трактат, которым завершилась Крымская война, был подписан 18 марта 1856 года. Севастополь пал в конце августа 1855 года.

4 Поэма "Кулак" была окончательно завершена лишь в 1857 году.

13. И. И. и А. И. Б р ю х а н о в ы м

1 Юрий Алексеевич Долгоруков - воронежский губернатор. Долгоруков передавал Никитину подарки от членов царской семьи, присланные поэту в качестве поощрения за его сборник Стихотворений 1856 года, который Никитин поднес им по совету Д. Н. Толстого.

2 Никитин получил, кроме подарков, упомянутых в тексте письма, еще перстень от наследника.

3 Книжка стихотворений - первый сборник его произведений: "Стихотворения Ивана Никитина. Издал гр. Д. Н. Толстой". Воронеж, 1856.

14. А. А. К р а е в с к о м у

1 Имеется в виду отзыв о первом сборнике стихотворений Никитина (1856), напечатанный в апрельской книжке "Отечественных записок". Письмо это является откликом Никитина на анонимную рецензию, написанную Н. Г.Чернышевским о его сборнике 1856 года, помещенную в "Современнике" (1856, т. LVI, кн. IV; см. "Полное собрание сочинений Н. Г. Чернышевского", т. III. M., 19,7, с. ,95 - 501). Никитин, по всей вероятности, надеялся, что "Отечественные записки", занявшие по отношению к нему доброжелательную позицию, выступят против рецензента "Современника", осудившего подражательность и отвлеченность тематики первого сборника Никитина.

2 Никитин имеет в виду отзывы о его стихотворениях в "Заметках и размышлениях" "Нового поэта" ("Современник", 185, т. XLVI, кн. VIII; т. XLVII, кн. IX) и в "Заметках о журналах" ("Современник", 1855, т. LII, кн. VIII; т. LIV, кн. XI). Отзывы эти становились все более и более сдержанными, по мере того как в критическом отделе "Современника" сильнее становилось влияние Н. Г. Чернышевского и журнал превращался в боевой орган революционно-демократической мысли. Резкость тона и приговоров в рецензии Чернышевского (Никитину не было известно, кто ее автор) была, очевидно, вызвана стремлением редакции "Современника" нейтрализовать чуждые влияния в поэзии Никитина и направить его на путь сознательного служения делу демократии.

3 Несмотря на запальчивость, с которой Никитин возражал Чернышевскому, уже из этого письма видно, что многое в рецензии Чернышевского ему кажется справедливым. В процессе подготовки издания 1859 года Никитин из 61 стихотворения, входившего в первый сборник, ввел во второй только 20, да и то в сильно переработанном виде.

1 В "Современнике" без ведома Никитина было напечатано стихотворение "Жена ямщика".

5 Имеется в виду стихотворение "Пахарь". В "Отечественных записках" оно не было напечатано. Позднее Никитин напечатал его в журнале "Русская беседа". Уже в этом стихотворении заметно новое направление творчества Никитина, видно обращение к темам современной народной жизни. "Пахарь" является также свидетельством постепенного приближения Никитина к революционной демократии. Добролюбов в рецензии на издание 1859 года это стихотворение одобрил.

15. А. У. П о р е ц к о м у

1 Александр Устинович Порецкий - петербургский знакомый Никитина, который по рекомендации Нордштейпа помогал поэту в его связях со столичными журналами.

? Яков Петрович Полонский (1820 - 1898) - известный русский поэт.

3 Письмо, о котором идет речь, - письмо к Краевскому от 20 августа. Рецензент, упоминаемый в письме к Порецкому, - Н. Г. Чернышевский.

1857

16. Н. И. В т о р о в у

1 Письмо написано по поводу отъезда Н. И. Второва в Петербург в связи с переходом на службу в министерство внутренних дел.

i Иван Алексеевич Придорогин - один из деятельных участников второвекого кружка. В свое время был знаком с Кольцовым и находился в дружеских отношениях с Никитиным. Умер в ноябре 1859 года.

3 "Когда ты один, ты больше, чем когда-либо, с теми, кого ты любишь" (фр.).

, "Последний из могикан" - роман американского писателя Ф. Купера.

5 Имеется в виду поэма "Городской голова", которую Никитин так и не закончил. Сохранился отрывок из нее под названием "Поездка на хутор".

6 Из "Евгения Онегина".

7 У Никитина ошибка: об этом говорится у Лермонтова в Стихотворении "Журналист, читатель и писатель".

8 Александров-Дольник.

9 Пепловский, Суворов - воронежские знакомые Второва и Никитина.

10 Михаил Федорович Де-Луле (1822 - 1885) - один из видных членов второвекого кружка, биограф Кольцова, душеприказчик,

редактор и биограф Никитина. Де-Пуле в 1848 - 1865 годах служил преподавателем истории и русского языка в Воронежском кадетском корпусе. Принимал деятельное участие в организации в Воронеже общественной библиотеки и воскресных школ для взрослых. В 50-х годах придерживался умеренных либеральных взглядов, впоследствии стал ярым реакционером, сотрудником катковского "Русского вестника".

11 Надежда Аполлоновна - жена Второва.

12 Сонечка - дочь Второва.

13 Михаил Михайлович Панов - фотограф, член второвскою кружка.

17. Н. И. В т о р о в у

1 Подхалюаин - купеческий приказчик Лазарь Подхалюзин, одно из главных действующих лиц комедии А. Н. Островского "Свои люди - сочтемся". Сходства между соответствующими сценами Никитина и комедии Островского действительно не усматривается.

2 Сергей Павлович Павлов (умер в 1873 г.) - учитель рисования в Воронежском кадетском корпусе. Он сопровождал Второва в его этнографических экспедициях и затем делал для второвского этнографического альбома иллюстрации. Здесь речь идет, видимо, о том, что Павлов хотел издать собственный альбом, воспользовавшись для этого текстами Второва.

8 Николай Степанович Тарачкое (1822 - 1893) - член второвского кружка, преподаватель естественной истории Воронежского кадетского корпуса.

, Федор Николаевич Берг - член второвского кружка, в то время кадет, впоследствии один из видных литераторов консервативного лагеря.

I Николай Павлович Курбатов - чиновник канцелярии начальника Воронежской губернии, в 1857 году приехал из Москвы по окончании университета и поселился в доме Никитина.

6 Воронежский знакомый Никитина и Второва.

1 Слуга Второва.

18. К. О. Александрову-Дольнику

1 Письмо написано в связи с тем, что 2 августа 1857 года Никитин отправил рукопись поэмы "Кулак" Александрову-Дольнику в Москву, так как последний взял на себя наблюдение над печатанием 1ЮЭМЫ отдельным изданием. Опасения Никитина за судьбу "Кулака" в цензуре оказались преувеличенными. Цензурное разрешение было дано уже 25 августа 1857 года, и вычеркнут был один эпизод в шестнадцать строк - встреча Лукича с арестантами.

2 "Старые года". - Повесть П. И. Мельникова-Печерского была напечатана в "Русском вестнике", 1857, No 7. В ней дана Страшная картина помещичьего произвола и беззакония в середине XVIII века.

? Продолжение "Мертвых душ". - Главы из второго тома "Мертвых душ" впервые были напечатаны в издании: "Сочинения Гоголя, найденные после его смерти" (М., 1855). Печатание "продолжения" "Мертвых душ" долго было невозможно из-за противодействия цензуры.

4 Михаил Семенович Щепкин (1788 - 1863) - знаменитый русский актер. Щепкин очень часто выступал с чтением гоголевских произведений. Никитин предполагает, что читать главы из второго тома "Мертвых душ" Щепкин откажется из-за слишком большой сатирической их остроты.

5 Под влиянием Второва Никитин отказался от своего намерения отбросить эпилог поэмы.

19. Н. И. В т о р о в у

* Михаил Борисович Тулинов - член второвского кружка, воронежский купец, занимался фотографией и участвовал в составлении этнографического альбома. В 1857 году он переехал в Петербург, где получил звание художника.

I Время осеннее. - Никитин, видимо, опасался, что его "штуки", то есть стихотворения радикального характера, могут быть прочитаны на почте.

8 И. А. Придорогин.

, Некрасов. - Имеется в виду недавно вышедший сборник Некрасова "Стихотворения" (М., 1856).

I Прозаический перевод Шекспира Н. Кетчера печатался в 1841 - 1850 годах в четырех частях и долгое время был единственным на русском языке собранием сочинений Шекспира.

20. Н. И. В т о р о в у

и Александров-Дольпик.

1 Антон Родионович Михайлов (1802 - 187,) - воронежский купец, член второвского кружка, впоследствии издатель сочинений Никитина. Михайлов не только любил литературу и помогал воронежским литераторам, но и сам сотрудничал в местных и столичных газетах,

1858

22. А. Н. Майкову 1 Поэму "Кулак",

23. В. И. Плотникову

1 Никанор Васильевич Гарденин - воронежский книгопродавец.

24. Н. И. В т о р о в у

3 В титуле первого издания "Кулака" была допущена опечатка: напечатано было "Поэма Н. Никитина".

? В этой статье Б. Н. Чичерин выступает против крепостного права с точки зрения интересов капиталистического развития России, для которого крепостнические отношения создают непреодолимые препятствия. Вместе с тем Б. Н. Чичерин решительно протестует против революционных методов освобождения крестьян и развивает программу постепенных буржуазных реформ. Реакционную политическую суть либерализма подобного рода разоблачали вожди революционной демократии Чернышевский и Добролюбов. Отношение к статье Чичерина, равно как и восторг перед Александром II, "развязывающим нам язык", отчетливо вскрывает либеральные иллюзии, которые не были преодолены Никитиным и во втором периоде его деятельности.

8 Павел Михайлович Вицинский - воронежский врач; лечил Никитина.

25. Н. И. В т о р о в у

1 "Этюды о будущем России", принадлежавшие Шедо-Ферроти. Под этим псевдонимом выступал один из реакционнейших литераторов, агент русского министерства в Брюсселе, Федор Иванович Фиркс (1812 - 1872). "Этюды" печатались сначала за границей, а затем по специальному разрешению правительства и в России. В письме Никитина речь идет о первом из этих "Этюдов", напечатанном в Берлине в 1857 году, а затем четырежды переиздававшемся в России в 1857 - 1861 годах. Фиркс, опасаясь революции как неминуемого результата освобождения крестьян, предлагал личное освобождение крестьян без земли производить постепенно в течение двадцати лет. По заданию правительства Фиркс в 1861 году выступил за границей с подлыми инсинуациями по адресу Герцена. За статью против Фиркса Писарев поплатился заключением в Петропавловскую крепость.

? "Освобождение крестьян - предприятие еще более опасное, не менее трудное в своем исполнении, чем освещение газом порохового погреба" (фр.).

3 Свобода (фр.).

4 Забавлять (фр.).

ъ Первоначальное название "Дневника семинариста".

26. Н. И. В т о р о в у

1 Савва Евтихиевич - отец поэта.

2 Нордштейн.

8 Это между нами (фр.).

4 Даль с братиею - известный писатель и этнограф-собиратель В. И. Даль (1801 - 1872) в 1856 - 1857 годах напечатал несколько статей, в которых доказывал, что простая грамотность для народа будет только вредна, если она не подкреплена широким просвещением народных масс. Статьи Даля вызвали оживленные споры в современной журналистике. Орган революционной демократии "Современник" выступал против Даля в этом вопросе.

I Имеется в виду рассказ Мельникова-Печерского "Именинный пирог", напечатанный в февральской книжке "Русского вестника" за 1858 год. Рассказ этот представляет собой бытовую зарисовку анекдотического содержания и является довольно явным подражанием "Губернским очеркам" Щедрина.

6 Ретроградное движение (фр.).

27. Н. И. В т о р о в у

1 Имение Плотниковых - Дмитриевка ЗемлянСкого уезда, в 60 километрах от Воронежа.

2 Яков Алексеевич Исаков (1811 - 1881) - издатель и книготорговец.

3 Андре Шенье (1762 - 179,) - французский поэт. Французскую революцию 1789 года Шенье встретил сочувственно, но по мере развития событий и обострения внутриполитической борьбы во Франции стал выступать против углубления революции. В своих стихах он прославляет убийцу Марата Шарлотту Корде. Шенье был арестован по подозрению в сношениях с монархистами и казнен 8 термидора, накануне падения якобинской диктатуры. Стихотворения Шенье были впервые напечатаны только в 1819 году. Его творчество было очень популярно среди европейских романтиков.

4 Первое собрание сочинений Белинского начало издаваться Солдатенковым только с 1859 года. Вдова Белинского в 1858 году действительно сильно нуждалась.

28. Н. И. В т о р о в у

1 Овидиееы превращения. - Имеется в виду поэма древнеримского поэта Овидия Назона (,3 г. до н. э. - 18 г. н. э.) "Метаморфозы" ("Превращения"). В своей поэме Овидий рассказывает свыше 200 мифологических легенд о различных фантастических превращениях.

2 Савва Евтихиевич.

3 Никитин имеет в виду издание 1856 года, которое неодобрительно было встречено критикой.

4 Придорогин. i

30. И. А. П р и д о р о г и н у

1 Брат И. А. Прпдорогина. ? Та рачков.

? "Соколиный глаз", "Онтарио", "Последний из могикан", "Пионеры", "Морской лев".

31. Н. И. В т о р о в у и И. А. П р и д о р о г и н у

1 Василий Александрович Кокорев (1817 - 1889) - крупный капиталист; под влиянием Второва дал Никитину заимообразно 3000 рублей на организацию книжного магазина.

2 Отец поэта - Савва Евтихиевич.

3 Имеется в виду Воронежская духовная семинария, где учился Никитин.

32. Н. И. В т о р о в у

1 Василий Иванович Веретенников - воронежский купец, член-корреспондент Воронежского статистического комитета.

2 В. А. Кокорев.

3 Журнал "Народное чтение" издавался в 1859 - 1860 годах А. А. Облонским и Г. Д. Щербачевым. Предназначался он главным образом для крестьян и придерживался умеренно-либеральных взглядов. Несмотря на это, подвергался цензурным репрессиям. Никитин напечатал в журнале ряд стихотворений.

4 Николай Алексеевич Сенъковский - один из организаторов общества распространения чтения, которое не было создано из-за противодействия консервативных кругов. В 1859 году Сеньковский взял на себя обязанности комиссионера книжного магазина Никитина, но выполнял их неаккуратно, чем вызывал неудовольствие Никитина.

5 Николай Михайлович Львов (1821 - 1872) - редактор журнала "Весельчак", драматург, один из инициаторов общества по распространению чтения.

6 И. А, Придорогин.

1859

34. Н. И. Второву и И. А. Придорогину

1 Никитин, по всей видимости, имеет в виду события, связанные С назревавшей австро-итальянской войной 1S59 года.

2 До последней степени (лат.).

3 Николай Степанович Милошевич - преподаватель юнкерского училища, в 1858 - 1859 годах был дружен с Никитиным.

4 В. А. Кокорев.

5 Н. Ф. Крузе (1823 - 1901) - в 1855 - 1858 годах служил цензором и выделялся среди прочих чиновников цензурного ведомства относительной самостоятельностью и некоторым либерализмом. По приказу Александра II в начале 1858 года Крузе был уволен из цензуры.

6 Эдуард Иванович Губер (181, - 1847) - русский поэт и переводчик ,0-х годов. Перевел "Фауста" Гете. Сочинения Губера в трех томах вышли в 1859 1860 годах.

35. Н. И. В т о р о в у

1 Николай Павлович Курбатов - участник второвского кружка и близкий знакомый Никитина, его сотрудник и комиссионер по книжной торговле. Судя по переписке Никитина, поэт был весьма недоволен деятельностью своего сотрудника.

36. Н. И. В т о р о в у 1 Придорогин.

37. Н. И. В т о р о в у

1 Все, что пишет Никитин о Курбатове, подтверждается письмом Н. И. Второва к Н. С. Милошевичу от 13 февраля 1859 года.

? "Морской сборник" - ежемесячный журнал морского ведомства. В 1856 1859 годах журнал помещал много литературного и этнографического материала, не имеющего прямого отношения к морскому делу.

8 Н. С. Милошевич и И. А. Придорогин.

38. Н. И. В т о р о в у

* Салаев - московский книгопродавец.

2 Н. П. Курбатов.

3 "Домашние службы на все дни года" Наполеона Русселя (фр.).

, "Мысли Паскаля" (фр.).

39. Н. И. В т о р о в у

1 О Сеньковском см. примечание к письму Н. И. Второву No 32.

2. "Русское слово" - журнал, который начал издаваться в 1859 году Кушелевым-Безбородко. Позднее этот журнал, после того, как в нем стал сотрудничать Писарев, превратился в один из самых передовых органов русской журналистики 60-х годов.

3 "Русский вестник" - журнал, издававшийся Катковым.

С литературно-политической борьбе того времени занимал реакционные позиции. Однако в нем печатались и такие писатели, как Салтыков-Щедрин, Тургенев, Толстой и Достоевский.

41. Н. И. В т о р о в у

1 Иван Иванович Зиновьев - член второвского кружка; Служил в воронежской городской думе. - Н. А. Сеньковский.

42. Н. И. В т о р о в у 1 Н. П. Курбатов.

43. Н. И. В т о р о в у

* Синельников - тогдашний воронежский губернатор.

45. Н. И. Второву

* Письмо Второва, на которое ссылается Никитин, не сохранилось.

3 Из басни И. А. Крылова "Кошка и Соловей".

3 Михаил Владимирович Болховитинов - воронежский врач.

4 Чиадров - приказчик Никитина, которого ему рекомендовал его комиссионер в Петербурге Н. А. Сеньковский.

46. Н. И. В т о р о ву

1 Еще в конце 1858 года В. А. Кокорев предложил Никитину издать новый сборник его стихотворений. Никитин с радостью согласился, но хлопоты в связи с открытием магазина и болезненное состояние задерживали работу над сборником. И только в июле и августе поэт всерьез взялся за дело. Готовил сборник Никитин очень тщательно. Всего в сборник включено было 60 стихотворений.

2 Первоначально предполагалось в покрытие долга Кокореву издать и поэму "Кулак", но и друзья и Кокорев сочли возможным ограничиться только стихотворениями без поэмы "Кулак".

47. Н. И. В т о р о в у

1 Кокорев.

i Желание Никитина было исполнено: в издание 1859 года Стихотворение вошло с посвящением Н. И. Второву.

,8. Н. И. Второву

1 Заглавие сборника осталось такое: "Стихотворения Ивана Никитина".

49. Н. И. Второву

* См. примечание 2 к письму Н. И. Второву No ,6.

2 В стихотворении сохранено посвящение Н. И. Второву,

3 Смирдин - известный издатель и книгопродавец.

50. Н. И. В т о р о в у

1 Придорогин.

2 В то время воронежский губернатор.

52. Н. И. В т о р о в у

1 Сестра Придорогина.

2 Из стихотворения Пушкина "Полководец",

53. Н. И. В т о р о в у

1 Никитин по приглашению друзей предполагал посетить Москву и Петербург, но удалось ему осуществить эту поездку только в июне 1860 года.

2 Савва Евтихиевич.

3 Придорогин.

4 Н. С. Милошевич напечатал в "Русском дневнике" статью, в которой неодобрительно отозвался о воронежской администрации. Статья была встречена враждебно, и Милошевичу пришлось подать в отставку. В июле 1859 года он уехал из Воронежа.

54. И. И. Б р ю х а н о в у

* "Кто виноват?" - повесть А. И. Герцена.

9 Анна Ивановна - жена друга Никитина Брюханова.

1860

55. Н. И. В т о р о в у

1 Сестра Придорогина.

2 Юлия Пострана (183, - 1860) - танцовщица, родом из Мексики. Разъезжала по всему миру и показывалась как "чудо природы": при общем нормальном Сложении лицо и тело ее были покрыты густыми волосами.

56. Н. А. М а т в е е в о й

1 Наталия Антоновна Матвеева - дочь отставного генерала, командовавшего во время Крымской войны воронежским ополчением. Матвеевы были близкими соседями Плотниковых, и именно у них Никитин познакомился с Наталией Антоновной. Переписка

? Матвеевой началась у Никитина в апреле 1860 года. К середине 1860 года дружеские отношения перешли в чувство взаимной любви, как об этом можно судить по письмам Никитина. ? "История французской литературы" (фр.).

3 "Курс всеобщей литературы" Тьери (фр.),

4 Ин-фолио (в лист).

6 Муж Наталии Вячеславовны Плотниковой.

57. Н. И. В т о р о в у

11 Промышленность! (фр.)

2 Долой рабство! (фр.)

3 Имеется в виду борьба в Соединенных Штатах между рабовладельческим Югом ("каролинцы") и Севером ("пенсильванцы"), Втоявшим за отмену невольничества.

, От всего моего сердца (фр.).

I Например (фр.).

6 Кстати (фр.).

7 Из стихотворения Некрасова "Поэт и гражданин".

8 Павел Иванович Савостьянов. В мае 1861 года на средства Савостьянова была открыта первая в Воронеже воскресная школа.

8 И прочее и прочее (фр.).

10 Из стихотворения Лермонтова "Дума".

II Черт возьми! (фр.). 1? С детства (фр.).

13 Спаси меня бог (фр.).

14 Конечно (фр.).

,ъ До свиданья, господин Н., до свиданья (фр.).

58. И. И. Б р ю х а н о в у

1 Приказчик в книжном магазине Никитина.

? 9 апреля 1860 года в актовом зале кадетского корпуса было устроено публичное чтение в пользу Литературного фонда. Никитин выступил с чтением стихотворения "Обличитель чужого разврата...".

59. Н. И. В т о р о в у

1 См. предыдущее примечание.

2 Николай Петрович Жданович - подполковник, преподаватель математики в Воронежском кадетском корпусе.

3 Александр Иванович Ватаци - генерал-майор, директор кадетского корпуса.

, Лидере - сестра выдающегося русского ученого, зоолога и географа Н. А. Северцева,

5 Костомаров - известный историк.

6 Под этим псевдонимом писал участник второвского кружка И. И. Зиновьев.

7 Имеется в виду история С пасквилем на бывшего воронежского губернатора Синельникова. Пасквиль этот ошибочно приписывался Никитину.

8 Семен Иванович Соколов - архитектор, сотрудник "Воронежских губернских ведомостей".

61. Н. И. В т о р о в у

1 Александров-Дольник.

62. М. Ф. Де-Пуле

1 См. примечание , к письму Н. И. Второву No 17.

2 Петр Иванович Бартенев (1829 - 1912) - библиограф и неутомимый собиратель документов по русской истории преимущественно XVIII и XIX веков. Позднее (в 1863 г.) Бартенев начал издавать журнал "Русский архив".

3 Н. М. Щепкин - московский издатель и книгопродавец.

4 Л. С Суворин - известный впоследствии литератор, издатель реакционной газеты "Новое время", в ту пору жил в Воронеже и был близок к кружку Никитина и Де-Пуле,

6 Жена Де-Пуле.

63. Н. И. В т о р о в у

1 Приказчик Никитина.

2 "До последней степени" (фр.).

6,. М. Ф. Д е - П у л е

1 "Подражание Христу" (фр.). - средневековый религиозно-мистический трактат, приписываемый Фоме Кемаийскому (1379 - 1,71), монаху одного из германских монастырей.

2 "Сборник молитв" (фр.).

3 Мой друг (нем.).

4 Никитин имеет в виду свое увлечение Н. А. Матвеевой,

5 Де-Пуле в это время уехал из Воронежа.

6 В 1860 году в Воронеже подготовлялись два сборника: "Воронежский литературный сборник" Н. В. Гарденина и "Воронежская беседа на 1861 г." под ред. М. Ф. Де-Пуле.

1 Редактором гардешшского сборника был преподаватель Воронежского кадетского корпуса П. В. Малыхин.

8 Мы были дураками (нем.).

9 "Невыносимый Никитин" (фр.).

65. Н. И. В т о р о в у

11 См. примечание 5 к предыдущему письму. 2 Дочь Второва.

66. Н. И. В т о р о в у

1 Исаков, Берендс и Смирдин - столичные книгопродавцы, поставлявшие литературу для книжного магазина Никитина.

67. Н. И. Второву

1 Поэма "Тарас" была напечатана в "Воронежской беседе на 1861 г.".

68. Н. И. Второву

* К письму были приложены два стихотворения: "Портной" и "За прялкою баба в поняве сидит...".

? Портной, о котором здесь идет речь, - это воронежский знакомый поэта Тюрин.

69. Л. П. Б л ю м м е р у

1 См. примечание 6 к письму М. Ф. Де-Пуле No 6,. ? Де-Пуле был редактором сборника "Воронежская беседа на 1861 г.".

8 Де-Пуле.

1861

70. Л. П. Блюммеру

1 Алексей Николаевич Плещеев (1825 - 1893) - известный русский поэт. С каким предложением обратился он к Никитину, не установлено.

71. И. И. Б р ю х а н о в у

1 Воронежский губернатор Д. Н. Толстой.

8 Имеются в виду стихотворения "Теперь мы вышли на дорогу..." и "Поминки". Никитин послал их в журнал "Русское слово", но они были запрещены цензурой.

72. Н. А. Матвеевой

1 Романы, написанные Н. А. Некрасовым совместно с А. Я. Панаевой.

2 "Том Джонс" - роман известного английского писателя Г. Фильдинга (1707 - 175,).

3 Для вашего папы (фр.).

4 В No 2 петербургского журнала "Развлечение" за 1861 год была напечатана статья "Описание междоусобной войны в г. Воронеже между литераторами разных направлений в 1858, 1859 и 1860 годах". Статья была подписана инициалами В. С. и принадлежала воронежскому литератору В. Д. Спасовскому. В этой статье в карикатурных тонах изображались распри между "никитинцами" и "гарденинцами". Никитина статья эта глубоко возмутила, 5 Я вас уверяю (фр.).

73. Н. И. В т о р о в у

* См. примечание , к предыдущему письму, 2 Д. Н. Толстой.

8 П. П. Глотов - преподаватель Воронежского кадетского корпуса, на его средства была издана "Воронежская беседа на 1861 г.".

74. П. М. В и ц и н с к о м у

1 Павел Михайлович Виципский служил врачом в палате государственных имуществ в Воронеже, а затем переехал в Кострому.

2 Алексей Андреевич Хованский - преподаватель русского языка и литературы в Воронежском кадетском корпусе, с 1860 года издавал "Филологические записки". "Молитвы за усопших право-Славных христиан", Воронеж, 1860, вышли анонимно.

3 Предсказание Никитина не оправдалось: "Филологические записки" просуществовали вплоть до 1917 года.

4 Имеется в виду книга немецкого филолога В. Гумбольдта "О различии организма человеческого языка по влиянию этого различия на умственное развитие человеческого рода". В 1859 году книга была переведена на русский язык. Рецензия на эту книгу в "Филологических записках" напечатана не была.

I В "Воронежском литературном сборнике" была напечатана драма "Опасные", переделанная Н. И. Зиновьевым из романа французского романиста Л. Гозлана (1803 - 1866).

75. Н. А. М а т в е е в о й

I Имеются в виду переводы Ф. Н. Берга в "Сборнике стихотворений иностранных поэтов. Переводы В. Д. Костомарова и Ф. Н. Берга". М., 1860. Эти стихи носят название "Муравьи" и "Крест".

76. Н. А. М а т в е е в о й

1 Знаменитым дантистом (фр.).

? Дай мне какое-нибудь произведение Поль де Кока (фр.).

3 Никитин имеет в виду Наталью Вячеславовну Плотникову (по мужу Домбровскую) и ее мужа.

77. Н. А. М а т в е е в о й

1 См. примечание , к письму Н. А. Матвеевой No 72,

2 Но довольно (фр.).

3 С вашим папой (фр.).

, В. Иван. - Вячеслав Иванович Плотников.

5 Имеются в виду "Рассказы и повести старого моряка" Н. А. Бестужева (М., 1860). Н. А. Бестужев (1791 - 1855) - декабрист, старший брат известного писателя Александра Бестужева-Марлинского.

0 "Белый раб" (фр.).

78. Н. А. Матвеевой

% А. А. Плотникова.

2 Наталия Вячеславовна и ее муж.

3 М. И. Жюно.

4 Волей-неволей (фр.).

5 Тысячу раз (фр.).

6 Никитин резко отрицательно относился к журналу "Развлечение" за напечатание клеветнической статьи Спасовского, направленной нротпв Никитина.

79. Н. И. В т о р о в у

1 Вопрос об отмене крепостного права живо волновал Никитина.

2 Александр Николаевич Афанасьев (1826 - 1871) - известный этнограф. Он прислал для сборника "Воронежская беседа на 1861 г." неизданные места из "Записок" С. А. Порошина (17,1 - 1769), посвященных Павлу I. Цензура не пропустила их.

3 "Воронежская беседа на 1861 г.".

4 Воронежский губернатор.

I Женская гимназия в Воронеже открылась 26 августа 1861 года.

6 Действительно, в Петербурге власти были чрезвычайно обеспокоены и ждали в день опубликования царского манифеста об освобождении крестьян 5 марта 1861 года народных волнений. Опасения властей оказались необоснованными. Народ в Петербурге и в Москве спокойно выслушал манифест; не было ни волнений, ни изъявлений особенной радости.

80. Н. А. Матвеевой 1 Волей-неволей (фр.).

? Преобразования, о которых говорит Никитин, то есть нововведения в постановке дела в духовных учебных заведениях, были

осуществлены только в 1867 - 1869 годах.

81. Н. А. Матвеевой

1 Задней мысли (фр.).

2 "Па-де-де" (фр.).

3 Мысль о создании в Воронеже общества распространения грамотности и об открытии воскресной школы принадлежал* И. И. Зиновьеву. Никитин принял в этих начинаниях живое участие. Он Снесся с аналогичным обществом в Костроме, чтобы уточнит* задачи и цель новой организации. Вечер в пользу воскресной школи Состоялся 9 апреля 1861 года и дал чистого сбора 372 руб. 83 коп. Никитин с большим успехом выступил на нем С чтением своег(r) Стихотворения "Хозяин" и рассказа Н. Успенского "Обоз". В август* этого же года была открыта воскресная школа, одним из учредителей которой был Никитин.

1 Надо, наконец, прекратить иеремиады (бесконечные сетования) (фр.).

I Галиматья (фр.).

3 Нападение в отплату (фр.).

4 Довольно (фр.).

82. Н. И. В т о р о в у

Я Воронежский губернатор Д. Н. Толстой. Бывший воронежский губернатор.

83. Р. И. Домбровскому

1 См. примечание 3 к письму Н. А. Матвеевой No 81, Z Е. А. Плотникова мать Наталии Вячеславовны.

84. Н. А. Матвеевой

1 Это будет зависеть от вас. Я буду тем, чем вы прикажете мне быть (фр.).

Довольно (фр.).

85. Н. А. М а т в е е в о й

* В семье А. Р. Михайлова.

86. Н. А. М а т в е е в о й

* 1 мая 1861 года Никитин был на даче у А. Р. Михайлова, поздно гулял и простудился. Эта простуда привела к обострению туберкулезного процесса.

89. Н. А. М а т в е е в о й

* Никитин был болен туберкулезом. Это - последнее его письмо к Н. А. Матвеевой. Видимо, оно написано для того, чтобы успокоить ее.

90. М. Ф. Д е - П у л е

1 Составление духовного завещания состоялось только 10 сентября, так как Никитин изменил свое первоначальное намерение оставить деньги отцу. По окончательному решению умирающего день-гн он оставлял родным, а отцу доставался дом, дававший 300 - ,00 рублей серебром дохода. Душеприказчиком был назначен Де-Пуле, а Второву Никитин завещал право на издание своих сочинений, С тем чтобы вырученные деньги пошли на благбтворительные цели.

FB2 document info

Document ID: tue jun 11 20:36:19 2013

Document version: 1.1

Document creation date: 2013-06-11

Created using: LibRusEc kit, FictionBook Editor Release 2.6 software

Document authors :

- rusec

About

This book was generated by Lord KiRon's FB2EPUB converter version 1.0.45.0.

Эта книга создана при помощи конвертера FB2EPUB версии 1.0.45.0 написанного Lord KiRon.

http://www.fb2epub.net

https://code.google.com/p/fb2epub/

Table of Contents

Сочинения