Том 18. Гимназическое. Стихотворения. Коллективное

( Полное собрание сочинений в тридцати томах - 18 )

Антон Павлович Чехов

Полное собрание сочинений и писем Антона Павловича Чехова в тридцати томах — первое научное издание литературного наследия великого русского писателя. Оно ставит перед собой задачу дать с исчерпывающей полнотой всё, созданное Чеховым.

В заключительный, восемнадцатый том Полного собрания сочинений входят произведения Чехова длительного периода — начиная с его гимназических лет и кончая последними годами жизни.

В данной электронной редакции опущен раздел «Варианты».

http://ruslit.traumlibrary.net

Антон Павлович Чехов

Полное собрание сочинений в тридцати томах

Том 18. Гимназическое. Стихотворения. Коллективное

А.П. Чехов. Ялта. 1900 г.

Гимназическое, стихотворения, записи в альбомах, рисунки и др

Киргизы[*]

Редко можно встретить между киргизами красавца; лица их по большей части круглые, с выдавшимися скулами, узкими глазами, почти лишенными бровей; нос расплюснутый, цвет лица очень смуглый. Все киргизы крепкого сложения, что должно приписать, конечно, суровому степному воспитанию; рост их средний. Киргизы народ кочевой; они проводят всю жизнь на коне, почти не могут ходить пешком. Подвижные жилища их, неразлучные с ними во всех походах и перекочевках, называются юртами. Юрты делаются обыкновенно из нескольких кольев, воткнутых в землю, сведенных вверху в одну точку и покрытых войлоками. Знатные и богатые устраивают их с большими удобствами.

«О, поэт заборный в юбке»

О, поэт заборный в юбке,[*]

Оботри себе ты губки.

Чем стихи тебе писать,

Лучше в куколки играть.

«Эй, вы, хлопцы, где вы, эй!»

Эй, вы, хлопцы, где вы, эй![*]

Вот идет старик Агей.

Он вам будет сказать сказку

Про Ивана и Савраску…

«Милого Бабкина яркая звездочка!»

Милого Бабкина яркая звездочка![*]

Юность по нотам allegro[1] промчится:

От свеженькой вишни останется косточка,

От скучного пира — угар и горчица.

А. Чехонте

86 12/V в минуты идиотски-философского настроения.

Битва[*]

(Рассказ старого солдата)

Василиса Пантелевна!

Когда взята была Плевна,

Так солдаты отличались,

Что даже турки удивлялись!

Конец.

Индейкин и Петухов.

3-го июня 1887 г.

Басня[*]

Шли однажды через мостик

Жирные китайцы,

Впереди них, задрав хвостик,

Торопились зайцы.

Вдруг китайцы закричали:

«Стой! Стреляй! Ах, ах!»

Зайцы выше хвост задрали

И попрятались в кустах.

Мораль сей басни так ясна:

Кто зайцев хочет кушать,

Тот, ежедневно встав от сна,

Папашу должен слушать.

Смирнова.

Элегия[*]

I

Купила лошадь сапоги,

Протянула ноги,

Поскакали утюги

В царские чертоги.

II

Ехал груздь верхом на палке,

Спотыкнулся и упал

И тотчас пошел к гадалке,

Там случился с ним скандал.

III

В метлу влюбился Сатана

И сделал ей он предложенье;

К нему любви она полна,

Пошла в Сибирь на поселенье.

IV

Сказал карась своей мамаше:

«Мамаша, дайте мне деньжат»

И побежал тотчас к Наташе

Купить всех уток и телят.

«Пошел с визитом потолок»

Пошел с визитом потолок[*]

Как-то раз к соседке

И сказал ей: «Ангелок,

Посидим в беседке!»

Признание[*]

Упоенный любви нектаром,

Я хотел бы быть директором!*

Чехонте.

87. XII.24.

* без жалованья.

«Я полюбил вас, о ангел обаятельный»

Я полюбил вас, о ангел обаятельный,[*]

И с тех пор ежедневно я, ей-ей,

Таскаю в Воспитательный

Своих незаконнорожденных детей…

«Вид имения Гурзуф…»[*]

Аттестат[*]

Рукой А. Янова:

Сего февраля 24 дня осмотрена мною подушка черного атласа размером приблизительно ½ аршина в квадрате. Подушка с вышивкой по наложенным кретоновым цветам, среди коих помещается овал, также кретоновый, вырезан в овале сюжет буколического содержания в две фигуры (не считая собаки[2]): пастушка, разговаривающая с пастушком, на дальнопланной части кусты и деревья.

Все сие в общем кретоне вышивка шелком, черный фон атласа, красный шнур по швам подобраны с отменным вкусом и тщательностию. Особенно удачно вышли цветы. Вообще все хорошо, о чем свидетельствую своим подписом. Да! вообще все хорошо!!· · ·Да, хорошо…

Классный художник

Янов Александр.

Рукой Ф. Шехтеля:

<2–3 нрзб.> Ф. Шехтель.

Рукой Я. Турлыгина:

Виденная мною подушка у А. П. — прекрасна, в чем и удостоверяю своею подписью.

Классный художник

Я. Турлыгин.

Рукой Л. Пальмина:

Мило, изящно, грациозно. Эта подушка для того, кто к ней приклонял утомленную <голову>, ну кто — сам не знаю, но вообще человек с своей стороны достойный.

Л. Пальмин.

Рукой Н. Чехова:

Будучи приглашен для оценки подушки, в отношении художественного вкуса, которую и нашел удовлетворительной, в чем и подписуюсь.

Н. Чехов/85

P.S. Жизнь моя состоит из целого ряда ограничений, хотя сам вовсе не «ограниченный» человек. Прежде чем коснуться пером этого священного листа, злая судьба отдала его в руки невежд, не умевших оценить великое произведение великой художницы, настолько великой, что, глядя на изображенную ее рукою собачку, помимо представления этой собачки, видишь и козочку. Два художественных произведения сразу и… такие холодные панегирики!.. Если бы меня не ограничивали и мое перо было первым на этом листе, то я мог бы достойно воспеть великую художницу, заставляющую, любуясь ее произведением, любоваться и успокаиваться тех знаменитостей в лице поэтов, художников и проч., на долю которых выпало так много страданий. Сентиментально и умно. Прослезился, потому и умолкаю.

Художник Н. Чехов/85

Подушка, поднесенная мне девицею Елизаветой Константиновной Марковой, 26 лет, православного вероисповедования, найдена мною верхом совершенства и венцом всех существующих под луной подушек. Целую означенной девице (26 лет) ручку.

А. Чехонте.

Даны сии ат<тестации>[3] при громких криках <ура>. А при сих аттестациях

печать.

Пошлины государственной взыскана копейка серебром.

Медицинское свидетельство[*]

Дано сие Студенту Императорского университета Михаилу Павловичу Чехову 20 лет, православного вероисповедания, в удостоверение, что он состоит с 1865 года моим родным братом и уполномочен мною брать в редакциях, в коих я работаю, денег, сколько ему потребно, что подписом и приложением печати удостоверяю.

Врач А. Чехов.

Москва 1886 г.

Января 15-го дня.

«Вид кипариса…»[*]

Вид кипариса

Пред Вами, Василиса!

Сапоги всмятку[*]

Любовь без зыби[*]

(Роман)

Часть I

Был полдень… Заходящее солнце своими багряно-огнистыми лучами золотило верхушки сосен, дубов и елей… Было тихо; лишь в воздухе пели птицы, да где-то вдали грустно выл голодный волк… Ямщик обернулся и сказал:

— А снегу все прибывает, барин!

— Что?

— Я говорю, что снегу прибыло…

— А!

Владимир Сергеевич Табачкин, о котором идет речь, в последний раз взглянул на солнце и помер. · · ·

Прошла неделя… Над свежей могилой со свистом носились птицы и перепела… Солнце светило… Молодая вдова, вся в слезах, стояла возле и с горя обмочила весь платок…

Н. Захарьева

Новые открытия в области человеческой мысли[*]

Когда у танцовщицы Цукки[*] родится сын, то его будут звать — Цуккин сын.

Мещанское училище названо мещанским не совсем правильно, ибо там плохо кормят не одних только мещан, но и титулярных советников.

Прежде чем приглашать ассенизацию чистить ретирады, очисть свою душу…

О правах и обязанностях помощника инспектора[*][*]

(Извлечение из III тома свода законов)

1) Помощник инспектора должен помогать во всем инспектору во всякое время дня и ночи, помня, что за малейшее непослушание он ответит не только на страшном суде, но и здесь, в земной жизни. Впрочем, закон не лишает его права отказывать от помощи в делах семейного или личного свойства. Так, он не обязан помогать инспектору в деторождении и в платеже по инспекторским счетам.

2) В одежде он ничем не отличается от инспектора, но на случай могущего быть пожара, дабы г. обер-полицеймейстер мог отличить старшего от младшего, должен спать ночью без невыразимых. Сенат разрешает ему спанье в невыразимых только в том случае, если инспектор согласен спать в штанах.

3) В отличие от великих мира сего и чтобы показать подчиненным, что он доволен и малым, он имеет под своей кроватью микроскопическую ночную вазу, каковою и обязан довольствоваться даже в случаях неумеренного употребления пива.

4) Права его суть следующие: a) он имеет особый ключ от ватер-клозета; сей ключ должен быть вывешен на видном месте; b) по пятницам он парится в бане. c)[4]

Запись в книге почетных гостей Ново-Афонского монастыря[*]

Люди, покоряющие Кавказ любовью и просветительным подвигом, достойны большей чести, чем та, которую мы можем воздать им на словах.

Рецензия[*]

Вчера в селе Богимове любителями сценического искусства дан был спектакль. Это знаменательное событие, как нельзя кстати, совпало с пребыванием в Кронштадте могущественного флота дружественной нам державы, и таким образом молодые артисты невольно способствовали упрочению симпатий и слиянию двух родственных по духу наций. Vive la France! Vive la Russie![5]

Спектакль был дан в честь маститого зоолога В. А. Вагнера. Не нам говорить о значении зоологии как науки… Читателям известно, что до сих пор клопы, блохи, комары и мухи — эти бичи человечества и исконные враги цивилизации — истреблялись исключительно только персидским порошком и другими продуктами латинской кухни, теперь же все названные насекомые превосходно дохнут от скуки, которая постоянно исходит из сочинений наших маститых зоологов.

На сцене было представлено что-то очень похожее на сцены из «Ревизора» и следующие живые картины: 1) Индус в панталонах Хлестакова, 2) Цыгане на пиру у греческих царей, 3) Греческие цари в цыганском таборе и 4) Гений, венчающий банным веником готтентота и испанку. Исполнение, в высшей степени талантливое, добросовестное и обдуманное, вызвало всеобщий восторг. Г. Киселев, обладающий прекрасной сценической наружностью, выказал свой превосходный комический талант. Он несомненно комик. Но когда он становился к публике в профиль, то в его игре и в костюме чувствовался глубокий, потрясающий трагизм. Г-жа Киселева 1-я с самого начала овладела вниманием и сочувствием публики, заявив себя артисткою во всех отношениях выдающеюся. Хорошие вокальные средства, при несомненном умении прекрасно владеть ими, сценический талант при большой выработке его, громадном знании сцены и сценической опытности делают из нее отличную актрису. Ей горячо аплодировали и после каждого акта подносили венки и букеты, которые публика приобретала за кулисами у гг. исполнителей, озаботившихся преждевременно приготовить предметы, необходимые для их чествования. В игре г-жи Киселевой 2-й, исполнявшей трудную роль Мишки, мы не заметили тех недостатков, которые так не нравятся нам в Сарре Бернар и Дузе; дебютанка входила в комнату в шляпе и не брала письма, когда ей давали его, и такими, по-видимому, ничтожными нюансами и штрихами она выказала оригинальность своего дарования, какой могла бы позавидовать даже М. Н. Ермолова. Что же касается г-жи Вагнер, то игра ее произвела фурор; эксцентричное, полное веселого шаржа исполнение, легкость, воздушность, небесность, и при том прекрасная дикция в связи с редким знанием условий сцены были истинным торжеством таланта; ее появление и уход всякий раз возбуждали в публике неудержимый смех. Из исполнительниц живых картин надо прежде всего отметить г-жу Киселеву 3-ю (Надю), сияющее лицо которой все время заменяло артистам и публике бенгальский огонь.

Аменаиса Эрастовна, к сожалению, участия в спектакле не принимала.

Запись в альбоме Ф.Ф. Фидлера[*]

Примечание к автографу А. С. Суворина: слово «изречение» пишется через е, а не через ять.

Антон Чехов.

92 7. 1

Запись в альбоме В.М. Лаврова[*]

Я ночевал у И. И. Иванюкова[*] в квартире В. М. Соболевского[*] и проспал до 12 часов дня, что подписом удостоверяю. Ноября 5 1893 г.

Антон Чехов.

«Мой брат-доктор…»

Мой брат-доктор[*] (который никак не может простить Вашему мужу женитьбы на Вас) запретил мне завтра идти в Кремль, находя это вредным для моего горла; все эти дни у меня болит горло. Не знаю, насколько прав мой брат, но ослушаться его я не решаюсь. Извините, что я и Лидия Устахиевна не будем сегодня в Вашей молочной доить коров. Любящая Вас Машка Каналья.

«Ваше Высокоблагородие! Будучи преследуем…»

Ваше Высокоблагородие! Будучи преследуем[*] в жизни многочисленными врагами и пострадал за правду, потерял место, а также жена моя больна чревовещанием, а на детях сыпь, потому покорнейше прошу пожаловать мне от щедрот Ваших келькшос благородному человеку.

Василий Спиридонов Сволачев.

Запись в альбоме А.Ф. Онегина[*]

17 января

р. 1860

Поверь мне, — счастье только там,

* Где любят нас, где верят нам.[6]

Лермонтов

О, слава богу, слава богу!

Я не влюблен, свободен я;

Я выбрал лучшую дорогу

На скучной степи бытия.

Языков

* Где нас любят и где нам верят, там нам скучно; но счастливы мы там, где сами любим и где сами верим…

Антон Чехов.

10 май 98 г.

Dubia

Актерам-ремесленникам[*]

(Экспромт)

На сцене вижу я премного

Так называемых артистов.

Им несть числа, и мне, ей-богу,

Не до статистики статистов!

Разочарованным[*]

Минутами счастья,

Верьте, не раз

Живет, наслаждаясь,

Каждый из нас.

Но счастья того мы

Не сознаем —

И нам дорога лишь

Память о нем.

Кому платить[*]

(Снимок)

В ресторане. Плотно поужинав, два франта требуют счет. Счет подан. Оба франта намереваются расплатиться. Половой ждет.

— Брось! — говорит первый, — я заплачу.

— Нет, братец, это моя обязанность.

— Не болтай пустяков! Мне именно впала идея поужинать; значит, я и заплачу.

— Не буду же и я на твой счет ужинать!

— А зачем же мне на твой счет?

— В последний раз ты заплатил, значит, теперь моя очередь.

— Тогда мы только бутылку пива выпили…

— Все равно, я ни за что не позволю…

— Ты меня обижаешь, Саша!

— Так же, как и ты меня, Коля!

— Ну, если ты непременно так хочешь…

— Так и быть: плати, плати.

— Я согласен, чтоб ты заплатил.

— Мне кажется, что я уже согласился.

— Ну, все равно, плати.

— Значит… ты не хочешь…

— Нет, напротив: но ведь ты так настаивал.

— Ну, да, я готов заплатить! Только знаешь, братец, я забыл дома бумажник. Так ты отдай, а я тебе потом заплачу.

— Вот тебе на! Со мною совершенно такой же случай. А я на тебя положился.

— Да ведь ты же сам хотел заплатить! Я тоже на тебя положился. У меня ни гроша.

— У меня столько же.

(Лицо полового вытягивается. Картина.)

«Одна из "этих дам"…»

Одна из «этих дам» встречается в клубе с своим знакомым.

— Что это вас давно не видно? — спрашивает она.

— Но, моя милая, я не знаю вашего нового адреса!

— Так вот возьмите!

И она подала ему целый десяток своих визитных карт.

— Но зачем же столько? Мне одной довольно!

— Ничего: остальные вы раздайте своим приятелям…

Осколочки[*]

Одни юноша-классик, сотрудничающий только в почте «Осколков», производит слово «редактор» от латинского слова «reddo», что значит «возвращаю». Неверно, но не совсем!

* * *

— Что значит слово «аминь»? — спросили одного писаря, державшего экзамен на первый классный чин.

Писарь несколько задумался.

— Шабаш… Довольно… — отвечал он на вопрос.

Состояние московского театрального рынка[*]

Малый театр[*]. Драматическое искусство дало сильную трещину. Жертвенник в алтаре потух и сильно чадит. Самый храм очень покосился на один бок и ждет капитальной перестройки. Большой театр[*]. Так же хорошо освещается и так же мало посещается. Пушкинский[*]. По будням сохнет и тоскует о своей первоначальной владелице. Русский театр[*]. С уходом Иванова-Козельского на театральном костюме этого театра оторвалась самая нужная пуговица! Солодовка[*]. Парадиз, судя по сборам, все еще не в раю… Немчиновка и Секретаревка[*]. Дурачатся себе в свое удовольствие. Скоморох[*]. Изобретают волшебный порошок для радикального искоренения барышников. Немецкий клуб[*]. Ждет скорого прибытия труппы немецких ученых блох, имеющих дипломы от трех германских университетов. Театр Шумова в Таганке[*]. Один, своими силами, мечтает восстановить упавшее искусство. Артистический кружок[*]. Дает русские спектакли на польском языке, подыскивая в антрактах охотника, который согласился бы платить жалование труппе… Новый театр М. и Л. Л-ских[*]. С рожью крепко!!

Библиография[*]

О значении «батогов» в древнем русском быту, по «Домострою» и другим источникам, исследование И. С. Аксакова. Москва 1883 года, 255 страниц, цена 1 руб. 50 коп.

О наилучшем устройстве флюгеров; лекция бывшего профессора Чи….на[*], цена 10 к.

Интрига, кулисы и сцена[*], популярные лекции, сочинение Г. Кор….ва, бывшего певца. Раздается даром всем попадающим под руку.

Повесть об изгнании из Петербурга.[*] «Новелла», его же, цена 10 к.

Полный толковый словарь «площадных слов» с примерами. Сочинение и издание Соколова, Буренина и Суворина, цена 10 к. за выпуск. Число выпусков неопределенно.

* * *

Приготовление паштета из мужичьего мяса. Проект Блюма. Сочинялся исключительно для гастрономов и медиков, изучающих первичное умопомешательство. Цена… бесценная.

Я верил, потому что получил 2000. Иеремиада блудослова Курилова (защитника г. Мельницкого). В сей интересной книге доказывается, что вера увеличивается по мере увеличения гонорара. Вера, за которую заплатили, не уменьшается даже и тогда, когда невозможно верить. Цена 5 руб.

Сон при освещении и воплях. Новелла бердичевского префекта[*]. Цена пятиалтынный.

Корреспонденции[*]

Глухов. В одно из последних заседаний местной городской думы гласным г. Балбесовым был предложен на рассмотрение проект об «упразднении в городе наук и искусств». Почтенный гласный предложил на рассмотрение несколько вопросов, и на все вопросы, без замедления, им же самим были даны ответы самые обстоятельные. Он более всего напирал на пример иностранных государств, кои погибли и погибают только благодаря наукам и искусствам.

Обрисовывая яркими красками деморализующее влияние наук и искусств, г. Балбесов поверг всех заседающих в уныние. Гласный г. Смысломалов (наш Демосфен) успокоил гг. гласных, доказав, что в Глухове нет ни искусств, ни наук, а чего нет, того нельзя упразднить. После восьмичасового заседания гласные постановили: «науки и искусства, за неимением оных, не упразднять и на предметы сии сумм не ассигновать; изобрести что-нибудь другое для упразднения; г. Смысломалова благодарить, а г. Балбесову выразить порицание за то, что он дерзнул помыслить, что в мудросмиренном Глухове есть науки и искусства».

Тегеран. На днях в Россию было отправлено: 250 пудов персидского порошка, 13 ковров и 46 пудов ордена Льва и Солнца.

Сызрань. Здесь появился самозванец, выдающий себя за Гамлета, принца датского; приняты меры.

Петербург. Вчера было произведено здесь дерзкое воровство. Из редакции газеты «Эхо»[*] похищены все ножницы (две дюжины), всего на сумму 6 р. 26 коп. Преступник не найден. Благодаря этому воровству следующий номер «Эхо» выйдет только тогда, когда будет найдено украденное.

Беседа нашего собственного корреспондента с князем Мещерским

Я снял свою фуражку с кокардой и вошел в его кабинет. Он сидел за письменным столом. Одной рукой он тер себе лоб и мыслил, а другой — писал похабный роман из великосветской жизни.

— О чем задумались, ваше сиятельство? — спросил я с достодолжным подобострастием.

Он повернулся ко мне и спросил в свою очередь:

— Вы благонамеренный или неблагонамеренный?

— Знаюсь с вами, значит благонамеренный, ваше сиятельство…

— В таком случае я могу поделиться с вами моими мыслями. Я сочиняю проект, молодой человек. Проект сей имеет целью самую благонамеренную цель: я хочу иметь подписчиков. Меня, как вам известно, не почитают. О причинах сего говорить не будем. Скажем только, что у меня много врагов и что Россия невежественна и не умеет еще достаточно ценить своих благодетелей…

— Что же вы намерены сделать, ваше сиятельство?

— Я проектирую внутренний заем в триста тысяч. На эти деньги я найму себе подписчиков. Не подписчики будут платить мне, а я им. Каждому подписчику объявлю по полтине. Итого…

— Шестьсот тысяч подписчиков, ваше сиятельство!

— Потом-с… Я делаю другой заем в такую же сумму. На эти деньги я создам множество газет и журналов, с коими буду полемизировать, соглашаться, фехтоваться, сражаться и т. д., кои, одним словом, будут замечать меня. Ведь меня, знаете, враги не замечают. Они дали себе клятву погубить меня своим равнодушием.

— Ну, а если, ваше сиятельство, вам не удастся заем? Что вы тогда предпримете? По какому пути поведет вас ваш гений?

— Тогда я… займусь акушерством. Я, знаете ли, люблю клубничку… хе-хе-хе…

Я похвалил проект, выпил рюмку рябиновой и распрощался с князем.

Ревнивый муж и храбрый любовник[*]

Архивариус Облучков стоял у двери и подслушивал. Там, за дверью, к великому его ужасу говорились вещи, слушая которые побледнел бы сам черт!

Говорил сам начальник, Архип Архипыч… Его слушали такие же персоны, как и он сам…

— Да и девчонку же видел я вчера, mes amis! — шамкал он своими старческими губами… — Дивную девчонку!

И начальник издал губами звук, который издают при виде вкусного осетра.

— Чудную девчонку!

— Где же? — спросил его один из «mes amis».

— Намедни я был с визитом у архивариуса… Облучкова… того, что сбоку на обезьяну похож… Я, после Нового года, всем им делаю визит… Это в своем роде… ммм… шик… Либерально! Хе, хе, хе… Я тебя, каналья, ставлю на равную ногу… но ты смотри! Хе, хе, хе! Ну, и любят… Начальник, говорят, прелесть… Ммм… Ну-с… Захожу я, намедни, к Облучкову… Звоню… Дома его нет… Кто же дома? Барыня, говорят, дома… Вхожу… Вообрази же, mon cher, теперь маленькую, пухленькую, розовенькую… хоррошенькую… Хе, хе, хе… Она вскакивает с дивана… бледнеет… Начальства испугалась… Сажусь. То да се… Говорю ей любезность и беру ее за пухленький… кругленький… подбородочек…

Облучков побледнел и нахмурился.

— Беру ее за… подбородочек… Краснеет… Разговорились… Такая наивная девчонка! В этих женщинах мне ужасно нравится наивность! Не признаю не наивных! Сажусь рядом с ней на диване… Не сопротивляется… Беру за талию… Хе, хе, хе… Хоррошенькая, дьявол!

Облучков замигал глазами и побагровел. Он, почтительный, робкий человек, почувствовал сильнейшее желание ударить по превосходительной лысине. Бедняга архивариус любил свою жену!

— Ммм… Взял ее за талию… В щечку.

— Врешь! — сказал ami.

— Клянусь! В… в щечку! Хе, хе, хе… Я, говорит, позволяю вам себя целовать, ваше превосходительство, только потому, что вы добрый… милый… И чмок меня в голову!

Облучков почувствовал, что у него подгибаются колени. Зубы его застучали от гнева.

— Чмок меня в голову!.. Я ее в грудочку… Хе, хе… И у этакого рыла, как Облучков, такая чудная женщина! Феномен! А? Горит! Пылает! В конце концов, попросила браслетку… Обещал ей… Хе, хе, хе… В субботу, вечером, Облучкова пошлю куда-нибудь… к черту, а сам к ней… Заранее предвкушаю… Хе, хе, хе…

Облучков начал задыхаться… Он ухватился одной рукой за сердце, а другой — за дверную ручку… Еще минута, и… он не вынесет!

— Ну, что ж? Было многоточие? — спросил ami.

— Ммм… как тебе сказать. Почти… Почти было… Когда я уже сжимал ее в своих объятиях и наши губы слились в поцелуй, вошел Облучков… Ну, разумеется… неловко же было! Помешал, скотина!

Облучков не вынес.

Дрожащий, забывший все на свете, жаждущий мести, рванул он за дверную ручку и влетел в комнату, залитую светом. В этой комнате, за зеленым столом сидели три старичка. Они курили сигары и масляными глазками посматривали друг на друга. Облучков подлетел к столу, сжал кулаки, забормотал… Старички подняли на него свои удивленные глаза…

— Что вам угодно? — спросил строгий голос. — Кто вам эээ… позволил эээ… молодой человек!

— Я… я… ваше превосходительство… — забормотал Облучков, по привычке преклоняя выю перед этими глазами и повелительным голосом.

— Что вам угодно-с? Вы подслушивали?

— Я… виноват, ваше превосходительство… Если бы я знал, я… не приходил бы домой… ваше превосходительство… Виноват… Не догадался… Простите… в субботу-с, я уйду.

Говорил это, а самому хотелось трахнуть по лоснящейся лысине!

Мачеха[*]

В большом прадедовском кресле сидит старушенция. Желто-серое, морщинистое лицо ее кисло, как раздавленный лимон, глаза смотрят в сторону угрюмо, подозрительно… Она беспокойно вертится и то и дело подносит к своему острому, птичьему носу флакон с нашатырным спиртом. Она не в духе.

Возле нее стоит молодой человек приятной наружности. Честь имею вам представить его: это — поэт, пасынок старушенции. Мачеха и пасынок беседуют.

— Я к вам по делу, мачеха, — говорит поэт. — Я написал роман… Вы приказали мне давать вам на прочтение все мои произведения. Извольте! Вот он!

— Хорошо, мы прочтем его… Но отчего у тебя лицо такое печальное? Тебе, значит, не нравится мое вмешательство в твои дела? Не нравится? Так вот ты какой?

— Я очень рад, мачеха… Что вы? Я и не думал…

Поэт надувается, морщится и всеми силами старается изобразить на своем лице улыбку.

— Я даже очень рад… Помилуйте… Нашего брата необходимо сдерживать…

— То-то… Ну, читай свою дрянь… Я послушаю.

Поэт медленно перелистывает рукопись, конфузливо кашляет и начинает читать:

«Было прелестное майское утро. Мой герой лежал на берегу моря, глядел на пенистые, болтливые волны и мыслил…»

— Стой, стой… — перебивает мачеха. — Зачеркни слово «мыслил».

— Почему же?

— А бог знает, о чем мыслил твой герой. Может быть, о таком, что…

— Но я ведь поясняю далее, мачеха!

— Ну, пока ты пояснишь, так до всего можно додуматься. Зачеркни!

Поэт зачеркивает слово «мыслил» и продолжает:

«…Возле него на песке лежал ящик с красками и полотно, натянутое на подрамник…»

— Стой, стой… Разве можно писать такие вещи? Зачеркни слово «полотно»!

— Почему же, мачеха?

— Разве это слово не напоминает тебе полотно железной дороги? А разве это не намек на железнодорожные беспорядки? А эти беспорядки имеют прямую связь с…

Поэт «полотно» заменяет словом «холст» и читает далее: «…У самой воды стоял его чичероне, молодой крестьянин…»

— Опять! — Мачеха мажет руками и сует острие своего носа в нашатырный спирт. — Опять! Для чего тут крестьянин? К чему? На что он тебе дался? Замени чем-нибудь другим!..

— Я заменю словом «мальчик».

— Нельзя. Если мальчик стоит утром у моря, то, значит, он не в школе. Это намек на отсутствие школ…

Поэт вытирает у себя на лбу пот, глубоко вздыхает и читает далее. Но чем дальше в лес, тем больше дров. Рукопись его постепенно покрывается черными полосками, крестами и пятнами. Она постепенно теряет свою белизну и делается черной. Зачеркиваются все слова, кроме некоторых междометий, числительных и некоторых наречий. Мачеха против союзов, потому что слово «союз» есть намек на незаконное сожительство и слияние сословий. Она отрицает местоимения третьего лица, потому что под словом «он» можно всё разуметь: и Ренана[*], и Лассаля[*], и «Московский телеграф»[*], и Щедрина… Она не велит ставить запятые. Запятые, по ее мнению, есть намек.

— Ты зачем это в своей рукописи поля оставил? — говорит она. — Для чего? Поля… поля… Где поле, там неурожай… Отрежь ножницами!

Поэт кое-как дочитывает свой роман до конца.

«…Старшина присяжных заседателей, — оканчивает поэт, — произносит дрожащим голосом: „Нет, не виновны“. Публика аплодирует приговору».

Старушенция вскакивает. Глаза ее полны ужаса. Чепчик сполз в сторону и обнаружил плохенькие, старушечьи косички.

— Ты с ума сошел? Ты оправдываешь негодяев?!

— Да так же и следует! Ведь они не виноваты, мачеха!

— Не виноваты?! Да ты с ума сошел! За одно то, что они не слушаются старших, грубят товарищу прокурора и позволяют себе умничать на суде, их следует выпороть! Да разве ты не знаешь, что оправдательный приговор деморализует человека? Он портит! Он говорит, что преступления могут оставаться безнаказанными! Изволь заменить!

Поэт зачеркивает «нет, не виновны» и пишет:

«…Василия Кленского сослать в каторжные работы, в рудниках, без срока. Жену его, Марию, сослать в каторжные работы, на заводах, на 14 лет…»

Фразу: «публика аплодирует приговору» старуха не велит зачеркивать.

— Теперь твой роман годится, — говорит мачеха. — Можешь давать его читать кому угодно.

Поэт целует костлявую руку старушенции и уходит.

До нового пожара[*]

Редактор. Только теперь рисуете Бердичевский пожар?! Эка когда хватились! Вы бы еще через десять лет явились с этим рисунком.

Сотрудник. Гм. Черт возьми… Пропала работа, значит!

Редактор. Не печальтесь, впрочем! Мы отложим этот рисунок до нового пожара. Недолго ждать придется!

Моя семья[*]

(Бесплатное приложение к прошению о вспомоществовании)

Тесть: Емельян Сидорович, отставной гардемарин. Мал ростом, худ, морщинист, но внушителен. Рожден в Кронштадте. Говорит, что купался в океане. Будучи в Константинополе, видел султана. Со времен отставки ищет место управляющего домом или имением. Не любит беспорядков и вечно читает мне нотации за нечистоплотность. Встает в четыре часа и сам чистит себе сапоги. Ложится в восемь часов. Спит в гостиной. Вечером долго молится в моем кабинете, причем приказывает мне стоять и не курить. Искусства любит, но наук не признает. Ждет, что меня арестуют за то, что я читаю газеты. По праздникам будит меня к заутрене. В день ангела получает визитную карточку от друга детства, капитана 2-го ранга П. А. Дромадерова. Вечно трется в кухне около бочки с квасом. Часто плачет.

Теща: Глафира Кузьминична. Бабища шестидесяти лет, слезливое, богомольное, нравственное и вместе с тем в высшей степени ядовитое создание. Жалуется всем и каждому, что ее бог обидел зятем. Любительница цикорного кофе, сливок и рыбки. Мяса не ест: обет дала. Давно уже собирается умирать, но не умирает. Ежедневно ходит в гости. Хвастает, что ее старичок не употребляет горячих напитков. Сваха, дает деньги на проценты и скупает рухлядь. Меня величает «окаянным». Меня?! Я ли ее не кормлю? Я ли не выношу ее целодневных толков о том, что она чай без хлеба кушает? Я ли не даю ей денег на мазь Иванова, которой она по ночам натирает себе поясницу? Дрянь ты этакая!

Брат моей жены: Иван Емельянович. Брандмейстер, изгнанный со службы за неумеренное употребление спиртных веществ. Ищет должности и хочет жениться на нравственной девушке. В женщинах прежде всего признает «ум». Собственноручно режет кур, гусей и уток. Ходит на базар за харчами. Верит в спиритизм. Со мной в ссоре. Клянется, что из меня не выйдет толку. Впрочем, ссора не мешает ему курить мой табак и по целым дням валяться на моей кровати. Хочет купить себе ружье. Родителей не почитает.

Пантелей: другой брат моей жены. Служит кочегаром на железной дороге. Ходит к нам по субботам ночевать и всю ночь играет на гармонике. Обещает починить мне портсигар. Два раза судился у мирового судьи за буйство и два раза, по настоянию Ивана Емельяныча, подавал на аппеляцию. Бьет Митю по голове. Умоляет меня, чтобы я его остриг. Пьяница.

Костька: третий брат моей жены. Фельдшер, еженедельно пускает отцу кровь. Имеет в нашем околотке большую практику, но всё зарабатываемое пропивает. Любит читать романы и выписывает газету Гатцука, которую никому не дает читать, боясь, чтобы ее не запачкали. Рябой. Жениться не хочет, потому что в женщине видит причину всех зол. Дает от кашля детскую присыпку, приказывая употреблять ее внутрь на водке. Был в Москве на выставке и купил себе там прибор для показывания фокусов. Родителей не признает за их невежество. Меня не любит за то, что я не позволяю ему ставить на мой стол бутыли с лекарствами. Пьяница. Ворует у матери деньги и поедает ее варенья.

Моя жена: Агаша. Маленькое, пришибленное, безгрудое, курносое, сутуловатое, но крикливое существо. На лице постоянное выражение испуга. Боится родителей, братьев, мужа, мышей, лягушек, тараканов, больших мух… Ежегодно родит. В детстве была переехана пожарными лошадьми. Пять лет тому назад я купил ей серебряные часы, но она их не носит и не заводит, боясь испортить. Читает, но писать не умеет. Плачет каждый день. Стирает пеленки — это ее специальность.

Моя мамаша: Мавра Степановна, маленькая, согнутая старушенция. День и ночь боится воров и то и дело ходит посмотреть: заперта ли дверь? Вываривает из кроватей клопов и оклеивает стены картинками. Повитуха и костоправка. Опасный конкурент Костьки. Горячие напитки не отрицает.

Тетенька (моя или женина; чья именно, не знаю): Заживо умершая. День и ночь лежит на печи, откуда никогда не слезает. Питается одним только чаем.

Митя и Ваня: мои сыновья, близнецы. Гимназисты первого класса. Усерднейшие потребители единиц и двоек. За поведение имеют тройку. Курят и на заборах пишут скверные слова. Пробегая по улице, дергают за звонки и срывают с дверей визитные карточки. Секу их ежедневно.

Зойка: моя дочь. Копается около печи в золе. Друг кошки и собаки, с которыми спит. По ночам плачет и не дает мне спать, за что бывает жестоко бита.

Московская езда[*]

— Сердце обливается кровью, милый барон, когда посмотришь на этих несчастных страдальцев! Посудите, как, должно быть, тяжело им ездить на этих отвратительных извозчиках, на этой безобразной конке! Сколько мук и неудовлетворенных желаний. Бедные! А как тяжело, должно быть, пешком ходить! Поневоле станешь вольнодумкой, глядя на этих несчастных! Нет, барон, необходимы реформы и немедленные реформы! Нужно, чтобы все эти несчастные могли ездить в таких экипажах! Не знаю, чего это печать молчит!

Шарабаны и седла. Можно видеть на пути в Петровский парк и Сокольники. Экипажи великолепные, седла тоже, лошади восхитительные, но ездоки ужасно плохи. Ни одного порядочного ездока… Трусь, трусь, трусь…

Театральная карета. Сооружена в 1223 году и будет сдана в архив не позже 2500 года. Служит инструментом для покушения на убийство и самоубийство гг. артистов и артисток. В одиночку в ней не ездят, а ездят сотнями, памятуя, что на людях и смерть красна, что в компании и помирать не страшно. Вмещает в себя пять благородных отцов, 26 ingénues, 32 балерины и душ десять комических старух[*] акимовской комплекции. Проезд бесплатный.

Сама конка. Сооружена для того, чтобы ежеминутно сходить с рельсов и учинять контузии. Внутри вагона сосуд со свинцовой примочкой — для лечения ушибов, причиняемых ездой. Верхотура стоит три копейки, а нутро пятак. Билеты белые, желтые, красные… Прислуга замечательно вежливая. Дамам говорит «вы» и не бранится, когда покупают у нее билет. Внутри вагонов курить и учинять безобразия[*] (все, кроме чтения «Московского листка») не дозволяется.

Вечерний экипаж. Наемный. Оборван, измят и обрызган грязью, но всего ведь этого не видно вечером… Нанимается преимущественно отставными джентлеменами и кокотками. Предостерегаем неопытных: изображены здесь эти дамы… Не примите за что-либо… Цена 10 руб.

Ванька… Плюет в стороны, губами чмокает, вожжами хлещет. О скорости не хлопочет.

Лихач… Художник забыл вожжи… Надо будет ему выговор сделать… Нынче нельзя без вожжей…

Экипаж для подагриков и ревматиков. Лошадь необыкновенная: не жалеет, что ей не дают овса.

Раздумье[*]

— Завтрашний наш вечер должен удаться… Кажется я ничего не забыла… Три фазана, свежая икра, итальянский певец, живые стерляди, знаменитый художник, земляника, два генерала, великолепный осетровый балык, известный писатель… Да… Кажется, все…

Среди милых москвичей[*]

<24 мая 1885 г.[*]>

— А у нас блины ноне!..

— А к нам солдат пришел!..

Кто из москвичей, прочитавши эти две строки, не вспомнит В. Н. Андреева-Бурлака, умевшего с таким юмором передавать спор двух крестьянских мальчуганов?!

Теперь в Москве происходит нечто подобное. Хозяева двух московских садов, Зоологического и Эрмитажа, наперерыв прельщают Москву своими «блинами» и «солдатами» во всевозможных видах и формах… Но, собственно говоря, — о чем шумите вы, садовые витии[*]? из-за чего вы спорите? У каждого из вас найдется своя публика, и каждому этой публики хватит на квас да на хлеб. В Зоологический побегут тысячи гривенников, а в Эрмитаж — сотни рублевок, — всякому свое, а результаты будут почти одни и те же, в чем мы и убедимся к осени… Смущаться не следует: убытков одни трусы пугаются, а кто летние сады хоть раз держал, тому никакая смерть не должна быть страшна.

Старайтесь, господа: Москва с своей стороны постарается не обижать вас.

Формулярный[*] список петербургских дам

1) Чин, имя, фамилия, должность и проч.…Петербургские дамы, гранд-дамы, вдовы и девицы разных фамилий. Состоят в должности бесструнных балалаек. Знаков отличия, кроме громадных турнюров и маленьких лбов, никаких не имеют, содержание получают от папаш, мамаш и супругов.

2) Из какого звания происходят? Одни произошли от Коробочки, другие от Кукшиной, третьи вышли из пены Финского залива.

3) Есть ли имение? Убеждений и собственных взглядов не имеют, зиждут же все свое умозрение на вычитанных фразах и слышанных словах. Из благоприобретенного следует отметить: крайнюю нетактичность, наклонность к психопатии, безделье и шальной взгляд на вещи.

4) Где получили воспитание… не было ли каких особенных по службе деяний или отличий… и проч.…Воспитание получили разное, но преимущественно в девичьих, где оказали особенные успехи в битье по щекам горничных. Высшее образование получили дома, читая «Модный свет»[*] или бранясь с модистками. Из особенных по службе деяний следует отметить:

a) Овации, устроенные итальянским певцам[*] при отъезде последних на родину: слезы, целование рук, энергичное махание платками и проч…

b) Отобрание у обер-психопатки Семеновой ее факсимиле и возведение ее на пьедестал натуры сверхъестественной.

c) Аффектация и сильное нервное возбуждение по поводу показанного пальца и выеденного яйца.

d) Распространение учения спиритов и реформаторов à la Пашков.

e) Жертвоприношения г. Карабчевскому, защитнику душки Имшенецкого. Разделение на мелкие кусочки его бумаг, тралала и старых резиновых калош и сбережение этих кусочков на память…

f) Овации, устроенные поручику Имшенецкому по поводу его оправдания. Дамы подняли его на руки и, щекоча под мышками, вынесли из здания суда и усадили на извозчика. При всем этом было пролито два ведра слез, сказано много пронзительных фраз и подарено миллион улыбок. При отсутствии в Петербурге истинных несчастных, униженных и оскорбленных, такой «несчастный», как Имшенецкий, является для филантропок просто находкой.

5) Были ли в походах против неприятеля и в самых сражениях, и когда именно? Хотя и привыкли совать всюду свой нос, но в походах не были. Имели, впрочем, дела с неприятелем, поднося ему в истекшую русско-турецкую войну букеты, поя его в лазаретах шоколатом и учиняя с ним «aimons, chantons et dansons»[7]. Сражаются ежедневно с мужьями и горничными, хлопая тех и других по щекам, причем всегда, даже будучи побиты, выходят победительницами.

6) Были ли в штрафах, под следствием и судом и проч.…Проштравливаться приходилось не раз. Находились неоднократно под судом общественного мнения и прессы за свои «эксцентрики» и всякий раз пренебрегали приговором. По-видимому, неисправимы…

Сей формулярный список имеет быть послал новозеландским дикарям, приславшим петербургским дамам дипломы на звание почетных гражданок Новозеландии.

<20 июня 1885 г.[*]>

Люди шалят, шалят, да и бросают шалить, а существованию такой большой шалости, как тотализатор, у нас и конца не предвидится. Не пора ли его сдать в архив и записать в летопись преданий? Дело в том, что, с какой стороны ни взгляни, как ни поверни, тотализатор не приносит решительно никакой пользы, если не считать, конечно, 10%, дождем сыплющихся в карманы содержателя. Вред же, приносимый им, находится вне сомнения. Во-первых, не будь его, наши скачки были бы действительно диспутом лошадей и лошадиных заводчиков, а не изображали бы из себя что-то вроде громадной стуколки… Во-вторых, не будь тотализатора, не было бы и проступка против статьи закона, воспрещающей азартные игры. А что тотализатор игра азартная, бьющая на страсти, известно всякому, хотя раз побывавшему на скачках и, стало быть, возвратившемуся домой с пустыми карманами. В тотализатор «втягиваются» так же легко, как и в любую карточную игру… Заигравшийся обыватель рад заложить жену и детей, чтобы только попытать счастья на «Розе Бонер» или отыграться… Это — маленькое Монако, с тою только разницею, что самоубийства в Монако были и есть, а на скачках они только будут. Кому не приходилось видеть проигравшихся в пух и прах обывателей, возвращающихся со скачек?.. Красные, вспотевшие, словно кипятком ошпаренные, идут они пешком (деньги-то на извозчика — увы и ах!), не отвечают на поклоны, жестикулируют… Папаши проигрывают деньги, приготовленные для выдачи жене на провизию, мамаши топят и свое и мужнино, дети отдают лошадиному делу свои копейки, данные им на конфекты или учебники. Если не хотят тотализатор похерить, то хоть бы детишек отгоняли…

* * *

Скачки, гонки, бега. Все это уже чересчур однообразно, несмотря на столь понравившийся москвичам тотализатор.

Полезно было бы устроить для разнообразия и другие состязания (пожалуй, с сохранением тотализатора).

— Барышни могли бы турнюрами состязаться: у которой больше.

— Поезда железнодорожные скоростью спорить: кто скорее под откос слетит.

— Гласные думские сном: кто кого переспит.

— Саврасы лбами стукаться: у кого лоб крепче.

— Восточные человеки могут с мясниками состязаться: у кого кулаки отчаяннее.

— Репортеры — кто соврет искуснее.

— Издания Никольские — где чушь превосходнее.

— Дамочки — кто на тряпки больше истратит.

— Гастрономы — кто кого переест.

— Новейшие романисты — кто роман скандальнее напишет.

— Супруги нежные — кто перепилит кого.

— Банки — который лопнет ужаснее, и т. д.

<8 августа 1885 г.[*]>

Существует американская дуэль.

Есть комедия: «Осторожнее с огнем»[*].

Читателю предлагается выбрать любое, по вкусу, заглавие и применить его к политической иллюстрации настоящего номера.

Пороховые транспорты идут под красным (цвет опасности) флагом и сопровождаются конвоем. У пороховых складов стоят часовые. В Военном артикуле (ст. неведомо какая) помещено строжайшее запрещение курить трубки, папиросы и вообще «шалить огнем» поблизости от ружейного, пушечного и других достоинств пороха. Так, как в мире действий без причин и причин без следствий не бывает, то, надо полагать, и запрещения относительно огня имеют свою причину.

По нашему крайнему разумению, причина эта кроется в неприятной способности пороха превращаться в газ и расширяться при этом в 4000 раз от малейшей искры. Это явление может иметь весьма неприятные последствия для всех, кто окажется настолько неловким, чтобы очутиться вблизи порохового склада в момент «обращения твердого тела в газообразное».

Но если возле складов, где порох все-таки и упакован, и запакован, и перепакован, и защищен стенами, столь настоятельно рекомендуется осмотрительность, то каково должно быть душевное спокойствие тех, кто предается «курению табака» над открытой пороховой бочкой?

При соблюдении необходимой осторожности последствия могут и не произойти.

При неосторожности — большая неприятность.

Читатель, никогда не предавайся курению близь пороховых бочек!

<29 августа 1885 г.[*]>

На последней страничке мы изобразили в лицах одну парикмахерски-банкирскую операцию. Имена гг. Зингеров и Климов[*] мы упомянули потому, собственно, что подробный счет их стрижкам по части рассрочек был с точностью выведен в газетах одним из стригомых обывателей, а в сущности, какие имена ни поставьте — решительно все равно. Успех всякой банкирской конторы основан на уменье состричь с клиента побольше денежной шерстки, в благодарность за различные услуги гг. банкиров по части продаж, покупок, рассрочек и иных финансовых одолжений. Покойный Бабст говаривал нам на лекциях[*], что «кредит есть перевод денег из неумелых рук в умелые».

Банкирские конторы тоже основаны на кредите, а кому именно принадлежат умелые руки и кому неумелые — это уж вы разбирайте сами. Все банкирские операции стрижки и бритья клиентов производятся на законном основании, ибо еще и римские юристы говаривали: volenti non fit injuria[8], что в переводе на русский язык обозначает — сама себя раба бьет, коль нечисто жнет. Если вы желаете верить, что банкир устроит вам какую-нибудь рассрочку или куплю-продажу не для ради собственного прибытка, а ради ваших прекрасных глаз, то кто же вам мешает блаженно верить?.. Верьте и — подставляйте шерстку: вас остригут по всем правилам финансовой науки.

На наш век наивных людей хватит, говорят банкиры, и говорят совершенно справедливо.

Курские умники[*]

Оказывается, что курские соловьи умеют не только петь, но и мыслить… Вот вам факты. Местная губернская земская управа совместно с врачебным советом выработала план борьбы с холерою. План этот, по мнению ординарно мыслящих, в настоящее время необходим, курские же соловьи относительно его постановили на земском собрании следующее: «признать этот план несвоевременным и нецелесообразным». По их мнению, думать о борьбе с холерой нужно не теперь, а за полчаса до холеры. На том же собрании мудрецов решено было «купить побольше лекарств, потребных для лечения холеры», из чего явствует, что курским соловьям известны средства от холеры. Не мешало бы поэтому медицинским факультетам Европы послать в Курск делегатов для ознакомления с этими неведомыми средствами. Поехал бы уж кстати туда и Ферран, чтобы привить холеру местному филантропу П. С. Евдокимову, рискующему заразиться холерой в заведуемом им Нищенском Доме. Губернатор, посетив недавно этот дом «призрения бедных», нашел в нем грязь, сырость, разбитые окна и слой гниющей плесени, накопившейся в течение 11-ти лет. Тут же удалось увидеть и большую, заржавленную цепь, в которую курский филантроп заковывает нищих, страдающих падучей болезнью… Кстати: как поживает комиссия, председателем которой состоит этот «цепной» Евдокимов?

Холодной воды![*]

Обоянь славен не одними только невестами да заводчиком Мальцевым. К его достопримечательностям, удивляющим иностранца, следует отнести также и горячие головы, сидящие на плечах местных господ земцев. До чего горячи эти головы, видно из следующего горячечного дебоша, произведенного гг. земцами на одном экстренном заседании. Они в бреду и на основании «общих соображений» председателя г. Карамышева порешили: a) построить новую земскую аптеку за 15 000 руб. Если принять во внимание, что бюджет любой из наших уездных земских управ бледнеет перед жалованьем обер-кондуктора, то сумма эта не может показаться чрезмерной; b) принять ранее истечения срока земскую железную дорогу от арендатора г. Мальцева (sic). Каким чудом убыток, какой получал от этой дороги г. Мальцев, обратят земцы в прибыль, «общие соображения» г. Карамышева не говорят; c) построить две железнодорожные ветви (sic в квадрате!). Эти ветви предназначаются для пикников и крушений, так как в Обояни, кроме грузных лавочниц и старых подметок, другого груза не имеется; d) прорыть канал от Обояни до луны и e) построить на земский счет Вавилонскую башню. Не знаю, хватит ли у маленького уездного земства на все это денег, но думаю, что их хватило бы у него на одно очень важное сооружение, при котором не были бы мыслимы помянутые «общие соображения» и не понадобились бы перечисленные постройки, а именно: большой чан, наполненный холодной водой, с медными кранами… Подставить горячечную голову под кран и строительный пыл — как рукой…

Правильные действия[*]

И камышинцы идут в уровень с веком. Честь им и хвала. Местные гласные Губарев, Головастиков и Зазулин, посланные депутатами в Петербург ходатайствовать об элтонской железной дороге, израсходовали на дорогу тысячу девятьсот рублей. Когда в заседании думы спросили одного из них, на что именно потрачена такая прорва денег, вопрошаемый дал словесно такой счет: инженеру за мнение (?!) 500 р., ему же на угощение 50 руб. Далее из словесного счета выяснилось, что гг. депутаты жили в десятирублевом номере, столовались у Палкина[*]; от имени города глядели Цукки и ездили по Питеру не иначе как шестерней цугом. Конечно, установить таксу для разного рода командировок нельзя. Можно съездить за сто рублей, можно съездить и за миллион, предела же человеческому аппетиту не показано ни в законах, ни в природе. Надо благодарить еще гг. депутатов-эпикурейцев, что они проездили 1900 р., а не 190 000. Но нас не так интересуют такса и цифры, как чисто психологическая сторона дела: откуда у гг. Губарева, Головастикова и Зазулина, раньше питавшихся яйцами вкрутую и огуречным рассолом, живущих в шалашах и не знавших других «деликатесов», кроме поросенка с хреном и сапог со скрипом, мог вдруг явиться такой изысканный вкус по части Палкина и Цукки[*]? Дума порешила от депутации отчета не требовать и признала их действия правильными. Конечно, правильные! Разве не правильно урвать там, где можно урвать? Кстати?: кто это incognito инженер, взявший за свое мнение 500 руб.? Почаще бы этому душеньке мнения свои подавать…

Новое топливо[*]

В Киеве некий Эльперин, подрядчик по поставке дров в казенные и городские учреждения, желая идти «в уровень с веком» и не отставать от современников, совлек с себя ветхого человека и зажил современно, т. е. деньги у названных учреждений забрал, дров им не поставил и объявил себя несостоятельным. Летом, быть может, такой «шаг вперед» прошел бы и незамеченным, но зимою, когда истопники имеют нелепое обыкновение топить печи, имя Эльперина не могло остаться в неизвестности… Казенные городские учреждения заявили управе, что у них нет дров, а управа заявила, что за дровами следует обращаться к Эльперину, которому деньги уже заплачены… Поднялся гвалт… Но гвалтом комнат не согреешь… Покричали люди, пошумели и, помирившись с судьбой, стали топить печи бумагами… Загорелись отношения, заявления, донесения, расписки Эльперина в получении денег… Многие дамочки из патриотизма натащили своих дневников и любовных писем…

И стало тепло, потому что донесений было очень много.

Неунывающий город[*]

Есть на Руси город, который может заткнуть за пояс любого бонвивана, не имеющего ни гроша, но живущего с шиком. История его соблазнительна, а потому люди, страдающие манией жить на шерамыжку, пусть лучше не знакомятся с ней! Этот город: a) по уши должен; b) заложил всю свою землю в земельном банке в обеспечение займа; c) давно уже заложил в банках и ссудных кассах жен, детей, будки, тумбы и даже метлы, которыми метут полы в думе; d) продает с публичного торга имущества бедняков-домовладельцев, которые неисправно платят «городскую подать»; e) скоро сам будет продаваться с аукциона и уже вывесил на заставах вывески с роковыми словами: «продается с публичного торга!»; f) ходатайствует в Петербурге о сложении с него казенного долга, жалобно плача, что у него нет ни копейки в кармане и нет ни синицы в руке, ни журавля в небе, чтобы не только покрывать старые долги, но даже и платить думским сторожам жалованье… Не правда ли: ах, какая трогательная история! Можно думать, что обыватели с горя топятся, стреляются и посыпают пеплом главы. Но ничуть не бывало… Обыватели дивного города и в ус не дуют. Они задают балы, кутят, опиваются ликерами и парят в эмпиреях. Деньги у них не переводятся. Подите вы в думу и спросите:

— Нет ли у вас, господа, тысячонки?

— Ну, что там тысячонка, скажут вам. Берите больше!

И дадут. Кому угодно дадут. Запросит кенгуру из зверинца Винклера, и ей не откажут. Недавно городской голова попросил 1 500 руб. на покрытие расходов, понесенных им в прошлом году при переезде «со всем своим домом» из деревни в город. Ему дали… И еще дадут, если «весь свой дом» вздумает проехаться теперь из города в деревню… Смейтесь, — славцы! Речь идет о вашем смешном — славле.

В далекие края[*]

Несколько практических вопросов по адресу Екатеринбурго-Тюменской дороги:

1) Если ваша дорога выгодна в экономическом и географическом отношении, то не прямое оскорбление наносят экономии и географии возчики и отправители грузов, которые находят для себя почему-то более удобным довольствоваться старым способом передвижения и не иметь дела с дорогой?

2) Управляющий дорогою живет в Екатеринбурге, но почему его никто почти не знает и нигде не видит? В чем проявляется его деятельность?

3) Почему это товароотправители жалуются на затяжки и проволочки?

4) Почему до сих пор вокзалы не отделаны?

5) Почему названная дорога имеет выручки в десять раз меньше, чем другие?

Чем позже будут даны положительные ответы на эти вопросы, тем скорее милая дорога очутится «без никаких», т. е. и без груза, и без пассажиров.

К сведению москвичей[*]

Умные речи приятно и слушать. Москве бы почаще нужно было прислушиваться к тем «умственностям», которые то и дело выплывают наружу из недр белебеевских, нижегородских, самарских и прочих мозгов. Когда в нижегородской думе обсуждалось предложение Главного общества московских конно-железных дорог об устройстве в Нижнем конки на выгодных для города кондициях, то гласный Н. Башкиров (местная «образованность в своем составе») доказал, что конка «зловредна» и что в Москве она «скоро закроется». Оратору поверили и предложение общества с треском провалилось.

Конечно, нам москвичам нужно все это на ус мотать. Ездит у нас конка уже столько лет, и мы до сих пор не знаем, что она «зловредна» и «скоро закроется»!

Московские извозчики должны бы по-настоящему послать г. Башкирову благодарственный адрес, а московские ученые общества командировать от себя какого-нибудь ученого для изучения на месте необычайного захождения ума за разум.

Рыба безглазая[*]

Заседание ставропольской думы. Гг. гласным, чувствующим себя в особенно игривом настроении, докладывается копия постановления губернского по городским делам присутствия об отмене выборов по второму разряду избирателей. Гласные ведут оживленные «прения». Вдруг неожиданно, словно deus ex machina[9], на манер громовой стрелы, в воздухе проносится чей-то незнакомый голос… Все оглядываются и ушам не верят: заговорил человек, который в течение 8 лет не проронил на заседаниях ни одного слова, был подозреваем в глухонемоте и только изредка чревовещал: «Благодарить Петра Васильича!..» И вдруг этот человек заговорил! Слова его относились к секретарю.

— Почему ты не разъяснил, что выборы неправильны? Ты это должен был разъяснить!

— Кому это вы говорите? — спрашивает секретарь.

— Кому? Тебе!

— Я прошу вас не говорить мне ты!

— Я тебе буду говорить ты, потому ты нанятой и должен слушаться нас!

Каков чревовещатель? Говорят, антрепренер ставропольского летнего театра приобрел у думы этого «человека-рыбу» и выстроил специально для него особый акварий.

На обсерватории «Будильника»[*]

Утром 7-го августа в небесной синеве любителями сценического искусства дан был в пользу вдов-комет, упавших звезд и потухших планет чрезвычайный спектакль-монстр. Действующие лица: солнце, луна, астрономы, облака и почтеннейшая публика. Фабула пьесы заимствована из рассказов «Детского отдыха» и заключается в следующем: старая дева луна, разочарованная психопатка, злая на весь мир за свое одиночество, из зависти к популярному и всеми любимому солнцу, придумывает злодейский план «затмения»; в одно прекрасное утро она становится между солнцем и землей так ехидно, что последняя покрывается кромешной тьмой, но затмить истинный талант не так легко, как кажется: к великому своему стыду, луна видит, что она слишком мала и что, затмив солнце, она сама теряет свой свет, к тому же астрономы, занимающиеся на небе надзором за планетами, предугадав ее злодейский замысел, поднимают гвалт и сзывают всю публику, после чего уличенной и сконфуженной луне, конечно, остается только спрятаться за тучку. Таким образом, добродетель торжествует.

Облака, находящиеся в постоянной вражде с астрономами, изо всех сил старались придать скандалу семейный характер, они покрыли собою все небо, так что пьеса разыгралась «при закрытых дверях» и публика, выражаясь не астрономически, увидала кукиш с маслом.

В чем и подписуемся:

Астрономы «Будильника»

Бенифис Н.Н. Соловцова[*]

13-го января в Коршевском театре состоялся бенефис режиссера г. Соловцова. Бенефициант взял себе заглавную роль в известной пьесе Дюма «Кин, или Гений и беспутство». Конечно, нельзя сравнивать г. Соловцова с такими «специальными» Кинами-гигантами, как, например, Барнай (игравший эту роль, к слову сказать, в том же Коршевском театре), но все-таки бенефициант удовлетворительно справился со своей трудной задачей. Он выказал много чувства меры, умной сдержанности, а местами поднимался до искреннего увлечения. В общем (за исключением, может быть, вставной сцены из «Гамлета») получилась очень хорошо прочитанная роль. Остальные исполнители добросовестно помогали г. Соловцову и были вполне приличны, несмотря на непривычку к манерам и костюмам старинных герцогов и графов, которые весьма редко появляются на коршевской сцене. Бенефицианта встретили очень радушно и поднесли ему много подарков. Театр был переполнен.

Об Обществе русских драматических писателей[*]

Среди членов Общества драматических писателей, проживающих в Петербурге, заметно возбуждение, обычное перед общим собранием и выборами. Много говорят о выборах нового председателя на место скончавшегося С. А. Юрьева и о перенесении комитета Общества из Москвы в Петербург. Называют больше десятка кандидатов, старых и молодых; большинство остановилось на кандидате, намеченном Москвою, и который, по всей вероятности, будет избран. Это А. А. Майков, человек почтенный, вполне самостоятельный и достаточно послуживший Обществу в должности казначея.

Что же касается перенесения комитета из Москвы в Петербург, то, по слухам, этот вопрос, неизвестно кем поднятый, будет оставлен без рассмотрения. Администрация Общества должна иметь свое постоянное пребывание в Москве, Харькове, Тамбове или в другом каком-нибудь городе, занимающем центральное положение относительно большинства городов, но никак не в Петербурге, стоящем на окраине. Для драматических писателей и провинциальных театров, находящихся в постоянных сношениях с комитетом, положение Москвы как центрального пункта имеет большое практическое значение. Говорят, что лица, агитирующие за переселение, ссылаются на то, что в Петербурге находится цензура и Литературно-театральный комитет. Не понимаем, причем тут цензура и Комитет. Ведь администрация Общества ведается не с теми пьесами, которые поступают в цензуру, а с теми, которые уже идут на сценах театров. Не говорим уже о том, что Общество возникло в Москве, там расцвело и там оклиматилось. Петербург, пожалуй, внесет в него какие-нибудь новые течения и распорядки — на этот счет Петербург неумолим, а это едва ли желательно. В Москве больше театров, и около Москвы все города с театрами. Зачем же переносить Общество на окраину, удалять его от центра весьма естественного, практического и исторического?

Бенефис В.Н. Давыдова[*]

В эту пятницу бенефис В.Н. Давыдова. Он дает одно действие «Нахлебника» Тургенева, где он так хорош, комедию Мольера «Проделки Скапена» и пьеску Гнедича «Женя». Даровитый артист, пользующийся такою общею любовью публики, не был особенно счастлив в Петербурге и эмигрировал от нас на целые два года в Москву, в театр Корша. Эмигрантом он сделался невольно, и эта эмиграция его мотивирована хорошим чувством независимости в артисте. Она стоила ему и материальных лишений, и разлуки с семьей, и огромного напряжения сил, так как работы на частном театре было гораздо больше. После долгого перерыва это первый бенефисный праздник Давыдова, и любители русского драматического искусства все пожелают ему самого большого успеха, которого он стоит по своему выдающемуся таланту и по горячему отношению к русскому искусству.

Коллективное

Комары и мухи[*]

В одной французской хрестоматии для детей старшего возраста есть отдел рассказов из русской истории.

Между прочим, одна биография озаглавлена:

Jean IV, nommé Wassiliewitch pour sa cruauté (т. е. Иоанн IV, названный Васильевичем[*] за свою жестокость).

* * *

— Какого времени не имеют в виду гг. англичане, говоря: время — деньги?

— «Нового», разумеется.

* * *

Одна дама, проезжая по недавно проложенной железной дороге, заметила около сторожевой будки полдюжины ребятишек.

— Удивительно! — воскликнула она. — Дорога недавно проложена, а у сторожа уже шестеро детей.

* * *

Верх остроумия — подставить под удар другую щеку, когда одна уже получила оскорбление.

* * *

Верх наивности — думать, что если жене предоставить полную свободу, то она, соскучившись ею, вернется в ваши объятия.

* * *

Верх влюбчивости — влюбиться (о девушках речь) в козла только потому, что его борода напоминает бороду умершего жениха.

* * *

Верх веселости — лежа в гробе, подсмеиваться над «родственниками», ищущими завещания.

* * *

Некий юный филолог фразу: «Les vaches étaient négligées»[10]перевел через: «Коровы были декольте». Гм! Прогресс!.. Для коров, конечно.

* * *

В театре давалась «Русалка»[*]. Публика, между которой находился и А. С. Пушкин*, зевала. Пушкин не досидел до конца представления. Во время появления самой русалки на сцену он поднялся и сказал во всеуслышание:

Эта русалка

Суха, как палка,

Черна, как галка…

Как это жалко! — и вышел из театра.

* Пушкин Александр Сергеевич — поэт, который помер уже для благодушного обывателя. — Прим. ред.

О подписке на иллюстрированный литературный художественный и юмористический журнал «Зритель» на 1882 год[*]

Лесоводство, скотоводство, рыболовство, чума в Месопотамии, политическая экономия, собрание парламента в Каире — не входят в программу нашего журнала. Семь древних мудрецов, Архимед, Платон[*] и «быстрые разумом Невтоны»[*] — не наши сотрудники. Серебро и золото не входят в число красок[*], которыми мы раскрашиваем наши рисунки. Даем заранее честное и благородное слово, что мы не откроем ни одной Америки и не будем иметь ни малейшего влияния на умы Европы…

Мы будем смеяться и плакать по следующей программе.

1. Оригинальные и переводные романы, повести, рассказы, сцены, стихотворения, бытовые очерки из жизни народов, описания выдающихся исторических моментов и достопримечательных местностей, биографии выдающихся деятелей.

2. Известия и обозрения искусств: театра, музыки, живописи и проч. с критической в нужных случаях оценкой.

3. Обозрение русских и иностранных книг и периодических изданий.

4. Фельетон и хроника общественной жизни.

5. Смесь.

6. Иллюстрация рисунками текста журнала и рисунки юмористического содержания.

7. Карикатуры.

8. Почтовый ящик.

9. Объявления и рекламы.

В издании нашем примут участие: в литературном отделе — В. Н. Андреев-Бурлак, Антаев (псевдоним), В. П. Буренин, И. Вязмитин (псевдоним), Л. И. Гуляев, Герсон, А. М. Дмитриев, А. Единицын (псевдоним), Измайлов (Икс), Киевский (псевдоним), В. А. Крылов, Н. П. Киреев, А. В. Круглов, Д. Д. Минаев, И. И. Мясницкий, А. Ф. Моод, Вас. И. Немирович-Данченко, П. М. Невежин, Н. П. Орлов, Л. И. Пальмин, А. С. Размадзе, Сергей Атава, М. П. Садовский, Н. С. Стружкин, Д. И. Саргин, Г. А. Хрущов-Сокольников, Антоша Ч. (псевдоним), Шайтан (псевдоним), М. Г. Ярон и многие другие; в художественном — Н. А. Богданов, А. И. Лебедев, В. Г. Перов, Н. Е. Рачков, К. А. Трутовский, Я. П. Турлыгин, Н. П. Чехов и многие другие.

«Зритель» выйдет в 1882 году сто раз. Два раза в неделю ваша горничная будет отворять дверь почтальону и получать от него наш журнал. Между прочим, рисунков раскрашенных и не раскрашенных, карикатур, портретов и проч., помимо мелких иллюстраций, мы дадим в будущем году более трехсот. Текста тоже очень много: годовое издание будет состоять приблизительно из 1000 страниц большого формата, в 2 и 3 столбца самой убористой печати, что составит в итоге более 2500 столбцов.

И кроме того…

Следуя моде, мы тоже дадим премию. Мы дешево ценим олеографии, а потому и не дадим их. Каждый годовой подписчик получит в премию роман[*] (известного польского писателя) Крашевского «Король и Бондаривна» (в переводе, конечно), иллюстрированный художником г. Богатовым, стоящий в отдельной продаже 2 р. Премия изготовлена и будет разослана нами вместе с первым номером.

Мы возьмем с каждого подписчика:

С доставкой и пересылкой.

За год только 8 р.

За полгода 5 р.

За 3 месяца 3 р.

Без доставки и пересылки.

За год не более 7 р.

За полгода 4 р. 50 к.

За 3 месяца 2 р. 75 к.

Подписка принимается: в Москве: в конторе Редакции, на Страстном бульваре в доме гр. Мусина-Пушкина; в писчебумажном магазине Д. Н. Попова у Иверских ворот, в здании Присутственных мест; в книжных магазинах Д. И. Преснова, Кольчугина, Центральном и магазине «Нового времени» — на Никольской улице; в книжном магазине Васильева на Страстном бульваре; в магазинах: книжном Мамонтова и картинном Дациаро на Кузнецком мосту.

Иногородные благоволят адресоваться непосредственно в контору Редакции в Москве.

Редактор-издатель В. В. Давыдов.

О подписке на иллюстрированный литературный, художественный и юмористический журнал «Зритель» на 1883 г[*]

Лесоводство, скотоводство, рыболовство, чума в Месопотамии, политическая экономия, собрание парламента в Каире — не входят в программу нашего журнала. Семь древних мудрецов, Архимед, Платон и «быстрые разумом Невтоны» — не наши сотрудники. Серебро и золото не входят в число красок, которыми мы раскрашиваем наши рисунки. Даем заранее честное и благородное слово, что мы не откроем ни одной Америки и не будем иметь ни малейшего влияния на умы Европы…

Мы будем смеяться и плакать по следующей программе. 1. Оригинальные и переводные романы, повести, рассказы, сцены, стихотворения, бытовые очерки из жизни народов, описания выдающихся исторических моментов и достопримечательных местностей, биографии выдающихся деятелей. 3. Обозрение русских и иностранных книг и периодических изданий. 4. Фельетон и хроника общественной жизни. 5. Смесь. 6. Иллюстрация рисунками текста журнала и рисунки юмористического содержания. 2. Известия и обозрения искусств: театра, музыки, живописи и проч. с критической в нужных случаях оценкой. 7. Карикатуры. 8. Почтовый ящик. 9. Объявления и рекламы.

«Зритель» выйдет в 1883 году сто раз. Два раза в неделю ваша горничная будет отворять дверь почтальону и получать от него наш журнал. Между прочим рисунков раскрашенных и не раскрашенных, карикатур, портретов и проч., помимо мелких иллюстраций, мы дадим в будущем году более ТРЕХСОТ. Текста тоже очень много: годовое издание будет состоять приблизительно из 1000 страниц большого формата, в 2 и в 3 столбца самой убористой печати, что составит в итоге более 2500 столбцов.

И кроме того…

Следуя моде, мы тоже дадим премию. Мы дешево ценим олеографии, а потому и не дадим их. Каждый годовой подписчик получит в премию Иллюстрированный Календарь-Альманах[*], который будет разослан в октябре будущего 1883 года.

Мы возьмем с каждого подписчика:

С доставкой и пересылкой.

За год только 8 р.

За полгода 5 р.

За 3 месяца 3 р.

Без доставки и пересылки.

За год не более 7 р.

За полгода 4 р. 50 к.

За 3 месяца 2 р. 75 к.

Подписка принимается: в Москве: в конторе Редакции, на Тверском бульваре, в доме Фальковской и магазине «Нового времени» — на Никольской.

Иногородние благоволят адресоваться непосредственно в контору Редакции в Москве.

Редактор-издатель В. В. Давыдов.

Открыта подписка на 1883 год. «Зритель». Журнал иллюстрированный литературный, художественный и юмористический в 1883 г[*]

После почти годового перерыва издания мы решились возобновить журнал с 1 января 1883 года по той же программе и в том же объеме, в котором он выходил в 1881 году. Приостановили мы выход журнала «Зритель» по причинам, о которых распространяться считаем излишним, на независящие обстоятельства, как это делали и делают многие, не жаловались, а употребили все силы к устранению этих причин и цели своей добились. Все обстоятельства, необходимые для обеспеченного существования журнала, нами созданы, находятся в наличности, поставлены на прочные основания, и с божьею помощью, с энергическим личным трудом, с сочувствием публики мы опять смело выступаем на старый путь борьбы с неправдой и апатией. В апатии мы видим источник всякой дряни, разъедающей общество, причину поголовного раскисания, которое следует разгонять веселым и здоровым смехом, живою шуткою, сатирой безобидной, бодрящим юмором. Мы задались целью издавать такой именно журнал. Что же касается до тех, о которых сказал один из наших лучших поэтов, —

А еще, государь[*], —

Чего не было встарь, —

И такие меж нас попадаются,

Что лечением всяким гнушаются.

Они звона не терпят гуслярного,

Подавай им товара базарного…

— то до этих людей нам дела нет; мы не дадим товара базарного… на нашем литературном рынке его развелось слишком много.

Мы вполне сознаем трудность принимаемой на себя задачи, трудность, созданную независящими обстоятельствами, но не теми, на которые так настойчиво напирают невыжившие органы печати, а иными, более прискорбными, заключающимися в понижении литературного уровня и в падении вкуса читающей публики, «опоенной злыми отравами[*]». На вопрос о том, возможно ли существование журнала при таких условиях, ответит будущее, решит общество всенародным голосованием — подпискою.

Остается еще один очень важный пункт в журнальном договоре редакции с публикой, пункт любопытный: о премиях и даровых приложениях (за подписные деньги, впрочем). Обещания премий доходили до того, что некий журнал обещал давать подписчикам, по их выбору, или каменный дом, или церковные ризы!.. Каменный дом нам себе нужен, шитьем облачений мы не занимаемся, олеографий не заказываем, ни фотогравюр, ни хромолитографий с декольтированных до колен женщин не делаем, с г. Э. Золя никаких сношений не имеем[*] и будем, не жалея средств и труда, тщательно издавать наш журнал, не выгадывая из подписной цены на не нужный никому, якобы даровой хлам.

Это наша программа задушевная, а вот программа официальная:

1. Оригинальные и переводные романы, повести, рассказы, сцены, стихотворения, бытовые очерки из жизни народов, описания выдающихся исторических моментов и достопримечательных местностей, биографии выдающихся деятелей.

2. Известия и обозрения искусств: театра, музыки, живописи и проч. с критической в нужных случаях оценкой.

3. Обозрение русских и иностранных книг и периодических изданий.

4. Фельетон и хроника общественной жизни.

5. Смесь.

6. Иллюстрации рисунками текста журнала и рисунки юмористического содержания.

7. Карикатуры.

8. Почтовый ящик.

9. Объявления.

«Зритель» будет выходить два раза в неделю[*] в размере от одного до полутора листов в каждом нумере, всего в течение года сто нумеров, или 1000 страниц большого формата в два или в три столбца каждая. В тексте журнала будет помещено до 2000 рисунков общественной жизни, карикатур, портретов и иллюстраций к рассказам. Все рисунки будут исполнены способами, принятыми лучшими заграничными изданиями этого рода, т. е. фототипией и цинкографией, чем вполне обеспечивается изящество изданий.

Подписная цена.

С доставкой и пересылкой.

За год 8 р.

За полгода 5 р.

За 3 месяца 3 р.

Без доставки и пересылки.

За год 7 р.

За полгода 4 р. 50 к.

За 3 месяца 2 р. 75 к.

Подписка принимается:

В Москве: в конторе Редакции, на Тверском бульваре, в доме Фальковской и в книжном магазине Васильева, на Страстном бульваре, дом графа Мусина-Пушкина.

Иногородные благоволят адресоваться непосредственно в контору Редакции в Москве.

Редактор-издатель В. Давыдов.

Объявление о выходе в свет сборника «Сказки Мельпомены»[*]

Вышла в свет и поступила в продажу новая книжка: «Сказки Мельпомены». Шесть рассказов из жизни артистов и артисток А. Чехонте. Цена 60 к., с пересылкой 75 к. Книгопродавцам обычная уступка. Склад издания: Москва, Петровка, типография А. А. Левенсон. Иногородние могут адресоваться в редакцию «Новостей дня».

Последнее прости[*]

(Е.И. Ю***й)

Как дым мечтательной сигары,

Носилась ты в моих мечтах,

Неся с собой любви удары

С улыбкой пламенной в устах.

Но я — увы! — погиб уж для мечтаний,

Тебя любя, я веру потерял…

И средь моих мечтательных скитаний

Я изнывал и угасал!..

Прости меня… Зачем тревожить

Заснувшего в гробу навеки мертвеца?

Иди вперед! Не унывай! Быть может,

Найдешь другого… подлеца!!

Известный

Москва, 1883 года. 2 ноября. Полночь.

«Прости меня, мой ангел белоснежный…»

Прости меня, мой ангел белоснежный,[*]

Подруга дней моих и идеал мой нежный,

Что я, забыв любовь, стремглав туда бросаюсь,

Где смерти пасть… О, ужасаюсь!

В могильный склеп с груди горячей,

Убитый, раненый, лежачий,

Стремглав я падаю… Не плачь, прости,

Все птицы будут петь и розаны цвести

Над свежевырытой могилой,

Куда меня злой рок стремглав опустит.

Тогда поймешь, как я страдал,

Как я любил свой идеал…

Над ней стремглав взойдет моя идея

Во образе цветов, ландышей, роз приятных;

Тогда по повеленью таинств непонятных

Из гроба буду я вставать стремглав ночами

И, отравясь цветов благоуханьем,

Как чудной девицы лобзаньем,

Уйду обратно в гроб стремглав с прослезненными глазами…

Специальная почта[*]

(Вопросы, ответы и советы)

Москва

Бр. Вернерам. — Вы пишете, что издавать журнал гораздо труднее[*], чем носить жилетки с лошадями и английские штаны с искрами. Совершенно справедливо.

Актеру и стихотворцу Форкатти[*]. — Когда же, наконец, вы с Коршем судиться будете?

И еще юбилей[*]

Оратор. Милостивые государи и милостивые государыни! Поднимите бокалы за нашего доброго юбиляра, всеми уважаемого Ивана Ивановича Иванова! Юбилей его состоит в том, что Иван Иванович в течение только нынешнего года присутствовал уже на праздновании ста юбилеев!!

Луна (обиженно). Что же это они? Юбилей какого-то Ивана Ивановича празднуют, а о моем юбилее и позабыли!.. Кажется, я от сотворения мира 7392 года существую!

Пестрые сказки[*]

1

Мысли и отрывки

«Мамаша» играет огромную роль в жизни женщины:

Семи лет девочка угрожает обидевшему ее мальчику Ване: «Я мамаше скажу!»

Семнадцати лет девушка говорит бородатому, но неосторожному Ивану Ивановичу: «Поговорите с мамашей!..»

Двадцати лет женщина говорит своему мужу (рабу Иоанну): «Я к мамаше уйду!»

* * *

Один профессор, возвратясь домой, произнес следующий монолог:

— Гм… Два опрокинутых стула… на полу осколки вазы… зеркало разбито… в кухне плачет в свой передник Матрена… а моя жена не здоровается со мной, уселась перед окном и глядит куда-то вдаль… Гм… Если совокупность всего этого взять за посылку и сделать логический вывод… (глубокомысленно размышляет две минуты)…то, кажется, можно почти безошибочно прийти к заключению… (размышляет еще две минуты, потом, обращаясь к жене): Анюта! Кажется, почти наверное я могу утверждать, что перед моим приходом ты немножко рассердилась…

* * *

Поцелуй изобретен в глубокой древности одною хитрой и умной женщиной, которая целовала своего мужа всякий раз, когда он поздно ночью возвращался домой, — с целью узнать: не выпил ли?

* * *

Баня — это место, где царствуют свобода, равенство и братство.

* * *

Новое правило для играющих в винт:

«Языком болтай, рукам воли не давай».

* * *

Зеркало одинаково необходимо и женщине и мужчине, с тою однако разницею, что женщина смотрится в зеркало ежедневно, а мужчина — преимущественно с похмелья.

* * *

Женщины — большие рукодельницы! Они не только мастерски владеют иголкой, но также отлично умеют подпускать шпильки!

* * *

В десятой заповеди женщина поставлена рядом с волом, ослом и рабом, потому что в жизни ей приходится иметь дело только с этими животными: вол ее кормит, осла она надувает, раб же считает себя ее господином.

* * *

В каждом запутанном уголовном деле прежде всего — «ищи женщину».

В каждом запутанном гражданском деле — ищи адвоката.

* * *

Три задачи для взрослых детей:

Доктор Захарьин берет за визит сто рублей. Смерть за визит берет жизнь. Жизнь же, по Суворову, — копейка. Спрашивается, во сколько раз Захарьин берет дороже смерти?

Письмоводитель врачебной управы получал в год 900 руб. Из них проживал он ежегодно 850 руб. Спрашивается, сколько лет прожил письмоводитель, если после его смерти осталось 123 000 руб.

Московские адвокаты берут за развод обыкновенно 4000 руб. Из четырех две тысячи они оставляют себе. Куда деваются остальные 2000?

2

Театральный разъезд

Чиновник финансов. Что же это вы Давыдова отпускаете?

Чиновник театральный. А что с ним поделаешь? Как за сыном ухаживали.

Чиновник финансов. Будто? Газеты не то говорили.

Чиновник театральный. Ах, эти газеты! Что им за дело? Им надо бы запретить писать о театральной администрации — вот и все… Пусть о пьесах пишут…

Чиновник финансов. Ишь чего захотели! Почему же это вам такую привилегию? Нашего министра вон как щелкают, а у вас начальника департамента и секретаря не тронь. Мы тогда все в театральное ведомство захотим поступить, потому что это очень приятно, когда о тебе никто пикнуть не смеет. Полная воля.

Чиновник театральный. Да, наше ведомство особое. Ведь вот же не пишут о нашем конюшенном управлении.

Чиновник финансов. Так чего же вам? Чтоб избавиться от печати, переходите в конюшенное ведомство…

Чиновник театральный (укоризненно смотрит и закуривает папироску). А погода, кажется, поправляется… (Уходят.)

Мысли и отрывки

«Volapüc», всемирный язык, — вовсе не новость для женщин. Они уже давно выдумали «всемирный язык», на котором одинаково свободно могут объясняться: француженка — с русским, итальянка — с немцем и шведка — с французом, а именно: женщины умеют говорить глазами.

Примечание. Хотя «язык глаз» очень древний язык, однако в классических гимназиях он не преподается.

* * *

Некий кулак, открыв в деревне кабак, сказал:

Я памятник себе воздвиг нерукотворный,

К нему не зарастет народная тропа.

* * *

Отрывок из письма женатого господина к другу:

«…Стояло прелестное весеннее утро. Все в природе улыбалось: даже моя теща…»

* * *

Луна служит по министерству народного просвещения.

* * *

Немецкий принц посетил проездом маленький городок и присутствовал на спектакле в местном театре, занимая среднюю ложу. Антрепренер, желая угодить принцу, распорядился расположить зрителей так, что лысые головы господ, сидевших в партере перед ложей принца, составили из себя его вензель.

* * *

Чем дальше в казенный лес… тем меньше дров.

* * *

России нечего бояться за недостаток топлива: в случае оскудения дров и каменного угля можно будет еще долгое время пробиваться канцелярскими архивами.

* * *

Известно, что в мае маются. Отметим одну подробность, на которую, кажется, еще не было обращено внимания. В мае очень маются учителя женских учебных заведений, у которых сердце есть. Май — время нежных чувств, и тот же май — время экзаменов. Суровый долг педагога и грозного экзаменатора, с одной стороны, и розовый ротик, синие, карие, допустим, даже серо-зеленые глазки — с другой. Педагог, подчиняясь влечению сердца, хотел бы предложить экзаменующейся розу и, обняв за талию, унестись вальсом в небеса или, по крайней мере, на цветущие поля, а он должен сделать строгие глаза и свирепо спрашивать: «А скажите нам, г-жа Иванова, что вы знаете о походах Артаксеркса». Тяжелые моменты бывают в жизни педагога женских учебных заведений.

И учащиеся девы маются. И учащиеся юноши маются. Недаром кто-то сказал, что в мае все зеленеет: даже гимназисты и гимназистки. Вообще так и надо заметить насчет гимназиста: если он сделался совсем зелен, значит, он созрел в науке и может получить аттестат зрелости. С другими фруктами бывает иначе.

Нынешний май дебютирует очень эффектно: выставкой роз в Адмиралтействе. Выставку роз прекрасно было бы соединить с выставкой хорошеньких женщин. Когда-нибудь и до этого додумаются, на радость женскому вопросу.

Исторические каламбуры

В свое время довольно известный литератор, но довольно бесталанный, написавший много стихов и исторических драм, барон Розен свидетельствует («Сын Отеч.», 1847, № 6), что Пушкин говаривал:

— Public a du bon sens, mais en fait du goût a fait souvent[11] — ни гугу!

* * *

А. И. Кошелев, известный сначала как откупщик и землевладелец, потом как славянофил, а в конце жизни как западник, так сострил однажды, в письме к А. Н. Попову («Рус. Арх.», 1886, № 3), на счет западников:

«Вы не можете себе вообразить все козни западников: уж действительно западники, т. е. так и расставляют западни».

Устав Грибоедовской премии при Обществе русских драматических писателей и оперных композиторов[*]

1. Общество русских драматических писателей и оперных композиторов, с целью поощрения драматической литературы, учреждает в память Александра Сергеевича Грибоедова денежную премию, с присвоением ей наименования «Грибоедовской».

2. Собранные с этою целью чрез добровольные пожертвования деньги составляют неприкосновенный капитал, который хранится в процентных бумагах в одном из Государственных кредитных учреждений. Могущие впредь поступать на тот же предмет пожертвования приобщаются к капиталу.

<3.> Счет капиталу и процентам ведется казначеем Общества, с отчетностью пред комитетом Общества. Проценты с этого капитала назначаются на ежегодную премию, за вычетом из них необходимых по премии расходов, по определению комитета Общества.

<4.> Премия выдается ежегодно за лучшее оригинальное драматическое произведение на русском языке, не менее как в 3-х актах, появившееся на императорских московских и петербургских театрах или на сценах частных столичных театров (кроме клубных), в период времени от 1 сентября одного года до 1 сентября другого года.

<5.> Всякие переделки чужих произведений и заимствования из драматических сочинений к премии не допускаются. Комитет ведет список всем драматическим произведениям, которые подходят под условия § 4.

<6.> Авторы, не пожелавшие представить свои произведения на соискание премии, подают об этом письменное заявление комитету не позднее 1-го октября. Комитет исключает эти произведения из упомянутого списка и доводит об этом до сведения очередного общего собрания. Экземпляры подлежащих суждению драматических писателей, в случае надобности, приобретаются комитетом на счет процентов с капитала Грибоедовской премии.

7. Для оценки появившихся в упомянутый в § 4 годовой период времени оригинальных драматических произведений и для присуждения Грибоедовской премии лучшему из них Общество русских драматических писателей и оперных композиторов избирает в общем очередном собрании своем ежегодно трех судей и трех к ним кандидатов из известных литераторов и артистов императорских театров, не состоящих в числе членов этого Общества. Примечание. В составе судей участвует не более одного артиста.

8. Судьи избираются из числа лиц, проживающих или в Петербурге или в Москве, причем полный состав судей и кандидатов к ним всякий раз образуется из лиц, живущих в одном и том же городе.

<9.> По выборе судей комитет Общества немедленно извещает их о том и по получении их согласия доставляет им экземпляры всех драматических произведений, подходящих под условия § 4.

10. По рассмотрении представленных драматических произведений судьи собираются в заседание для окончательного обсуждения, какое из них заслуживает премии.

<11.> Решение свое они излагают в протоколе, который, за их общей подписью, препровождается ими не позднее 15-го января в комитет Общества русских драматических писателей.

<12.> Если в заседании судей каждый признает отдельное драматическое произведение заслуживающим премии, то премия не выдается, а причисляется к капиталу.

13. Судьи могут не признать ни одного из представленных драматических произведений заслуживающим премии, которая в этом случае также причисляется к капиталу.

14. Премия выдается комитетом Общества автору 30-го января, в день кончины А. С. Грибоедова.

15. Лицо, принимавшее на себя обязанности судьи не менее трех раз, получает установленный общим собранием Общества русских драматических писателей и оперных композиторов медальон Общества, для ношения в виде брелока, стоимость которого покрывается из процентов с капитала Грибоедовской премии.

Примечание. В случае выдачи медальонов одновременно двум или трем лицам, только один медальон изготовляется на проценты с премии, а расход на остальные относится на суммы Общества.

Из-под Москвы[*]

Из Подольского уезда Московской губернии нам сообщают, что в субботу 1-го августа в Кузьминской лечебнице московского губернского земства кружок товарищей-врачей праздновал пятнадцатилетие земской службы заведующего лечебницей врача Н. И. Невского.

Отказ от участия в газете «Крымский курьер»[*]

Мы, нижеподписавшиеся, доводим до сведения читателей, что с сегодняшнего дня мы не принимаем участия в газете «Крымский курьер».

А. Бесчинский, заведующий редакцией.

М. Копотилов, секретарь редакции.

С. Елпатьевский.

В. Келлер.

П. Розанов.

Ант. Чехов.

Воззвание Ялтинского попечительства о нуждающихся приезжих больных[*]

Около 5 лет назад при Ялтинском благотворительном обществе образовался особый отдел, имеющий самостоятельную кассу, — Попечительство о нуждающихся приезжих больных. Оно заботится о приезжающих в Ялту недостаточных больных, отыскивает им помещения, дешевый или бесплатный стол, занятия, устраивает бесплатную медицинскую помощь, выдает денежные единовременные и ежемесячные пособия, вообще принимает участие в удовлетворении многообразных нужд одинокого, заброшенного в чужую сторону больного человека, который так нуждается в участии.

Количество таких нуждающихся больных год от году увеличивается — в особенности больных, ищущих спасения в теплом климате, в чистом воздухе Южного берега Крыма от того, воистину, бича человечества, который называется чахоткой. Едут в начальном периоде чахотки еще бодрые люди, надеющиеся найти в Ялте заработок и жить своим трудом; едут в Ялту тяжелые больные, видящие в Ялте последнюю надежду; едут со всех концов России люди всех званий, профессий.

Заработок не всегда находится; обострение процесса, случайные заболевания часто прерывают занятия, тяжелые больные два-три месяца не поправляются, и малый запас средств быстро истощается, — в конце концов, рано или поздно, те и другие обращаются к помощи Попечительства.

Средства Попечительства слагаются только из пожертвований.

К сожалению, поступления пожертвований не идут параллельно с ростом нужды, с все увеличивающимся количеством приезжающих в Ялту недостаточных больных. Ялтинское Попечительство о нуждающихся приезжих больных напрягает все усилия, но ему становится не под силу справиться с тяжелым бременем все растущей общерусской нужды болеющих людей.

Глубоко веря в доброту и отзывчивость русских людей, полагая, что устройство в Ялте нуждающихся приезжих больных не исключительно ялтинское, а всероссийское дело, дело всей той России, которая посылает своих больных на Южный берег Крыма, мы обращаемся ко всем добрым людям с просьбой прийти к нам на помощь своими пожертвованиями в благом деле устройства больного человека, для которого возможность прожить известное время на Южном берегу Крыма — вопрос жизни и смерти.

Попечители А. Я. Бесчинский С. П. Бонье С. Ф. Ветютнева С. Я. Елпатьевский М. Ф. Ставраки А. П. Чехов

Воззвание Ялтинского благотворительного общества[*]

Ялтинское Благотворительное общество приступает к постройке пансиона «Яузлар» для нуждающихся приезжих больных туберкулезом во всех стадиях его развития и обращается к вам с просьбой о помощи и содействии.

Устройство именно такого пансиона, в который принимались бы туберкулезные больные без различия тяжести их заболевания, чрезвычайно важно в Ялте, — оно необходимо, неизбежно, этого требуют условия ялтинской жизни, характер приезжающих в Ялту больных.

Ялтинское Благотворительное общество давно выделило из круга своих многообразных занятий особый отдел (с отдельной кассой) — «Попечительство о нуждающихся приезжих больных». Деятельность этого отдела все росла и расширялась параллельно с увеличением количества приезжающих в Ялту страждущих людей, — не считая многообразных услуг, оказываемых Попечительством больным — приискание дешевых комнат, стола, молока, предоставление бесплатной медицинской помощи и удешевленных лекарств, приискание уроков, занятий — одна выдача денежных пособий достигла в 1902 г. огромной для маленькой Ялты суммы — свыше 5000 рублей.

С расширением деятельности Попечительства все более и более выяснялась самая острая и тяжкая, наиболее трудно удовлетворимая нужда приезжих больных — устройство тяжелых больных, лихорадящих, слабых, лежачих больных. Их не принимают в официальные санатории, их боятся другие больные, и потому их избегают пускать к себе содержатели гостиниц, пансионов и меблированных комнат. Обычная помощь Попечительства и выдача денежных пособий не устраивают таких больных — им необходимы сестра милосердия, постоянный медицинский надзор, специальный уход, приспособленная обстановка.

Нам могут сказать — зачем посылают таких больных, зачем едут они? Стоит ли тратить деньги на мертвых людей и не производительнее ли оказывать поддержку живым, способным жить, — тем подающим надежду на выздоровление, которых принимают в официальные санатории?

Подающий надежду на выздоровление! Мы, ялтинские люди, знаем, как трудно это определить. Приехавший с невысокой температурой, с небольшими изменениями в легких, случается, сгорает в 3–4 месяца, с другой стороны — лежачий туберкулезный больной с высокой температурой и большим поражением легких не значит безнадежный больной. Ялтинское Благотворительное общество имеет в своем числе много членов, приехавших в Ялту в тяжелом положении, а теперь деятельных работников в Обществе и Попечительстве. Устроители «Яузлара» с чувством гордости и радости могут указать немало больных, поступивших в него, по мнению врачей, почти безнадежными, а теперь поправившихся и сделавшихся работоспособными.

И они все равно поедут тяжелобольные, поедут с последней надеждой в сердце, наперекор советам врачей и родных, если бы даже у них и хватило жестокости сказать: «Ты скоро умрешь в Ялте!»

Мы, местные люди, не можем проходить равнодушно мимо горя и страданий приезжающих в Ялту тяжелобольных, мы должны устроить пансион, санаторию, убежище, — назовите, как хотите, — где могли бы находить приют, хорошее помещение, постоянный медицинский надзор, правильно организованный уход туберкулезные больные, подающие большие и малые надежды на выздоровление, и мы зовем на помощь всех, кто понимает ужас одиночества и заброшенности на чужой стороне больного человека, кто желает и может помочь приютить и устроить в Ялте близкого, — больного, одинокого, измученного.

Благодаря пожертвованиям мы успели купить землю свыше десятины в прекрасной местности на окраине Ялты за 16 000 рублей, приблизительно столько же осталось у нас на постройку; но этого слишком мало для того обширного и вполне приспособленного здания, которое мы хотим строить.

Пожертвования принимаются по такому адресу: Ялта. В Правление ялтинского Благотворительного общества на постройку «Яузлара». Пожертвования могут быть двух родов: 1-ое, на постройку здания вообще — пожертвования принимаются в любом размере. 2-ое, на постройку комнаты имени жертвователя — 2000 рублей.

Три года назад, именно ввиду этих соображений, ялтинское Попечительство о приезжих больных устроило пансион «Яузлар» на 20 человек. За 40 рублей для занимающих комнату вдвоем и за 50 руб. для занимающих одиночные комнаты больные получают полный пансион, имеют доктора, фельдшерицу (живущую в «Яузларе»), специальный уход, — всё, кроме стирки крахмального белья и лекарств, т. е. то, чего они не могут получить в Ялте за гораздо большую цену.

Трехлетний опыт доказал, с одной стороны, всю тяжкую и острую нужду в таком пансионе — на что всегда имеются кандидаты, ждущие очереди поступить в «Яузлар», — а с другой стороны, все несовершенства его, вытекающие из нашей бедности и в особенности из неудобства помещения пансиона в частном, не приспособленном для этой цели доме.

М.г.! Деятельность ялтинского Попечительства о нуждающихся приезжих больных могла возникнуть и так расшириться только благодаря отзывчивости добрых сердец русских людей, — продолжать это дело, расширить и улучшить его, построить собственный дом для пансиона «Яузлар» на 45–50 больных, хорошо обставленный, специально приспособленный, — мы можем только при поддержке и помощи тех, кто сочувствует нашему делу и пожелает помочь нам. Не нам, маленькой кучке ялтинских людей, удовлетворить огромную нужду едущих к нам со всех концов России больных людей, нам одним не под силу выстроить «Яузлар» в 70–80 тысяч рублей.

А между тем строить нужно, необходимо. Тяжелобольные всё едут к нам, едут со всех концов России, из Архангельска, из глухих мест Сибири, они затрачивают последние крохи, им собирают на дорогу товарищи, друзья, субсидируют учебные заведения и учреждения, где они учатся или служат, приезжают в Ялту, как в последнюю инстанцию, где решается для них вопрос о жизни и смерти, — приезжают жалкие, одинокие, измученные, иногда только затем, чтобы через неделю, через месяц лечь на чужое ялтинское кладбище.

Комитет по постройке «Яузлара».

Председатель Комитета Б. П. Ножников.

Члены А. П. Чехов

А. Я. Бесчинский

Л. П. Княжевич

И. Н. Альтшуллер

М. Ф. Ставраки

П. А. Тамбурер

О. А. Снеткова

Секретарь П. П. Розанов.

Редактированное

М.П. Чехова. Какие следы остались после Петра Великого, Карла XII, Кочубея и Искры, Мазепы и Марии[*]

С лишком сто лет прошло с тех пор, когда происходили события, описанные Пушкиным в его прелестной поэме «Полтава». Места описанных им действий группируются вокруг Полтавы, а потому и следы, оставшиеся после героев поэмы, нужно искать около Полтавы. Памятником победы Петра Великого над К<арлом> XII служит сама Полтава.

Памятником Петра Великого служат те его великие преобразования, плодами которых пользуется теперь Русская земля.

В Бендерах можно видеть три сени, углубленные в землю, и поросшие мохом ступени: место, где Карл XII[12] мужественно отражал натиск Турок. Мазепа не забыт только как изменник отечества. Церковь, проклиная его, долго напоминала людям об этом изменнике.

Об Искре и Кочубее говорит нам могила их, приютившаяся в ограде в одной из украинских церквей. О Марии, променявшей из честолюбия своих родителей на Мазепу, никто не помнит и никто о ней не говорит; только изредка иногда украинский певец, воспевая старину, напоминает молодым козочкам об этой преступнице.

Марья Глупцова.

Е.М. Шаврова. Софка[*]

(Кисловодская идиллия)

Она сид[ела]ит [на снятом с лошади] на траве, на мужском седле и [капризно] покачива[лась]ется на нем. Тоненькая, узенькая, стройная, с волос[ы]ами [непокорной гривкой], лезу[т]щими на глаза, [выбились за ушами, щеки пылают, глаза] с пылающими щеками, с глазами, которые щурятся и блестят, — [и вся она,] в своей строгой черной амазонке, [кажется не то] похожа она и на переодет[ым]ого мальчик[ом]а [не то какой-то странной, необыкновенно узенькой,] и на фантастическ[ой]ую женщин[ой]у.

— Я устала говорить! — кричит она. — Князь, дайте мне пить!

— Софка! — слышится окрик.

Но она не обращает внимания.

— Князь, — повторяет она еще громче, — князь!

Кругом в различных, более или менее живописных позах расположились друзья и знакомые ее матери.

Правда, многих она знает не больше недели, иные познакомились только сегодня перед поездкой. Но это ничего не значит; на водах так скоро знакомятся! [А бойкость всегда нравится и привлекательна. Это Софка хорошо знает.]

Лежат на траве, прислонившись к седлам и на разостланных бурках.

Несколько военных, есть актер, два помещика, доктор на отдыхе и, наконец, люди неопределенных профессий, живущ[их]ие «своим капиталом», которых на водах всегда много.

Эти все больше наряжены горцами.

Софке все равно.

Ее радует, что она с мамой[13] и Адель Карловной приехала сюда, в горы, что с ней говорят, как с взрослой, любуются ею и даже как будто ухаживают все эти смешные усатые люди.

Ей весело, потому что трава в ущелье так зелена, что хочется примять ее, что камни там грозно нависли, и утесы хмурятся, и молодой серп месяца золотит зыбь маленькой горной речки…

Весело и от выпитого вина, и от прохлады вечера, а главное, весело оттого, что и в ней и для нее все еще так ново, свежо, [и неизвестно] странно. Софке не больше [пят]шестнадцат[ь]и лет. В этом году она как-то сразу из девочки [сделалась] превратилась в почти взросл[ой]ую [барышней]. Перемена произошла так внезапно, что Софка сама смущена и [довольна что] не верит глазам… И все как будто переменилось вокруг нее…

Возле нее генерал [бодрящийся видимо.] — громадная гора жира и мяса в белом кителе, проевш[ий]ая два состояния[14] на своем веку и оканчивающ[ий]ая теперь третье.

Черные масляные глазки смеются, он любуется девочкой и не прочь подпоить ее немножко.

Софка видит, что [она] имеет успех между этими знакомыми мамы больше Адель Карловны и даже больше самой мамы.

Адель Карловна подруга мамы. Софка помнит ее еще [тогда] с того времени, когда [была крошкой] ходила в короткой юбочке, [и всегда голыми загорелыми] с голыми ру[ч]ками и но[жк]гами, темными от загара. И тогда также они[15] переезжали с вод на воды, [и] то за границу, [и] то в Крым, и здесь живали. И Софке кажется, что иначе жить невозможна.

Адель Карловна и мама мало изменились с тех пор. Знакомые постоянно менялись, они же все оставались такими же высокими, полными и красивыми дамами.

[Их принимают часто за сестер.

Но Софка предпочитает маму. У [нее] мамы такие большие томные глаза и утомленное бледное лицо, и она так хорошо одевается, гораздо лучше Адель Карловны, которая любит все яркое.

Мама часто ссорится с Адель Карловной, и они говорят друг другу ужасные вещи, — но Софка знает, что это ненадолго и что они опять помирятся.]

Софка так уверена в превосходстве мамы и Адель Карловны, особенно мамы, что очень [часто] удивлена и недоумевает, почему е[й]ю, Софкой, с некоторых пор так восхищаются. Мама часто теперь недовольна Софкой и реже берет ее с собой. Но Софка не задумывается, ей некогда и всегда хочется думать о чем-нибудь веселом.

[И теперь она с затаенной радостью следит из-за своих густых [загибающихся кверху] ресниц, как все бросаются исполнять ее желание.]

Один держит стакан, князь наливает вино, и все наперерыв лезут чокаться с ней и пить за ее здоровье.

— Не барышня — а шампанское! — восклицает полковник Иванов [, привычным жестом опрокидывая свой стакан в горло]. — И Софка улыбается ему и чувству[я]ет, что [это высшая похвала в его устах.] она и в самом деле похожа на шампанское.

И все они с удовольствием и радостью наблюдают Софку. Она забавляет этих взрослых людей, как редкий зверек, которого и подразнить и погладить одинаково приятно.

Князь, богатый грузин, совсем еще мальчик, [богатой грузинской фамилии, и] недавно выпущенный в офицеры. Он такой [сам] хорошенький, такой гладкий, свежий [и крепонькой], и все на нем так [и блестит на нем новизной и свежестью, что он ярко[16] выделяется между всеми остальными военными] ярко, ново и свежо, что его трудно не заметить, в какой бы он ни был толпе. Он мало обращает внимания на дам, несмотря на заигрывание Адель Карловны и томные взгляды мамы [Софки — Марии Ивановны].

Он приехал кутить, и старается добросовестно выполнить все, что [требуется] нужно для этого. С азартом входит он[17] в роль — хмурится, напевает осетинские песни и пьет с суровым видом знатока и [закаленного в боях] вояки, закаленного в боях.

Он кутит.

[Нужно проделать всю пантомиму, все, чтобы уверить себя и других, что они отчаянно кутят и очень, очень веселятся].

Все [располагаются в непринужденных позах на траве, и] пьют, рассказывают друг другу веселые анекдоты и пьют. [— Потом нужно расстегнуться, надеть фуражку на затылок и опять пить.]

[Варить] Делают[18] шашлык и е[сть]дят его без [помощи] ножей и вилок, [а рвать мясо] прямо руками, как [это делают] истые горцы. И всем это нравится, и все думают, что это нужно. Князек берет бутылку кахетинского и говорит, что выпьет залпом без передышки. Ему не верят, потом все смотрят. Он [с]хват[ыв]ает бутылку в обе[ими] рук[ам]и, запрокидывает назад голову и [начинает быстро пить] пьет. [Он] Широко расстави[л]в ноги, [в узких рейтузах и все больше] он наклоняется назад все больше и больше, а бутылка под[ы]нимается все выше и выше. Наконец [он] торжественно, с налитым кровью лицом, он показывает пустую бутылку и, нахмурившись, [лихим] сделав лихой жест[ом, хочет перебросить], бросает ее через плечо. Жест не удается, и князек [мрачно бросается] садится на землю возле [Марьи Ивановны.] мамы.

[Софка слушала его и забывала свое горе, так необыкновенно сильна казалась ей любовь князя. Она немного гордилась даже, что он поверял ей свои тайны, хотя он, может быть, те же слова шептал, обнимая ее лошадь. Она также не обиделась, когда он упомянул о пьяной компании. Ведь это была правда, и больше ничего.] Голос князя дрожит и прерывается.

— Я поеду за [ней] вами в Петербург, [и грозные звуки слышатся в его голосе, молодом и звенящем.] — бормочет он. — Не пустят, все равно уеду! [потому что] Я не могу, не могу так жить! Поймите, ну нельзя мне так жить. Ну, сопьюсь, застрелюсь, все равно, — но терпеть я больше не [могу!] в состоянии!

И он [снова] начинает рассказывать Софке, какие у нее глаза [у его княгини], и как он любит ее, и как ему будет тяжела разлука… [и опять в его голосе слышатся глухие рыдания.]

Софка слуша[ла]ет молча и вдруг неожиданно начинает [за-]плака[ла]ть, вся содрогаясь своим худеньким телом. Ей ста[ло так]новится жал[ко]ь этого хорошенького мальчика, жаль себя, жаль еще чего-то, чего она не могла бы [никому] объяснить словами, но что особенно больно муч[ало]ает ее в эту светлую ночь и заставля[ло]ет плакать.

Они е[хали]дут близко друг [от] к друг[а]у по пыльной дороге.

Теперь совсем вызвездило.

Звезд — миллионы; [смотрели на них с высоты;] изредка одна звезда срыва[лась]ется и, описав яркую линию, исчеза[ла]ет куда-то с темного неба.

Князь цел[овал]ует руку Софке, благодарил[25] ее и все говори[л]т о своей любви. [И все было так искренно и казалось так просто и трогательно.] говорит, говорит, говорит…

А кругом расстила[лась]ется серая волнистая степь, а там вдали сквозь молочный туман проступа[ли]ют очертания зданий, высоких тополей. Сверка[ли]ют огоньки станицы.

[— Вы милая, хорошая, вы поняли, я люблю вас, — повторял князь.]

— Еще одна, — [сказала] говорит Софка, влажными глазами следя за падающей звездой.

Та сейчас начинает что-то говорить ему, взглядывая на него своими прекрасными глазами. Ее желтоватое, цыганско[го]е [типа] лицо с длинным носом и бле[кл]дными губами улыбается.

[Князек ей, видимо, нравится.]

— Давайте петь! — кричит Адель Карловна. [— все хором и генерал тоже.]

[Адель Карловна совершенно] Она лежит на белой бурке и курит. Белая папаха и башлык придают ей воинственный вид. Возле нее расположились поклонники. Между ними есть и [очень смелые и] видавшие виды, как, например, полковник Иванов, есть [также] и робкие юноши вроде корнета [Закаспийского] Степанова, который [телячьими глазами взирает] по-телячьи глядит на нее и немеет от восторга.

Софка довольна, что сейчас будут петь. Она вскакивает с места и начинает предлагать, что петь.

Нужно такое, чтобы все знали, что-нибудь цыганское: «Милая», или «Ночи», или «Месяц плывет», — это наверное все знают, — да, да, это лучше всего!

И все поют. Немного нестройно, но зато все уверены, что петь следует, и потому [чувствуют удовлетворение.] довольны.

Тучный генерал [особенно] усердно выводит басовые ноты и качается в такт, хотя и не знает, что поют.

Актер принимает позы, прижимает для чего-то руку с большим бирюзовым перстнем к полосатой жилетке и косится на дам. Полковник Иванов изящно дирижирует бутылкой.

[Приехавшая раньше] Сидящая поодаль компания, приехавшая раньше, состоящая почти из одних барышень и дам, чопорно поджимается и спешит уехать.

— Итак, Софочка, вы не хотите нам рассказать, отчего вы убежали из института? — спрашивает генерал.

Софка смеется, ее тоненький нос морщится, [и] глаза лукаво щурятся… [от лукавства.]

— Вам очень хочется знать? Мама не любит, когда я рассказываю, да и ничего нет тут интересного. Ну, ушла потому, что мне там тесно [было и меня притесняли], а я люблю свободу!

И Софка, очень довольная [своей] последней фразой, которую она часто слышит от мамы, старается скорее замять [этот] неприятный для ее самолюбия разговор.

— Петр Петрович, продекламируйте нам что-нибудь, пожалуйста! — говорит она актеру и теребит его за рукав. — Ну — пожалуйста!

[Рассказы тоже входят в репертуар веселья, и Софка это знает. — ]

Все просят.

Актер становится в позу. [Мария Ивановна] Мама внезапно проникается своими материнскими обязанностями и указыва[я]ет глазами на Софку, прос[ит]я[19] этим выбрать для рассказа что-нибудь менее пикантное. [из его рассказов.]

Актер ищет чего-то в пространстве и вдруг разражается чем-то очень непонятным и возвышенным. Он то кричит и разводит руками, то говорит совсем шепотом. Потом, видя, что всем скучно и что Адель Карловна [даже уединилась с одним из поклонников и] и один из ее поклонников завел[а]и свой разговор, он [быстро оканчивает и] начинает [нечто более игривое] читать что-то другое, в стихах. Все смеются, и Софка тоже, хотя [плохо] не понимает, что тут собственно смешно.

Потом все опять пьют и [снова оживляются] и снова пьют и без конца хохочут. Адель Карловн[а]е [хочет] приходит охота взлезть на высокий серый камень. Она подымается по горке, цепляется за кустарники руками, путается в амазонке и наконец сердито кричит вниз:

— Господа, какие вы невежи и лентяи, — помогите же мне!

Господа помогают.

[Раздается хохот, визг. Особенно старается полковник Иванов.

Пока продолжается эта занимательная игра, Марья Ивановна] А в это время мама старается овладеть князьком. [Он сумрачно с] С отяжелевшей от вина головой сидит он ниже ее на пригорке, охватив колена руками, и мрачно глядит исподлобья.

Лицо [ее слегка порозовело, омертвевшие очертания лица оживились. Она изредка кладет свои длинные пальцы, унизанные кольцами, на руку князя и наклоняясь что-то убедительно говорит ему.] мамы розово, глаза глубокие, страстные устремлены на [хорошенькое лицо] князя…

— Поймите, нужно пользоваться жизнью пока живем, брать все, [все] что она может дать… [— и любить как можно больше, как можно сильнее. — В этом только счастие, в этом весь смысл жизни, только в этом, поверьте,] — слышится Софке ее тягучий страстный шепот.

[Ее мать] Всем красивым молодым людям ее мать говорит всегда одно и то же [самое], и Софке почему-то это кажется[20] верхом изящества. Ей хотелось бы [как и во всем] и в этом [подражать] походить на мам[е]у, но почему-то совестно.

[Генерал отяжелел и осовел от вина. Адель Карловна легкомысленно занялась корнетами и забыла о нем. Ему завидно, он сердится, брюзжит и собирается уезжать.

Настроение Софки тоже изменилось. Стало не то что грустно, а просто нашло какое-то недоумение на нее — и сковало ее.]

Месяц скры[л]вается за каменную стену утеса. Речка продолжа[ла]ет шуметь, но ее уже не [было] видно [больше], и легкий, [нежный] свежий ветерок [задул][21]подувает из ущелья. [— Зато] На темн[ом]еющем небе [начали выступать] одна за другой показываются яркие [южные] звезды.

[Адель Карловна теперь дразнила корнета, все собрались возле нее, и она громко хохотала.

Генерал пыхтел, сердился и, наконец, подозвал свой фаэтон тройкой и уехал, ни с кем не простившись.

Князек снова пил, и опять все чему-то смеялись и говорили вздор.]

Делать теперь уже решительно [было] нечего. Все переделали, и все успело наскучить. Пили, пели, врали глупости, ели шашлык и опять пили, и все это надоело, и потому [стали] пора собираться.

[Из] В темнот[ы]е разд[авалось]ается ржанье лошадей; проводники, лошади, всадники — все [смешалось] мешается в темн[ый]ую движущ[ийся]уюся [клубок] массу.

[Не узнавали друг друга, отыскивали лошадей. Адель Карловну общими[22]] усилиями усаживали на лошадь, и опять поднялся гам. Не узнают друг друга, отыскивают лошадей… Шум, визг, сердитые голоса…

[Софка отыскала свою маленькую гнедую лошадку под красным бархатным седлом.] — Князь держ[ал]ит [ее] Софкину лошадь под уздцы [и, что-то нежно бормоча про себя, обнимал ее за шею и, прижимаясь к ней], нежно цел[овал]ует ее в ноздри и голову и что-то бормочет. Лошадь смирно сто[яла]ит [под этими ласками] и только изредка переступа[ла]ет с ноги на ногу.

— Позвольте, — и человек в длинной черкеске [подошел к] вырастает из земли перед Софк[е]ой.

И прежде чем она успе[ла]вает опомниться, он ловко [схватил] хватает ее на руки, [посадил] сажает на лошадь, и в ту же минуту она [почувствовала] чувствует, как его усатое лицо [близко придвинулось к ней] касается ее лица и как он [грубо поцеловал] целует ее прямо в губы. [Она только удивилась, так внезапно это произошло, и не могла] Происходит это так внезапно, что она не может понять, действительно ли это [было], или ей показалось только. Неприятное брезгливое чувство [брезгливости поднялось в ней, ей] овладевает ею, хо[телось]чется ей ударить [его] нахала хлыстом, но его уже [не было] нет возле, и она не зна[ла]ет, кто он.

А князь все цел[овал]ует лошадь, целует без конца, и [а] черные силуэты всадников уже переезжа[ли]ют речку.

— Князь, пора! где вы, князь? Едемте! — [звала Марья Ивановна, забывая теперь совершенно о существовании Софки.] зовет[23]мама.

— Марья Ивановна, я ревную, что это в самом деле? [вы] Всё князь да князь! — Князь, голубчик, не откликайтесь!

— Что же, давайте перегоняться!

— Ну нет, силы не равные! [потому что ваша и моя лошадь — большая разница. Потому что ваша лошадь это…]

— Нагайку давай, Ассан!

[— Адель Карловна, это измена, я ее кавалер, а она изменяет! — «Сердце красавицы!» — напевает актер.]

[Слышится] Смех, шум каменьев, плеск воды в свежеющем воздухе. Эхо отчетливо повторяет все это, и гул стоит между каменными стенами балки.

Князь [сел] садится на своего иноходца, смешную мохнатую лошаденку.

Софка дер[нула]гает за повод [гнедого, который запрял ушами и насторожился]. Едут.

[Все, что сейчас с ней было, ошеломило Софку, недоумение еще больше сковало ее.] Софка ошеломлена и в недоумении. Ребенком она привыкла к непрошенным поцелуям. Но тогда целовали все [, и она не обижалась, — и целовали] и при всех. Но сегодня?

Проводник чей-нибудь или один из «них», гостей мамы?

«Как гадко, противно. И сказать некому [, и еще самою будут бранить], — засмеют и бранить будут».

Ей хочется плакать.

Княз[ь]ек едет рядом и [, повернувшись к ней, почти стоя в стременах, без умолку рассказывает ей про свою любовь; чистую, высокую, святую к одной проезжей петербургской grande dame. Князь] изо всех сил старается увер[яет]ить Софку, что она одна может понять его и что ему страстно хочется все, все высказать ей о своей [особенной] необыкновенной, им одним изведанной, неземной любви.

[— Вы поймите, она так хороша, так необыкновенно, чудно хороша, что не любить ее нельзя. Да вы видели ее, она жила на горе с своими детьми. Для нее я готов на все, на что хотите. И я мучаюсь, что не могу ничем доказать, как люблю ее, и сознаю что ей это вовсе не нужно.

И голос князя дрожит и прерывается.]

— Когда я увидел [ее в первый раз, то] вас, я понял, что не жил до этого. Что-то особенное со мной произошло[24] [сделалось, и я был счастлив только, когда был возле нее. Что я для нее? Ничтожный мальчишка, ненужный и неинтересный! а она все-таки не пренебрегала мной, не гнала прочь, а утешала, говоря, что все это со временем пройдет.

— Она уехала, — продолжал он, — и, конечно, уже теперь забыла, что я существую, а] Мне тяжело, и вот я пью, и езжу сюда, в горы, с этой пьяной компанией, и мне не легче…

В.Г. Короленко. Лес шумит[*]

(Полесская легенда)

Было и быльем поросло.

I

[ Лес шумел…

В этом лесу всегда стоял шум — ровный, протяжный, как отголосок дальнего звона, спокойный и смутный, как тихая песня без слов, как неясное воспоминание о прошедшем. В нем всегда стоял шум, потому что это был старый, дремучий бор, которого не касались еще пила и топор лесного барышника.] Высокие столетние сосны с красными могучими стволами стояли хмурою ратью, плотно сомкнувшись вверху зелеными вершинами. Внизу было тихо, пахло смолой; сквозь полог сосновых игол, которыми была усыпана почва, пробились яркие папоротники, пышно раскинувшиеся причудливою бахромой и стоявшие недвижимо, не шелохнув листом. В сырых уголках тянулись высокими стеблями зеленые травы; белая кашка склонялась отяжелевшими головками, как будто в тихой истоме. А вверху, без конца и перерыва, тянул лесной шум, точно смутные вздохи старого бора.

[Но теперь эти вздохи становились все глубже, сильнее.] Я ехал лесною тропой, и, хотя неба мне не было видно, но по тому, как хмурился лес, я чувствовал, что над ним тихо подымается тяжелая туча. Время было не раннее. [Между стволов кое-где пробивался еще косой луч заката, но в чащах расползались уже мглистые сумерки. К вечеру собиралась гроза.]

На сегодня нужно было уже отложить всякую мысль об охоте; в пору было только добраться перед грозой до ночлега. Мой конь постукивал копытом в обнажившиеся корни, храпел и настораживал уши, прислушиваясь к гулко щелкающему лесному эхо. [Он сам прибавлял шагу к знакомой лесной сторожке.]

Залаяла собака. Между поредевшими стволами мелькают мазаные стены. Синяя струйка дыма вьется под нависшею зеленью; покосившаяся изба с лохматою крышей приютилась под стеной красных стволов; она как будто врастает в землю, между тем как стройные и гордые сосны высоко покачивают над ней своими головами. [Посредине поляны, плотно примкнувшись друг к другу, стоит кучка молодых дубов.]

Здесь живут обычные спутники моих охотничьих экскурсий — лесники Захар и Максим. Но теперь, по-видимому, обоих нет дома, так как никто не выходит на лай громадной овчарки. Только старый дед, с лысою головой и седыми усами, сидит на завалинке и ковыряет лапоть. Усы у деда болтаются чуть не до пояса, глаза глядят тускло [точно дед все вспоминает что-то и не может припомнить].

— Здравствуй, дед! Есть кто-нибудь дома?

— Эге! — мотает дед головой. — Нет ни Захара, ни Максима, да и Мотря побрела в лес за коровой… [Корова куда-то ушла, — пожалуй, медведи задрали… Вот оно как… нет никого!]

— Ну, ничего. Я с тобой посижу, обожду.

— Обожди, обожди, — кивает дед, и, пока я подвязываю лошадь к ветви дуба, он всматривается в меня слабыми и мутными глазами. [Плох уж старый дед: глаза не видят и руки трясутся.]

— А кто ж ты такой, хлопче? — спрашивает он, когда я подсаживаюсь на завалинке.

Этот вопрос я слышу в каждое свое посещение.

— Эге, знаю теперь, знаю, — говорит старик, принимаясь опять за лапоть. — Вот старая голова, как решето, ничего не держит. Тех, что давно умерли, помню, [— ой, хорошо помню!]. А новых людей все забываю… Зажился на свете.

— А давно ли ты, дед, живешь в этом лесу?

— Эге, давненько! Француз приходил в царскую землю, — я уже был.

— Много же ты на своем веку видел. Чай, есть чего рассказать.

Дед смотрит на меня с удивлением.

— А что же мне видеть, хлопче? Лес видел… Шумит лес, шумит и днем, и ночью, зимою шумит и летом… И я, как та деревина, век прожил в лесу и не заметил… Вот и в могилу пора, а подумаю иной раз, хлопче, то и сам смекнуть не могу: жил я на свете или нет… [Эге, вот как!] Может, и вовсе не жил…

Край темной тучи выдвинулся из-за густых вершин над лесною поляной; ветви замыкавших поляну сосен закачались под дуновением ветра, и лесной шум пронесся глубоким усилившимся аккордом. Дед поднял голову и прислушался.

— Буря идет, — сказал он через минуту. — Это вот я знаю. [Ой-ой, заревет ночью буря, сосны будет ломать, с корнем выворачивать станет!.. Заиграет лесной хозяин… — добавил он тише.]

— Почему же ты знаешь, дед?

— Эге, это я знаю! Хорошо знаю, как дерево говорит… Дерево, хлопче, тоже боится… Вот осина, проклятое дерево, все что-то лопочет, — и ветру нет, а она трясется. Сосна на бору в ясный день играет-звенит, а чуть подымется ветер, она загудит и застонет. [Это еще ничего… А ты вот слушай теперь.] Я хоть глазами плохо вижу, а ухом слышу: дуб зашумел, дуба уже трогает на поляне… Это к буре.

[Действительно,] куча невысоких коряжистых дубов, стоявших посредине поляны и защищенных высокою стеною бора, помахивала крепкими ветвями, и от них несся глухой шум, легко отличаемый от гулкого звона сосен.

— Эге! слышишь ли, хлопче? — говорит дед с детски лукавою улыбкой. — Я уже знаю: тронуло этак вот дуба, значит, хозяин ночью пойдет, ломать будет… Да нет, не сломает! Дуб — дерево крепкое, не под силу даже хозяину… [Вот как!]

— Какой же хозяин, деду? Сам же ты говоришь: буря ломает.

Дед закивал головой с лукавым видом.

— Эге, я ж это знаю!.. [Нынче, говорят, такие люди пошли, что уже ничему не верят. Вот оно как! А] я же его видел, вот как тебя теперь, а то еще лучше, потому что теперь у меня глаза старые, а тогда были молодые. [Ой-ой, как еще видели мои глаза смолоду!..]

— Как же ты его видел, деду, скажи-ка?

— А вот все равно, как и теперь: сначала сосна застонет на бору… То звенит, а то стонать начнет: о-ох-хо-о… о-хо-о! — и затихнет, а потом опять, потом опять, да чаще, да жалостнее. Эге, потому что много ее повалит хозяин ночью. А потом дуб заговорит. А к вечеру все больше, а ночью и пойдет крутить: бегает по лесу, смеется и плачет, вертится, пляшет и все на дуба налегает, все хочет вырвать… А я раз осенью и посмотрел в оконце; вот ему это и не по сердцу: подбежал к окну, тар-рах в него сосновою корягой[; чуть мне все лицо не искалечил, чтоб ему было пусто; да я не дурак — отскочил. Эге, хлопче, вот он какой сердитый!..].

— А каков же он с виду?

— А с виду он все равно как старая верба[, — что стоит на болоте. Очень похож!..]. И волосы — как сухая омела, [что вырастает на деревьях,] и борода тоже, а нос — как здоровенный сук, а морда корявая, [точно поросла] с лишаями. [Тьфу, какой некрасивый!] Не дай же бог ни одному крещеному на него походить… [Ей-богу!] Я таки в другой раз на болоте его видел, близко… А хочешь, приходи зимой, так и сам увидишь его. Взойди туда, на гору, — лесом та гора поросла, — и полезай на самое высокое дерево, на верхушку. Вот оттуда иной день и можно его увидать: идет он белым столбом поверх лесу, так и вертится сам, с горы в долину спускается… Побежит, побежит, а потом в лесу и пропадет. Эге!.. А где пройдет, там след белым снегом устилает… Не веришь старому человеку, так когда-нибудь сам посмотри.

Разболтался старик. Казалось, оживленный и тревожный говор леса и нависшая в воздухе гроза возбуждали старую кровь. [Дед кивал головой, усмехался, моргал выцветшими глазами.]

Но вдруг будто какая-то тень пробежала по высокому, изборожденному морщинами лбу. Он толкнул меня локтем и сказал с таинственным видом:

— А знаешь, хлопче, что я тебе скажу?.. Он, конечно, лесной хозяин — мерзенная тварюка, [это правда. Крещеному человеку обидно увидать такую некрасивую харю… Ну,] только надо о нем правду сказать: он зла не делает… Пошутить с человеком пошутит, а чтоб лихо делать, этого не бывает.

— Да как же, дед, ты сам говорил, что он тебя хотел ударить корягой?

— Эге, хотел-таки! Так то ж он рассердился, зачем я в окно на него смотрю, вот оно что! А если в его дела носа не совать, так и он такому человеку никакой пакости [не сделает]. Вот он какой, лесовик!.. А знаешь, в лесу от людей страшнее дела бывали… Эге, ей-богу!

Дед наклонил голову и с минуту сидел в молчании. [Потом, когда он посмотрел на меня, в его глазах сквозь застлавшую их тусклую оболочку блеснула как будто искорка проснувшейся памяти.]

— Вот я тебе расскажу, хлопче, лесную нашу бывальщину. [Было тут раз, на самом этом месте, давно…]

Помню я… ровно сон, а как зашумит лес погромче, то и все вспоминаю… Хочешь, расскажу тебе, а?

II

— И сама ты, — говорит, — того не стоишь, сколько из-за тебя человека мордовали.

Придет, бывало, из лесу и сейчас станет ее из избы гнать:

— [Ступай себе! Не надо мне бабы в сторожке!] Чтоб [и] духу твоего не было! Не люблю, — говорит, — когда у меня баба в избе спит. Дух, — говорит, — нехороший.

Эге!

Ну, а после ничего[, притерпелся]. Оксана, бывало, избу выметет и вымажет чистенько, посуду расставит; блестит все, даже сердцу весело. Роман видит: хорошая баба, — помаленьку и привык. Да и не только привык, хлопче, а стал ее любить, ей-богу[, не лгу]! Вот какое дело с Романом вышло. Как пригляделся хорошо к бабе, потом и говорит:

— [Вот] спасибо пану, добру меня научил. Да и я ж таки не умный был человек: сколько канчуков принял, а оно, как теперь вижу, ничего и дурного нет. Еще даже хорошо. Вот оно что!

Вот прошло сколько-то времени, я и не знаю, сколько. Слегла Оксана на лавку[, стала стонать]. К вечеру занедужилось, а наутро проснулся я, слышу: кто-то тонким голосом «квилит»[27]. Эге! — думаю я себе, — это ж, видно, «дитына» родилась. А оно вправду так и было.

Недолго пожила дитына на белом свете. Только и жила, что от утра до вечера. Вечером и пищать перестала… Заплакала Оксана, а Роман и говорит:

— Вот и нету дитыны, а когда ее нету, то незачем теперь и попа звать. Похороним под сосною.

Вот как говорит Роман, да не то что говорит, а так как раз и сделал: вырыл могилку и похоронил. Вон там старый пень стоит, громом его спалило. Так то ж и есть та самая сосна, где Роман дитыну зарыл. Знаешь, хлопче, вот же я тебе скажу: и до сих пор, как солнце сядет и звезда-зорька над лесом станет, летает какая-то пташка, да и кричит. Ох, и жалобно квилит пташина, аж сердцу больно! Так это и есть некрещеная душа, — креста себе просит. [Кто знающий человек, по книгам учился, то, говорят, может ей крест дать и не станет она больше летать… Да мы вот тут в лесу живем, ничего не знаем.

Она летает, она просит, а мы только и говорим: «Геть-геть, бедная душа, ничего мы не можем сделать!» Вот заплачет и улетит, а потом и опять прилетает. Эх, хлопче,] жалко бедную душу!

Вот я выбежал из хаты, смотрю: подъехал пан, остановился, и доезжачие стали; Роман из избы вышел, подержал пану стремя: ступил пан на землю. Роман ему поклонился.

— Здорово! — говорит пан Роману.

— Эге, — отвечает Роман, — да я ж, спасибо, здоров, чего мне делается? А вы как?

Не умел, видишь ты, Роман пану как следует ответить. Дворня вся от его слов засмеялась, и пан тоже.

— Ну, и слава богу, что ты здоров, — говорит пан. — А где ж твоя жинка?

— Да где ж жинке быть? Жинка, известно, в хате…

— Ну, мы и в хату войдем, — говорит пан, — а вы, хлопцы, пока на траве ковер постелите, да приготовьте нам все, чтобы было чем молодых на первый раз поздравить.

Вот и пошли в хату: пан, и Опанас, и Роман без шапки за ним, да еще Богдан — старший доезжачий, верный панский слуга. [Вот уж и слуг таких теперь тоже на свете нету: старый был человек, с дворней строгий, а перед паном как та собака.] Никого у Богдана на свете не было, кроме пана. [Говорят,] как померли у Богдана

батько с матерью, попросился он у старого пана на тягло и захотел жениться. А старый пан не позволил, приставил его к своему паничу: тут тебе, говорит, и батько, и мать, и жинка. Вот выносил Богдан панича и выходил, и на коня выучил садиться, и из ружья стрелять. А вырос панич, сам стал пановать, старый Богдан все за ним следом ходил[, как собака.] Ох, скажу тебе правду: много того Богдана люди проклинали, много на него людских слез пало… все из-за пана. По одному панскому слову Богдан мог бы, пожалуй, родного отца в клочки разорвать…

Нет, хлопче, не услыхать уже вам настоящую игру! Ездят теперь сюда всякие люди, такие, что не в одном Полесье бывали, но и в других местах, и по всей Украйне: и в Чигирине, и в Полтаве, и в Киеве, и в Черкасах. Говорят, вывелись уж бандуристы, не слышно их уже на ярмарках и на базарах. [У меня еще на стене в хате старая бандура висит. Выучил меня играть на ней Опанас, а у меня никто игры не перенял. Когда я умру, — а уж это скоро, — так, пожалуй, и нигде уже на широком свете не слышно будет звона бандуры. Вот оно что!]

И запел Опанас тихим голосом песню. Голос был у Опанаса не громкий, да «сумный»[30] [, — так, бывало, в сердце и льется]. А песню, хлопче, козак, видно, сам для пана придумал. Не слыхал я ее никогда больше, и когда после, бывало, к Опанасу пристану, чтобы спел, он все не соглашался.

— Для кого, — говорит, — та песня пелась, того уже нету на свете.

В той песне козак пану всю правду сказал, что с паном будет, и пан плачет, даже слезы у пана текут по усам, а все же ни слова, видно, из песни не понял.

[— Ох, не помню я эту песню, помню только немного.] Пел козак про пана, про Ивана:

Вот же, хлопче, будто и теперь я эту песню слышу и тех людей вижу: стоит козак с бандурой, пан сидит на ковре, голову свесил и плачет; дворня кругом столпилась, [поталкивает один другого локтями;] старый Богдан головой качает… А лес, как теперь, шумит, и тихо да сумно звенит бандура, козак поет, как пани плачет над паном, над Иваном:

[Ох,] не понял пан песни, вытер слезы и говорит:

— Ну, собирайся, Роман! Хлопцы, садитесь на коней! И ты, Опанас, поезжай с ними, — будет уж мне твоих песен слушать!.. Хорошая песня, да только никогда того, что в ней поется, на свете не бывает.

А у козака от песни размякло сердце, затуманились очи.

— Ох, пане, пане, — говорит Опанас, — у нас говорят старые люди: в сказке правда и в песне правда. Только в сказке правда — как железо: долго по свету из рук в руки ходило, заржавело… А в песне правда — как золото, что никогда его ржа не ест… Вот как говорят старые люди!

Махнул пан рукой.

— Ну, может, так в вашей стороне, а у нас не так… Ступай, ступай, Опанас, — надоело мне тебя слушать.

Постоял козак с минуту, а потом вдруг упал перед паном на землю:

— Послушай меня, пане! Садись на коня, поезжай к своей пани: у меня сердце недоброе чует.

Вот уж тут пан осердился, толкнул козака, как собаку, ногой.

— Иди ты от меня прочь! Ты, видно, не козак, а баба! Иди ты от меня, а то как бы с тобой не было худо… А вы что стали, хамово племя? Иль я не пан вам больше? Вот я вам такое покажу, что и ваши батьки от моих батьков не видали!..

Встал Опанас на ноги, как темная туча, с Романом переглянулся. А Роман в стороне стоит, на рушницу облокотился как ни в чем не бывало.

Ударил козак бандурой об дерево! — бандура вдребезги разлетелась, только стон пошел от бандуры по лесу.

— А пускай же, — говорит, — черти на том свете учат такого человека, который разумную раду не слушает… Тебе, пане, видно, верного слуги не надо.

Не успел пан ответить, вскочил Опанас в седло и поехал. Доезжачие тоже на коней сели. Роман вскинул рушницу на плечи и пошел себе, [только, проходя мимо сторожки, крикнул Оксане:

— Уложи хлопчика, Оксана! Пора ему спать. Да и пану сготовь постелю].

Вот скоро и ушли все в лес вон по той дороге; и пан в хату ушел, только панский конь стоит себе, под деревом привязан. А уж и темнеть начало, по лесу шум идет и дождик накрапывает, вот-таки совсем как теперь… Уложила меня Оксана на сеновале, перекрестила на ночь… Слышу я, моя Оксана плачет.

Ох, ничего-то я тогда, малый хлопчик, не понимал, [что кругом меня творится!] Свернулся на сене, послушал, как буря в лесу песню заводит, и стал засыпать.

[Эге!] Вдруг слышу, кто-то около сторожки ходит… подошел к дереву, панского коня отвязал. Захрапел конь, ударил копытом; как пустится в лес, скоро и топот затих… Потом слышу, опять кто-то по дороге скачет, уже к сторожке. Подскакал вплоть, соскочил с седла на землю и прямо к окну:

— Пане, пане! — кричит голосом старого Богдана. — Ой, пане, отвори скорей! Вражий козак лихо задумал, видно: твоего коня в лес отпустил.

Не успел старик договорить, кто-то его сзади схватил. Испугался я, слышу — что-то упало…

Отворил пан двери, с рушницей выскочил, а уж в сенях Роман его захватил, да прямо за чуб, да об землю…

Вот видит пан, что ему лихо, и говорит:

— Ой, отпусти, Ромасю! Так-то ты мое добро помнишь? А Роман ему [отвечает]:

— Помню я, вражий пане, твое добро и до меня, и до моей жинки. Вот же я тебе теперь за добро заплачу…

А пан говорит опять:

— Заступись, Опанас, мой верный слуга! Я ж тебя любил, как родного сына.

А Опанас ему [отвечает]:

— Ты своего верного слугу прогнал, как собаку. Любил меня так, как палка любит спину, а теперь так любишь, как спина палку… Я ж тебя просил и молил, — ты не послушался…

Вот стал пан тут и Оксану просить:

— Заступись ты, Оксана, у тебя сердце доброе.

Выбежала Оксана, всплеснула руками:

— Я ж тебя, пане, просила, в ногах валялась: пожалей мою девичью красу, не позорь меня, мужнюю жену. Ты же не пожалел, а теперь сам просишь… Ох, лишенько мне, что же я сделаю?

— Пустите, — кричит опять пан, — за меня вы все погибнете в Сибири…

— Не печалься за нас, пане, — говорит Опанас: — Роман будет на болоте раньше твоих доезжачих, а я, по твоей милости, один на свете, мне о своей голове думать не долго. Вскину рушницу за плечи и пойду себе в лес… Наберу проворных хлопцев и будем гулять… Из лесу станем выходить ночью на дорогу, а когда в село забредем, то прямо в панские хоромы. Эй, подымай, Ромасю, пана, вынесем его милость на дождик.

Забился тут пан, закричал, а Роман только ворчит про себя, как медведь, а козак насмехается. Вот и вышли.

А я испугался, кинулся в хату и прямо к Оксане. Сидит моя Оксана на лавке — белая, как стена…

А по лесу уже загудела настоящая буря: кричит бор разными голосами, да ветер воет, а когда и гром полыхнет. Сидим мы с Оксаной на лежанке, и вдруг слышу я, кто-то в лесу застонал. Ох, да так жалобно, что я до сих пор, как вспомню, то на сердце тяжело станет, а ведь уже тому много лет…

— Оксано, — говорю, — голубонько, а кто ж это там в лесу стонет?

А она схватила меня на руки и качает:

— Спи, — говорит, — хлопчику, ничего! Это так… лес шумит…

А лес и вправду шумел, ох, и шумел же!

Просидели мы еще сколько-то времени, слышу я, ударило по лесу будто из рушницы.

— Оксано, — говорю, — голубонько, а кто ж это из рушницы стреляет?

А она, небога, все меня качает и все говорит:

— Молчи, молчи, хлопчику, то гром божий ударил в лесу.

А сама все плачет и меня крепко к груди прижимает, баюкает: «Лес шумит, лес шумит, хлопчику, лес шумит…»

Вот я лежал у нее на руках и заснул…

А наутро, хлопче, проснулся, гляжу: солнце светит, Оксана одна в хате одетая спит. Вспомнил я вчерашнее и думаю: это мне такое приснилось.

А оно не приснилось, ой, не приснилось, а было направду. Выбежал я из хаты, побежал в лес, а в лесу пташки щебечут, и роса на листьях блестит. Вот добежал до кустов, а там и пан, и доезжачий лежат себе рядом. Пан спокойный и бледный, а доезжачий седой, как голубь,

и строгий, как раз будто живой. А на груди и у пана, и у доезжачего кровь. · · ·

— Хочу, хочу, деду! Рассказывай!

— Так и расскажу же, эге! Слушай вот!

У меня, знаешь, батько с матерью давно померли, я еще малым хлопчиком был… Покинули они меня на свете одного. Вот оно как со мною было, эге! Вот громада и думает: «что ж нам теперь с этим хлопчиком делать?» Ну, и пан тоже себе думает… И пришел на этот раз из лесу лесник Роман, да и говорит громаде: «Дайте мне этого хлопца в сторожку, я его буду кормить… Мне в лесу веселее, и ему хлеб…» [Вот он как говорит, а громада ему отвечает: «Бери!» Он и взял.] Так я с тех самых пор в лесу и остался.

Тут меня Роман и выкормил. Ото ж человек был какой [страшный, не дай господи!..] Росту большого, глаза черные, и душа у него темная из глаз глядела, потому [что] всю жизнь [этот человек] в лесу один жил: медведь ему, люди говорили, все равно что брат, а волк — племянник. Всякого зверя он знал и не боялся, а от людей сторонился [и не глядел даже на них… Вот он какой был — ей-богу, правда!] Бывало, как [он] на меня глянет, так у меня по спине будто кошка хвостом пове[дет]ла… Ну, а человек был все-таки добрый, [кормил меня, нечего сказать, хорошо: ] каша, бывало, гречневая [всегда у него] с салом, [а когда] утку убьет, так и утка. Что правда, то уже правда, кормил-таки.

Так мы и жили вдвоем. Роман в лес уйдет, а меня в сторожке запрет, чтобы зверюка не съела. А после дали ему «жинку» Оксану.

Пан ему жинку дал. Призвал его на село, да и говорит: «Вот что, говорит, Ромасю, женись!» Говорит пану Роман сначала: «А на какого же мне биса жинка? Что мне в лесу делать с бабой, когда у меня уж и без того хлопец есть? Не хочу я, говорит, жениться!» Не привык он с девками возиться, вот что! Ну, да и пан тоже хитрый был… Как вспомню про этого пана, хлопче, то и подумаю себе, что теперь уже таких нету, — нету таких панов больше, — вывелись… Вот хоть бы и тебя взять: тоже, говорят, и ты панского роду… Может, оно и правда, а таки нет в тебе этого… настоящего… [Так себе, мизерный хлопчина, больше ничего.

Ну, а тот настоящий был, из прежних… Вот, скажу тебе, такое на свете водится, что сотни людей одного человека боятся, да еще как!.. Посмотри ты, хлопче, на ястреба и на цыпленка: оба из яйца вылупились, да ястреб сейчас вверх норовит, эге! Как крикнет в небе, так сейчас не то что цыплята — и старые петухи забегают… Вот же ястреб — панская птица, курица — простая мужичка…

Вот, помню, я малым хлопчиком был: везут мужики из лесу толстые бревна, человек, может быть, тридцать. А пан один на своем конике едет да усы крутит. Конек под ним играет, а он кругом смотрит. Ой-ой! завидят мужики пана, то-то забегают, лошадей в снег сворачивают, сами шапки снимают. После сколько бьются, из снега бревна вывозят, а пан себе скачет, — вот ему, видишь ты, и одному на дороге тесно! Поведет пан бровью, — уже мужики боятся, засмеется, — и всем весело, а нахмурится, — все запечалятся. А чтобы кто пану мог перечить, того, почитай, и не бывало.

Ну, а Роман, известно, в лесу вырос, обращения не знал, и пан на него не очень сердился.]

— Хочу, — говорит пан, — чтоб ты женился, а зачем, про то я сам знаю. Бери Оксану.

— Не хочу я[, — отвечал Роман, — не надо мне ее, хоть бы и Оксану]! Пускай на ней черт женится[, а не я… Вот как]!

Велел пан принести канчуки, растянули Романа, пан [его] спрашивает:

— Будешь, Роман, жениться?

— Нет, — говорит, — не буду.

— Сыпьте ж ему, — говорит пан, — в мотню[26], сколько влезет.

Засыпали ему таки не мало; Роман на что уж здоров был, а все же ему надоело.

— Бросьте уж, — говорит, — будет-таки! Пускай же ее лучше все черти возьмут, чем мне за бабу столько муки принимать. Давайте ее сюда, буду жениться!

Жил на дворе у пана доезжачий, Опанас Швидкий. Приехал он на ту пору с поля, как Романа к женитьбе заохачивали. Услышал он про Романову беду — бух пану в ноги. Таки упал в ноги, целует…

— Чем, — говорит, — вам, милостивый пан, человека мордовать, лучше я на Оксане женюсь, слова не скажу…

[Эге, сам-таки захотел жениться на ней. Вот какой человек был, ей-богу!

Вот] Роман было обрадовался[, повеселел]. Встал на ноги, завязал мотню и говорит:

— Вот, — говорит, — хорошо. Только что бы тебе, человече, пораньше немного приехать? Да и пан тоже — всегда вот так!.. Не расспросить же было толком, может, кто охотой женится. Сейчас схватили человека и давай ему сыпать! Разве, говорит, это по-христиански так делать? Тьфу!..

Эге, он порой и пану спуску не давал. Вот какой был Роман! Когда уж осердится, то к нему, бывало, не подступайся хотя бы и пан. Ну, а пан был хитрый! У него, видишь, другое на уме было. Велел опять Романа растянуть на траве.

— Я, — говорит, — тебе, дураку, счастья хочу, а ты нос воротишь. Теперь ты один, как медведь в берлоге, и заехать к тебе не весело… Сыпьте ж ему, дураку, пока не скажет: довольно!.. А ты, Опанас, ступай себе к чертовой матери. [Тебя, говорит, к обеду не звали, так сам за стол не садись, а то видишь, какое Роману угощенье? Тебе как бы того же не было.]

А Роман уж и не на шутку осердился, эге! Его дуют-таки хорошо, потому что прежние люди, знаешь, умели славно канчуками шкуру спускать, а он лежит себе и не говорит: довольно! Долго терпел, а все-таки после плюнул.

— Не дождет ее батько, чтоб из-за бабы христианину вот так сыпали, да еще и не считали. Довольно! Чтоб вам руки поотсыхали, бисова дворня! Научил же вас черт канчуками работать! Да я ж вам не сноп на току, чтоб меня вот так молотили. Коли так, так вот же, и женюсь.

А пан себе смеется.

— Вот, — говорит, — и хорошо! Теперь на свадьбе хоть сидеть тебе и нельзя, зато плясать будешь больше…

Веселый был пан, ей-богу, веселый, эге? Да только после скверное с ним случилось, не дай бог ни одному крещеному. Право, никому такого не пожелаю. Пожалуй, даже и жиду не следует такого желать. Вот я что думаю…

Вот так-то Романа и женили. Привез он молодую жинку в сторожку; сначала все ругал да попрекал своими канчуками.

[Вот] выздоровела Оксана, все на могилку ходила. Сядет на могилке и плачет, да так громко, что по всему лесу, [бывало,] голос ее ходит. [Это она свою дитыну жалела,] а Роман не жалел дитыну[, а Оксану жалел]. Придет, бывало, из лесу, станет около Оксаны и говорит:

— Молчи уж, глупая ты баба! Вот было бы о чем плакать! Померла одна дитына, то, может, другая будет. Да еще, пожалуй, и лучшая, эге! Потому что та еще, может, и не моя была, я же таки и не знаю. Люди говорят… А это будет моя.

Вот уже Оксана и не любила, когда он так говорил. Перестанет, бывало, плакать и начнет его нехорошими словами «лаять». Ну, Роман на нее не сердился.

— Да и что же ты, — спрашивает, — лаешься? Я же ничего такого не сказал, а только сказал, что не знаю. Потому и не знаю, что прежде ты не моя была и жила не в лесу, а на свете, промежду людей. Так как же мне знать? Теперь вот ты в лесу живешь, вот и хорошо. А таки говорила мне баба Федосья, когда я за нею на село ходил; «Что-то у тебя, Роман, скоро дитына поспела!» А я говорю бабе: «Как же мне-таки знать, скоро ли, или не скоро?..» Ну, а ты все же брось голосить, а то я осержусь, то еще, пожалуй, как бы тебя и не побил.

Вот Оксана полает, полает его, да и перестанет.

Она его, бывало, и поругает, и по спине ударит, а как станет Роман сам сердиться, она и притихнет, — боялась. Приласкает его, обоймет, поцелует и в очи заглянет… Вот мой Роман и угомонится. [Потому… видишь ли, хлопче… Ты, должно быть, не знаешь, а я, старик, хотя сам не женивался, а все-таки видал на своем веку: молодая баба дюже сладко целуется, какого хочешь сердитого мужика может она обойти. Ой-ой… Я же таки знаю, каковы эти бабы. А Оксана была гладкая такая молодица, что теперь я уже что-то таких больше не вижу. Теперь, хлопче, скажу тебе, и бабы не такие, как прежде.

Вот] раз в лесу рожок затрубил: тра-та, тара-тара-та-та-та!.. Так и разливается по лесу, весело да звонко. Я тогда малый хлопчик был и не знал, что это такое; вижу: птицы с гнезд подымаются, крылом машут, кричат, а где и заяц пригнул уши на спину и бежит, что есть духу. Вот я и думаю: может, это зверь какой [невиданный так хорошо кричит]. А то же не зверь, а пан себе на конике лесом едет, да в рожок трубит; за паном доезжачие верхом и собак на сворах ведут. А всех доезжачих красивее Опанас Швидкий, за паном в синем казакине гарцует; шапка на Опанасе с золотым верхом, конь под ним играет, рушница за плечами блестит, и бандура на ремне через плечо повешена. Любил пан Опанаса, потому что Опанас хорошо на бандуре играл и песни был мастер петь. Ух, и красивый же был парубок этот Опанас, страх красивый! Куда было пану с Опанасом равняться: пан уже и лысый был, и нос у пана красный, и глаза, хоть веселые, а все не такие, как у Опанаса. Опанас, бывало, как глянет [на меня,] — мне, малому хлопчику, и то смеяться хочется, а я же не девка. [Говорили, что] у Опанаса отцы и деды запорожские козаки были, в Сечи козаковали, а там народ был все гладкий да красивый, да проворный. Да ты сам, хлопче, подумай: на коне ли со «списой»[28] по полю птицей летать, или топором дерево рубить, это ж не одно дело…

А я, малый хлопчик, тоже за ними в избу побежал: известное дело, любопытно. Куда пан повернулся, туда и я за ним.

Гляжу, стоит пан посередь избы, усы гладит, смеется. Роман тут же топчется, шапку в руках мнет, а Опанас плечом об стенку уперся, стоит себе, бедняга, как тот молодой дубок в непогодку. Нахмурился, [невесел]…

И вот они трое повернулись к Оксане. Один старый Богдан сел в углу на лавке, свесил чуприну, сидит, пока пан чего не прикажет. А Оксана в углу у печки стала, глаза опустила, сама раскраснелась вся, как тот мак середь ячменю. Ох, видно, чуяла небога, что из-за нее лихо будет. Вот тоже скажу тебе, хлопче: уж если три человека на одну бабу смотрят, то от этого никогда добра не бывает — непременно до чуба дело дойдет, коли не хуже. [Я ж это знаю, потому что сам видел.]

— Ну, что, Ромасю, — смеется пан, — хорошую ли я тебе жинку высватал?

— А что ж? — Роман отвечает. — Баба как баба, ничего!

Повел тут плечом Опанас, поднял глаза на Оксану и говорит про себя:

— Да, — говорит, — баба! Хоть бы и не такому дурню досталась.

Роман услыхал это слово, повернулся к Опанасу и говорит ему:

— А чем бы это я, пан Опанас, вам за дурня показался? [Эге, скажите-ка!]

— А тем, — говорит Опанас, — что не сумеешь жинку свою уберечь, тем и дурень…

Вот какое слово сказал ему Опанас! Пан даже ногою топнул. Богдан покачал головою, а Роман подумал с минуту, потом поднял голову и посмотрел на пана.

— А что ж мне ее беречь? — говорит Опанасу, а сам все на пана смотрит. — Здесь, кроме зверя, никакого черта и нету, вот разве милостивый пан когда завернет. От кого же мне жинку беречь? Смотри ты, вражий козаче, ты меня не дразни, а то я, пожалуй, и за чуприну схвачу.

Пожалуй-таки и дошло бы у них дело до потасовки, да пан вмешался: топнул ногой, — они и замолчали.

— Тише вы, — говорит, бисовы дети! Мы же сюда не для драки приехали. Надо молодых поздравлять, а потом, к вечеру, на болото охотиться. Айда за мной!

Повернулся пан и пошел из избы; а под деревом доезжачие уже и закуску сготовили. Пошел за паном Богдан, а Опанас остановил Романа в сенях.

— Не сердись ты на меня, братику, — говорит козак. — Послушай, что тебе Опанас скажет: видел ты, как я у пана в ногах валялся, сапоги у него целовал, чтоб он Оксану за меня отдал? Ну, бог с тобой, человече… Тебя поп окрутил, такая, видно, судьба! Так не стерпит же мое сердце, чтоб лютый ворог опять и над ней и над тобой потешался. Гей-гей! Никто того не знает, что у меня на душе… Лучше же я и его и ее из рушницы вместо постели уложу в сырую землю…

Посмотрел Роман на козака и спрашивает:

— А ты, козаче, часом «с глузду не съехал»?[29]

Не слыхал я, что Опанас на это стал Роману тихо в сенях говорить, только слышал, как Роман его по плечу хлопнул.

— Ох, Опанас, Опанас! Вот какой на свете народ злой да хитрый! А я же ничего того, живучи в лесу, и не знал. Эге, пане, пане, лихо ты на свою голову затеял!..

— Ну, — говорит ему Опанас, — ступай теперь и не показывай виду, пуще всего перед Богданом. Не умный ты человек, а эта панская собака хитра. Смотри же: панской горелки много не пей, а если отправит тебя с доезжачими на болото, а сам захочет остаться, веди доезжачих до старого дуба и покажи им объездную дорогу, а сам, скажи, прямиком пойдешь по лесу… Да поскорее сюда [возвращайся].

— Добре, — говорит Роман. — Соберусь на охоту, рушницу не дробью заряжу и не «леткой» на птицу, а доброю пулей на медведя.

Вот и они вышли. А уж пан сидит на ковре, велел подать фляжку и чарку, наливает в чарку горелку и подчивает Романа. Эге, хороша была у пана и фляжка, и чарка, а горелка еще лучше. Чарочку выпьешь — душа радуется, другую выпьешь — сердце скачет в груди, а если человек непривычный, то с третьей чарки и под лавкой валяется, коли баба на лавку не уложит.

Эге, говорю тебе, хитрый был пан! Хотел Романа напоить своею горелкой допьяна, а еще такой и горелки не бывало, чтобы Романа свалила. Пьет он из панских рук чарку, пьет и другую, и третью выпил, а у самого только глаза, как у волка, загораются, да усом черным поводит. Пан даже осердился.

— Вот же вражий сын, как здорово горелку хлещет, а сам и не моргнет глазом! Другой бы уж давно заплакал, а он, глядите, добрые люди, еще усмехается…

Знал же вражий пан хорошо, что если уж человек с горелки заплакал, то скоро и совсем чуприну на стол свесит. Да на тот раз не на такого напал.

— А с чего ж мне, — Роман ему отвечает, — плакать? Даже, пожалуй, это нехорошо бы было. Приехал ко мне милостивый пан поздравлять, а я бы таки и начал реветь, как баба. Слава богу, не от чего мне еще плакать, пускай лучше мои вороги плачут…

— Значит, — спрашивает пан, — ты доволен?

— Эге! А чем мне быть недовольным?

— А помнишь, как мы тебя канчуками сватали?

— Как-таки не помнить! Ото ж и говорю, что не умный человек был, не знал, что горько, что сладко. Канчук горек, а я его лучше бабы любил. Вот спасибо вам, милостивый пане, что научили меня, дурня, мед есть.

— Ладно, ладно, [— пан ему говорит. — ] За то и ты мне услужи: вот пойдешь с доезжачими на болото, настреляй побольше птиц, да непременно глухого тетерева достань.

— А когда ж это пан нас на болото посылает? — спрашивает Роман.

— Да вот выпьем еще. Опанас нам песню споет, да и с богом.

Посмотрел Роман на него и говорит пану:

— [Вот уж это и трудно: ] пора не ранняя, до болота далеко, а еще вдобавок и ветер по лесу шумит, к ночи будет буря. Как же теперь такую сторожкую птицу убить?

А уж пан захмелел, да во хмелю был крепко сердитый. Услышал, как дворня промеж себя шептаться стала, говорят, что, мол, «Романова правда, загудет скоро буря», — и осердился. Стукнул чаркой, повел глазами — все и стихли.

Один Опанас не испугался; вышел он, по панскому слову, [с бандурой песни петь,] стал бандуру настраивать, сам посмотрел сбоку на пана и говорит ему:

— [Опомнись,] милостивый пане! Где же это видано, чтобы к ночи, да еще в бурю, людей по темному лесу за птицей гонять?

Вот он какой был смелый! Другие, известное дело, панские «крепаки», боятся, а он — вольный человек, козацкого рода. Привел его небольшим хлопцем старый козак-бандурист с Украины. Там, хлопче, люди что-то нашумели в городе Умани. Вот старому козаку выкололи очи, обрезали уши и пустили его такого по свету. Ходил он, ходил после того по городам и селам и забрел в нашу сторону с поводырем, хлопчиком Опанасом. Старый пан взял его к себе, потому что любил хорошие песни. Вот старик умер, — Опанас при дворе и вырос. Любил его новый пан, тоже и терпел от него порой такое слово, за которое другому спустили бы три шкуры.

Так и теперь: осердился было сначала, думали, что он козака ударит, а после говорит Опанасу:

— Ой, Опанас, Опанас. Умный ты хлопец, а того, видно, не знаешь, что меж дверей не надо носа совать, чтобы как-нибудь не захлопнули…

[Вот он какую загадал загадку! А козак-таки сразу и понял. И ответил козак пану песней. Ой, кабы и пан понял козацкую песню, то, может быть, его пани над ним не разливалась слезами.]

— Спасибо, пане, за науку, — сказал Опанас, — вот же я тебе за то спою, а ты слушай.

[И ударил по струнам бандуры.

Потом поднял голову, посмотрел на небо, как в небе орел ширяет, как ветер темные тучи гоняет. Наставил ухо, послушал, как высокие сосны шумят.

И опять ударил по струнам бандуры.

Эй, хлопче,] не довелось тебе слышать, как играл Опанас Швидкий, а теперь уж и не услышишь! Вот же и не хитрая штука бандура, а как она у знающего человека хорошо говорит. Бывало, пробежит по ней рукою, она ему все и скажет; как темный бор в непогоду шумит, и как ветер звенит в пустой степи по бурьяну, и как сухая травинка шепчет на высокой козацкой могиле.

Ой, пане, ой, Иване!..

Умный пан много знает…

Знает, что ястреб в небе летает, ворон побивает…

Ой, пане, ой, Иване!..

А того ж пан не знает,

Как на свете бывает, —

Что у гнезда и ворона ястреба побивает…

Плачет пани, плачет,

А над паном, над Иваном черный ворон крячет.

— Ну, а что же случилось с другими? — спросил я, видя, что дед опустил голову и замолк.

— Эге! Вот же все так и сделалось, как сказал козак Опанас. И сам он долго в лесу жил, ходил с хлопцами по большим дорогам, да по панским усадьбам. Такая козаку судьба на роду была написана: отцы гайдамачили, и ему то же на долю выпало. Не раз он, хлопче, приходил к нам в эту самую хату, а чаще всего, когда Романа не бывало дома. Придет, бывало, посидит и песню споет, и на бандуре сыграет. А когда и с другими товарищами заходил, — всегда его Оксана и Роман принимали. Эх, правду тебе, хлопче, сказать, таки и не без греха тут было дело. Вот придут скоро из лесу Максим и Захар, посмотри ты на них обоих: я ничего им не говорю, а только кто знал Романа и Опанаса, тому сразу видно, который на которого похож[, хотя они уже тем людям не сыны, а внуки]… Вот же какие дела, хлопче, бывали на моей памяти в этом лесу…

А шумит же лес крепко, — будет буря!

А.К. Гольдебаев. В чем причина?[*]

Ссора

[1]

[ Сава Хлебопчук, помощник машиниста, человек, начитанный от Писания, знал из священных книг, что нет более душеспасительного дела, как душу свою положить за други.

Когда же он, поссорившись с машинистом Маровым, отряс — по Писанию — прах с ног, уехал навсегда из Криворотова, где ему так было хорошо жить и служить, тогда, в вагоне, пришлось ему думать, скорбя и вздыхая, что не всякое доброе дело ведет непременно к добру. Бывают в жизни, — думал Сава, — и такие добрые дела, которые совершаются не иначе как при участии адских сил, исконным человеконенавистником — дьяволом на пагубу людей творятся. И ведут людей к потере счастия!

Разве он, одинокий и нелюдимый чужанин, не привязался всей душой к своему машинисту Василию Петровичу Марову, не полюбил его как родного отца, брата, друга… И вот что вышло после совершенного ими доброго дела! Он покинул Криворотово, где ему было так хорошо, где он рассчитывал остаться навсегда; едет в далекий неведомый край, с разбитым сердцем, с набегающими на глаза слезинками… Не говорил он только, не признавался никому, как полюбил он своего сурового машиниста, которого все помощники ненавидели за придирчивость, а он, Сава, души в нем не чаял!.. Радовался, что Маров полюбил его; гордился даже, что ему выпала удача ездить около полугода бессменно с лучшим из машинистов депо Криворотово, с которым ни один помощник не мог проработать дольше месяца… Дружба меж ними была, как будто выросли вместе, как будто и родила их мать одна! Вмешался дьявол в их добрые отношения, искусил их дружбу добрым делом, кинувши промежду них невинного ребенка, и — рухнуло все… Редкое сердечное согласие двух друзей превратилось во вражду непримиримую.

— Обидел ты меня, Василий Петрович, — шепчет Хлебопчук, ворочаясь на жесткой койке вагона, — так обидел, как никто никогда меня не обижал!.. Обманул ты мое расположение, доверие к тебе душевное не оправдал! Я ничего не скрывал от тебя, все тебе говорил откровенно, как перед богом, — всю жизнь раскрыл, все мысли мои доверил, религию объяснил. Ты же скрыл от меня в ту ночь, когда мы спасли эту девчонку, что думал, что знал, о чем замыслил. Бог тебе судья, Василь Петрович, — а обидел ты меня.

— Эх, кум… Плюнь, кум, — примется утешать его приятель, расплескивая вино повсюду, где не видится рюмок. — Выпьем да спать, кум… У тебя паровоз на промывке, а мне завтра с шестым ехать. Пей, кум.

Пьет Василий Петрович и смутно соображает, что все это глупости — водка там, глупые разговоры с кумом и все такое прочее… С Савой, — думает он, — было совсем по-другому…

Но отдадим читателю полный и верный отчет обо всем, что произошло между машинистом Маровым и его помощником Хлебопчуком.]

Василий Петрович Маров, первоклассный машинист депо Криворотово, сорокапятилетний мужчина высокого роста, сухощавый и желчный, с небольшими, но строгими глазами, с реденькой клинообразной бородкой, непредставителен с первого взгляда, но при ближайшем с ним знакомстве внушает к себе большое уважение. Говорит он медленно, с трудом, особенно когда волнуется и начинает заикаться, но речь его весьма основательна и охотно выслушивается [даже] [начальником.] Его очень ценит начальство и уважают сослуживцы. Непрочь он с старыми приятелями выпить в свободное время, пображничать на семейных празднествах, [— в Криворотове что ни старожил, то родня остальным, сват, кум, свояк, — на именинах, кстинах, смотринах;] но на службе, на деле Маров трезв, строг к себе и к помощникам, а добросовестен как никто из сослуживцев. Среди первоклассных машинистов депо Криворотово есть люди старше Марова по летам, по выслуге, но Маров превосходит их служебной аккуратностью, знанием дела, способностью сохранять хладнокровие в опасных случаях, столь частых, столь обычных в ответственной службе машиниста. Поезда чрезвычайной важности, когда с ними едут особы, чаще всего поручаются Марову, и у него имеются благодарности со стороны иноземных и отечественных особ, благополучно проследовавших с Маровым мимо Криворотова. С своим начальством всех чинов и величин Маров держится почтительно, но с достоинством, без заискивания, в глаза забегать не любит и режет правду.

Но прямота и независимость Василия Петровича не вредит ему [во мнении ближайшего начальника, ценящего в нем добросовестность, знание дела, трудолюбие.] Строгий начальник участка тяги, Николай Эрастович Чернозуб, инженер очень дельный, на похвалу скупой, так отзывается о Марове, [когда ему случается аттестовать начальнику тяги своих «вверенных»:]

— Маров? Лучший машинист мой! Маров и Стратанович несравненные работники! У меня, слава богу, около дюжины безукоризненно отличных машинистов, но Стратанович и Маров — украшение депо Криворотово!

В особенную заслугу Марову [начальник] став[и]ят его честность. [У Василия Петровича нет рокового недостатка большинства наших криворотовских машинистов: он не жаден и скуп, почему вполне довольствуется правильным заработком, не ищет темных препентов[31]. Всем известно, что раздатчики топлива большие плуты, всегда готовые за трешницу утопить <?> чивого механика вместе с паровозом в казенной нефти. И право, жаль, даже стыдно, что среди наших криворотовцев-деповцев находятся бесстыжие люди, тайком покупают топливо, ради больших премий, в ущерб и во вред товарищам-сослуживцам. Но Маров гордо гнушается сделок с казнокрадами, и бессовестные сослуживцы его побаиваются.] Он гордо гнушается сделок с казнокрадами, и бессовестные сослуживцы его побаиваются.

[Остальные же] А те, кому нет особенной надобности смущаться презрительно прищуренных серых глаз Василия Петровича, любят его, несмотря на его придирчивый ворчливый характер, уважают в нем [стойкого защитника общих интересов,] справедливого человека и верного в слове товарища. Вне службы, в компании, Маров, правда, ворчлив, но он беззлобен [он], терпеть не может ссор, дрязг, пререканий [, почему] и готов лучше уступить вздорному забияке, чем поднимать шум [и оскандаливать себя]. За полтора десятка лет, пока он служит на нашей дороге, у него не было ни одной крупной ссоры, а стычки с движенскими, неисправимыми кляузниками и сутягами, были лишь самые незначительные. Только в собственной своей семье, с женой, с детьми, к которым Василий Петрович относится так же сурово и строго, как и к служебным обязанностям, он становится неуступчиво требователен, тверд до безжалостности. — «Дай бабе волю, она возьмет две», — говорит Василий Петрович и потому не дает воли почтенной Агафье Михайловне, боящейся его как огня. Детей же, как исстари известно, надо учить, пока они поперек лавки укладываются; когда же лягут вдоль, — сами учить примутся. [И дети, хорошо выученные еще в поперечном возрасте, боятся строгого родителя и в долевом положении].

— Как угодно, господин начальник, а с господином Маровым работать невозможно!.. Лучше последним слесарем в депе быть, чем у господина Марова в помощниках…

[Николай Эрастович морщился, пожимал плечами и делал распоряжение назначить к Марову новую жертву, а сбежавшего — поместить на время в кочегары (соглашались и на это, лишь бы не быть у Марова!), или же, если была вакансия, поместить к другому машинисту.] Забракованный Маровым помощник, переместясь к другому машинисту, менее придирчивому и умеющему смотреть сквозь пальцы на дело, оказывался сносным работником, исправно служил, выходил в дело. [Далеко не один из наших машинистов, имеющих в настоящее время класс, были в прошлом у Марова помощниками, браковались им и аттестовались как безнадежные шалопаи. Но замечательно, что редкий из них хранил злобу против Марова. Достигнув звания, которое их несколько равняло с Маровым, его бывшие каторжане и недруги охотно с ним дружили и наверное уважали его гораздо больше, чем других, менее придирчивых и строгих машинистов.]

Сослуживцы-старожилы, люди солидные и, конечно, кумовья, сватья, свояки Василья Петровича, время от времени пытались его усовещевать.

— И как это ты, Василь Петрович, не найдешь человека себе по нраву? Меняешь ты помощников что месяц, себя изводишь, обременяешь начальника! Ведь ты всю молодежь супротив себя восстановил!..

— Ничего поделать с собой не могу! — сокрушенно сознавался Маров. — Не люблю беспорядка, лености на службе, недоглядок… Лучше я сам все сделаю, всю грязную работу, лучше найму парня из депо вымыть, вычистить, чем грешить с каким-нибудь негодяем, шалопаем… По-моему — как? Взялся ты за дело — сделай его так, чтобы комар носу не подточил! Ведь наша работа, други мои, — огонь, беда! Ведь не навоз, а души человеческие возим, и ответ на себя принимаем перед богом, перед совестью!.. Потому и обязаны каждый болтик, каждую гаечку обнюхать, облизать, проверить… А ведь они что, лентяи? Языком болтать их дело, баклуши бить, да за сельскими девками бегать!.. О службе и не думают! Нет того сознания, что в каждую поездку сотню душ человеческих на верную смерть, быть может, везем!.. Терпеть не могу!..

[3.] 2

Явился он в Криворотово откуда-то с юга — из Херсона или из Житомира, и поступил в депо слесарем, сдавши пробу сразу на рубль с четвертаком. А месяца два спустя, присмотревшись к людям и к порядкам нашего депо, новичок-слесарь улучил минуту, когда на паровозе серия «Я», номер 40, началась обычная история с помощником, чуть ли не сто пятидесятым по порядку, и отправился к начальнику проситься к Марову в помощники. Николай Эрастыч ушам не поверил, когда услышал беспримерную просьбу.

— К Марову? — спросил он, вскидывая глаза на понурого смуглого парня, стоявшего в почтительном отдалении у стола в начальническом кабинете. — Гм!.. А тебе известно, что Маров очень строгий и даже тяжелый человек?

— Да, господин начальник, — спокойно ответил Хлебопчук.

Инженер Чернозуб встал из-за стола, прошелся по линолеумовой дорожке взад-вперед и дал себе время подумать над необычайной просьбой слесаря.

«Работник превосходный, по отзывам монтера, — думал он о Хлебопчуке, — работник, каких не много… Если он оборвется у почтеннейшего Василия Петровича да, — что очень возможно, — смутится от неудачи, — уволится, пожалуй, и депо лишится полезного слесаря, каковых у меня весьма маловато…»

— Что же, послушай, Хлебопчук, тебе так хочется на паровоз?

— Да, господин начальник, — признался хмурый парень.

— Так повремени до осени, когда усилится товарное движение, — тогда можно будет тебя поместить на какой-нибудь паровоз.

Но это обещание, по-видимому, не удовлетворило просителя: он потупил глаза и не трогался с места, а на его смуглом и черном от копоти лбе заходили морщины [, свидетельствующие об усиленном движении в мозговой коробке].

— Тебе хочется непременно к Марову? — спросил Николай Эрастыч.

— Так точно, — с живостью ответил слесарь, морщины которого быстро разгладились. — Жеконский у него непрочен, — добавил он вполголоса.

— Гм! К Марову хочешь! Что ж, — отлично, — согласился начальник усмехаясь. — Жеконский действительно непрочен и, вероятно, на днях откажется ездить с Маровым. Но поладишь ли ты с ним?

— Да, господин начальник, — твердо ответил Хлебопчук[, глядя на начальника прямым и немигаючим взглядом]. Судя по твердости тона и по уверенности взгляда, следовало заключить, что этот угрюмый, но бравый парень хорошо обдумал свою просьбу.

— Я был бы очень рад, знаешь… В сущности Маров далеко не злой человек, лишь строг и нервен. Угодить ему трудно, но при желании возможно: стоит только заниматься делом добросовестно, не лодырничать, точно исполнять инструкции.

— Я знаю, что это так, господин начальник.

— Хорошо. Ты уже работал на паровозе?

— Так точно. На Жабинко-Пинской… Паровоз я знаю, господин начальник.

— Ну, отлично, — поезжай с Маровым. Я скажу ему, когда уйдет Жеконский от него.

— Слушаю, господин начальник.

Хлебопчук отступил к выходу с довольным видом, с ясным лбом. Чернозуб нашел не лишним, однако, остановить его для нового предупреждения, которым как бы закреплялось приятное для начальника соглашение.

— Только послушай, помни, что ты некоторым образом дал обещание твердо держаться на месте. Ты сам просишься к Марову, почему сам же будешь обязан заботиться о прочности своего положения.

— Так точно, — согласился Хлебопчук с этим выводом, глядя начальнику прямо в глаза серьезн[ым]о и уверенн[ым]о [взглядом].

Дня через три он начал ездить с Васильем Петровичем и приводить своей беспримерной прочностью всех в изумление, которое росло с каждой новой неделей его несменяемой службы у сурового, требовательного, ворчливого, невыносимого, капризного, грозного машиниста.

— Хохол точно опел, околдовал этого лютого пса! — говорили помощники, вызнавшие по личному опыту «маровскую каторгу». — Так обмяк, людоед, так притих, присмирел, — точно и нет его! Просто шелковый стал, злой черт! И уж на паровозе не торчит, как бывало прежде, — стал святого лодыря праздновать, собака цепная… Даже, гляди, улыбаться выучился, рожа его злющая просветлела… Видно, — калугуром своим понурым доволен.

— Колдуны они, эти калугуришки, — вот в чем вся суть, голова. Тут как хочешь, дело нечисто. Просто-напросто опоил Марова чем нибудь хохол [, вот он и покорился ему. А ежели бы не такая штука, разве ездил бы с нашим бешеным чертом хохол!!!] Ведь, помни, пятый месяц ездит, и не то что ссориться или бы жаловаться друг на друга — водой их не разольешь!.. Тут не без колдовства, братцы!

И на самом деле, при виде Марова, значительно изменившегося к лучшему [за последнее время при наблюдении завидных отношений, весьма быстро установившихся между машинистом-людоедом и его последним помощником], мысль о колдовстве приходила сама собой в голову даже и тем из молодых криворотовцев, которые обучались в техническом и зачерпнули из кладезя неверия, вместе с геометрией и геодезией.

Василий Петрович, что ни день, становился все благодушнее. Его сухощавое нервное лицо стала освещать приятная, несколько ленивая улыбка, глаза почти разучились щуриться [с задорными искорками сквозь вздрагивающие веки], а в походке, в движениях появилась солидная неторопливость человека, вполне уверенного, что его бездеятельность к худым последствиям не поведет. Угрюмый слесарь в совершенстве выполнил обещание угодить Марову, и Николай Эрастыч вздыхал спокойно: наконец-то у его любимого машиниста нашелся достойный помощник. Встретится он где-нибудь у мастерской, на платформе с украшением «депо Криворотово» и задаст ему веселый вопрос:

— Ну что, Василий Петрович, довольны своим помогалой?

— Н-ничего, — сдержанно ответит Маров, точно боясь сглазить [избытком похвалы] своего Саву, — пока бог милостив, Николай Эрастович.

Но эта легкая досада, приятная тоска бездействия была только в первую минуту и больше уже не повторялась, уступивши место чувству довольства, которое росло с каждой новой «турой» при участии добросовестного помощника. «Злая собака» Маров был отныне кроток как ягненок [«людоед» превратился в сентименталиста-мыслителя].

Строгого работника [, как он ни жесток, ни бессердечен в своей требовательности,] ничем так не разнежишь и не смягчишь, как добросовестным отношением к делу: Василий Петрович, благодаря деловитости своего нового помощника, стал неузнаваем даже для самого себя — спокоен, ровен, ясен, тих. С течением времени он до того обмяк и разнежился, что начал вдаваться в поэзию и[, за отсутствием необходимости злиться, скрежетать зубами, метаться от крана к котлу,] стал посвящать свои досуги мечтам, задушевным беседам о таких вопросах, какие прежде ему и в голову не приходили, — о далеких странах и о порядках в них, о чувствах и предчувствиях, о звездах и беспредельности божия мира, о судьбе человека здесь и на том свете…

Подчас, сидя в зале первого класса, — а за последнее время у него, благодаря Хлебопчуку и свободе, нередко являлось желание покичиться перед сослуживцами своей бездеятельностью и посидеть, в ожидании звонка, за бутылкой пива, — подчас он подвергался незлобивым насмешкам кумовьев и сватьев, и не прищуривал глаз, не метал искорок, не гневался, как это было раньше, но спокойно выслушивал насмешки, зная, что его удаче завидуют.

— Сидишь? — подмигнут на него машинисты. — Паровоз-то бросил?

— Сижу, — ответит не торопясь Василий Петрович. — Не все вам одним лодырничать, пришел и мой черед.

— Крепостного нашел!.. Ва-ажничает!.. «Я ли, не я ли, гуляю в вокзале»… Беги скорее к машине! Савка твой паровоз на кругу свалил.

Почему? В чем причина?..

Среда, воспитание, трудовая жизнь с малых лет, ответственная служба, полная роковых возможностей, — все эти условия не приучили Василья Петровича к самоуглублению, к умению находить объяснение сложным явлениям мира внешнего и внутреннего, давать самому себе последовательные ответы, которые удовлетворяли бы собственную любознательность, успокаивали бы тревогу сердца и ума, подчас тяжелую и неразрешимую. За свои сорок пять лет машинист Маров, как и всякий поживший человек, немало сталкивался с необъяснимыми случаями, с явлениями, которые ставили в тупик, с собственными чувствами и побуждениями, сила которых была и ясна и властна, а происхождение загадочно; но, как и большинство из нашего брата, криворотовцев, — разгадок найти не мог и отходил к своему будничному делу с налетом недоумения на душе. Там прервал счастливую жизнь пулей богатый молодой человек, тут разошлись прочь муж и жена, прожившие душа в душу полсотни лет; там у почтенного, всеми уважаемого отца вырос сын негодяй [и каторжанин], тут богобоязненный муж и примерный семьянин, честно доживши до старости, начал пить и развратничать… Отчего? В чем причина?

Так же не мог он объяснить и своей уверенности в Хлебопчуке. Чувствовалось ему, что меж ним и его последним помощником возникла связь, нисколько не похожая на обычную приязнь с кумовьями, сватьями, сослуживцами и добрыми собутыльниками; чувствовалось, что не нужно о ней рассказывать добрым собутыльникам, так как и не расскажешь им толком, в чем вся суть, в чем заключается непонятная и самому ему приятность общения с «хохликом», задушевной с ним беседы, касавшейся таких предметов, о которых Василию Петровичу еще не приходилось рассуждать с кумовьями-сослуживцами… Надо сознаться, что всем, знавшим Василья Петровича за человека очень умного, — по нашей, криворотовской мерке, — очень «сурьезного», казалась странной, удивительной, чудной его необыкновенная нежность к угрюмому хохлику, ведущему затворническую жизнь, избегавшему общества, вина, табаку, женщин, читавшему какие-то книги, — к человеку «маленечко того», одним словом, не в полном рассудке [находящемуся]; и эта общественная оценка не ускользала от сознания Василья Петровича, педагогически невозделанного, но очень чуткого; и она оказывала свое влияние, затрудняя попытки найти ответ на вопрос: в чем причина, что ему так мил и дорог его последний помощник, и — почему он так хочет верить, что с Хлебопчуком они неразлучны?

[5.] 4

Возвращаясь домой, в Криворотово, «снявшись» с паровоза, они замолкали для этих бесед на все время, пока домовничали, и каждый из них вел свою отдельную жизнь, почти не встречаясь друг с другом. Но тем охотнее, тем любовнее стремились оба к другу-паровозу в предписанный нарядом час их поездки, тем сердечнее было их торопливое, как бы стыдящееся собственной теплоты рукопожатие, которым они молча обменивались, сойдясь у котла их паровоза, после целых суток разлуки. И они снова говорили, говорили, опьяняя друг друга музыкой голосов, согретых обоюдной симпатией. И их сердца бились повышенным, облагороженным ритмом.

Из этих интимных и задушевных бесед выяснилось между прочим для Василья Петровича, что его помощник не нашей веры, что недавно еще он был счастлив в жизни и что в настоящее время у него разбито сердце: дифтерит отнял у него жену, которая была ему «по совести», и двоих детей, которых он «так любил»… Когда Сава, глуша волнение порывистой возней с поддувалом, выжимал из горла признания в неутешном горе, Василий Петрович не сумел побороть досадной «бабьей» слабости и высунул голову на волю, чтобы смигнуть слезы… Среди продолжительного молчания, наступившего за этой гнетущей минутой, у Василья Петровича впервые появилась теплая мысль утешить как-нибудь разбитое сердце бедного сироты… И, лучше всего, утешить таким способом, который закрепостил бы это сердце ему, Василью Петровичу — выдать за Саву старшую дочь Лизурку, когда ей выйдут года, то есть года через полтора. [Мысль эта зрела и лелеялась до самой роковой минуты, превратившей в непримиримую вражду их сердечную взаимность.] Сообщать Хлебопчуку этот план Василий

Петрович до поры до времени не желал; но мысль породниться с симпатичным человеком пришлась так по душе, что не останавливала православного христианина-церковника даже перед соображениями о разнице вероисповеданий.

«Нет слов, они навряд ли попадут в царство небесное, — хоть бы Хлебопчук и другие прочие, его веры… В церькву не ходят, живут без причастья, хоронят — не отпевают, детей растят некрещеных… Ну только то сказать, что все это — дело их совести, на все на то, чего они не исполняют, у них есть резон, в ответе же перед богом не кто иной, как они сами. Что же касается остального прочего, то люди они такие, каких поискать — не найдешь. Взять хоть бы Саву опять же: что добрый, что скромный, что трудящий… Поищи-ка таких среди наших, православных! [Что из того, что он молится господу богу не по-нашему, ежели он ведет богобоязненную жизнь! — может быть, он больше угоден богу, чем архиерей иной… Ничего этого нам неизвестно, и в чем причина, — господь ведает!»]

Всего же больше нравилось Марову в Хлебопчуке то, что Сава был так ли сяк ли сведущ во многом, чего совершенно не знал Василий Петрович, и о чем ему приходилось впервые думать и рассуждать лишь при разговорах с его последним помощником. Чужанин-раскольник, угрюмый и молчаливый со всеми, кроме Марова, жил и в Немцах, и в Турции, и среди венгерцев, сталкиваясь с людьми разных стран и наций, степеней развития и политических окрасок, а, между прочим, и с теми из русских, кому вольготнее живется, по их политическим или религиозным особенностям, у соседей, чем дома. Таким образом, землепроходу Саве было о чем порассказать любознательному другу-домоседу, с которым так приятно складывалась беседа, так хорошо думалось вслух. Сава описывал Василию Петровичу, насколько сам это знал, по слухам и по книгам, как живут люди в разных землях, в Америке, даже в Австралии, как там понимают рабочего человека, какие там существуют веры, обычаи, нравы и диковины. Сообщал иногда, к разговору, такие факты из текущей жизни России и из ее истории, которые в газетах не напечатаны, в хрестоматиях и летописях не упомянуты, но которые, дойдя окольным путем до слуха нашего брата-криворотовца, заставляют воскликнуть: «Та-та-та!.. Во-от оно в чем штука-то!..» [Но подобного рода восклицания, так и самые факты, вызывающие почти испуг, допустимы лишь при разговоре с друзьями и к откровенности с собутыльниками не поощряют, почему Василий Петрович и не вынес ни разу сору из избы даже тогда, когда с Хлебопчуком разошелся навеки…]

Когда он в первый раз, под впечатлением разговора о вселенной, отдался мысли о страшной бездне, называемой пространством, ему пришлось распроститься с мыслью [о необходимом] об отдыхе и провздыхать всю ночь [, ворочаясь с боку на бок! — он боялся, что к утру сойдет с ума от мучительной думы].

— Ну, хорошо, — рассуждал он сам с собою, среди темноты и тараканьего шороха, — ну, пускай, оказался конец этому пространству — коробка этакая громадная[, цилиндр, в котором мы, земля с луной, солнце и все прочее… И хорошо бы оно, кажись, спокойно, ежели оказался конец, — голова не ноет. Так вот нет же! стой! погоди!]. А за коробкой что?.. Опять пространство, которому конца нет?..

Тупая тоска [отчаяния] леденила сердце. Василий Петрович шептал[, стеная]:

— Как же это так?! Почему же?.. В чем же причина?

Две-три «туры», захватывающие ночное время, он боялся наводить беседу на страшные вопросы, не смел поднять глаз к таинственной бездне, разверзавшейся над ним и над землей в торжественно грозном уборе неисчислимых загадок-светил, сиявших как крупные бриллианты, — тогда как Земля, по словам Савы, была видна жителям тех далеких миров лишь едва заметной бледно-голубой звездочкой… [Но влечение к бездне побороло ужас перед нею, и у Василия Петровича снова возникло желание муки для ума, жажда фантасмагорий о неселенных светилах, которые указывал поименно его мечтатель-помощник.]

— Господи, твоя воля! — говорил Василий Петрович уже без трепета, с тихой покорностью человека, примирившегося с неотстранимым ужасом, и следя за указующим перстом Савы[, подъятым над его головой.]. — Творец всемогущий!.. Неужели же — и там… Такие же, к примеру, люди, города, луга, рощицы?.. И поезд, быть может, так же стоит на станции, и механики, как мы, которые смотрят на нас и разговаривают о бледной [миниатюрной] звездочке!.. Ума помраченье!.. Неужели же, Сава Михайлыч, жительствуют и там божьи твари?

— Для человека невозможно, для бога же все возможно! [— устранял Сава священным изречением последние крупицы неверия своего начальника-друга.]

— Ну, страшно подумать обо всем об этом, Сава Михайлыч! [— снова поднимал голову Маров. — ] Взять хошь бы то: нет конца!.. [Что за чудо такое?] Как это мы об этом не подумаем, не вспомним, не закручинимся?! Живем себе[, суетствуем] и не замечаем… Взяли бы хоть то в соображенье, — поезжай, к примеру, курьерским сотни, тысячи лет, и все — пространство, пространство, и нет ему конца!.. В чем же причина, господи ты, боже ты мой?

— Сокрыто от нашего ума создателем! — отзывался на этот тоскливый вопрос Сава и, глубоко вздохнувши, принимался за работу у котла. Разговоры прерывались гулким шумом бегущего паровоза, до следующей остановки, ко времени которой прикапливались в голове Василья Петровича новые вопросы, новые сомнения и тревоги души, терявшей равновесие.

— А как же, Сава Михайлыч, теперича с сошествием Христа на землю? — встревожится вдруг Маров, глубоко обеспокоенный религиозными сомнениями. — Неужели и там то же самое было? — укажет он на звезды. — И, опять же, кончина мира, второе пришествие… Там-то как же?

— И это сокрыто господом от ума человека! — ответит Сава с новым вздохом сокрушения и смирения.

— Гм!.. Мученье, да и только, как начнешь думать!.. Ну, а что же в книгах касательно этого пишут?

— Что же можно писать о том, чего никто, кроме бога, не знает! Понаписано, известно, всякое… Книги от людей, от ума человеческого, а он слаб и короток. Многое от него сокрыто, и, разумеется, для того ради, чтоб не оробел…

Заметивши же, что его ответ, не устраняющий и его собственных сомнений, нисколько не удовлетворил тревожной пытливости товарища, Сава добавит, хмуря брови:

— Грешно и пытаться дознать, что́ отец наш небесный поволил сокрыть от нашего разума!

— Ну, как же так грешно, Сава Михайлыч, — протестует Маров кротко. — Почему же грешно?.. Взять, к примеру, с э[с]тими самыми жителями на звездах: тоже ведь нет от господа бога никаких разъяснений, что там существа существуют, а вот дознались же!

— Не дознались, Василь Петрович, — поправляет его Сава, — не дознались, а выходит так по нашему разуму.

Потому как невозможно, чтобы всемогущий не насоздал иных прочих планет и тварей, лучше нас во много крат… И в Писании говорится: «Утверди воды превыше облак». А ежели — воды, то и все прочее должно быть. Потому как вода — жизни начало. Хочется думать, что создатель, ради своей славы, без конца творил… [Не одних же ж таких гадин, как мы многогрешные, сотворил всемогущий, да и успокоился!

— Дай-то боже, дай-то боже! — благоговейно молит Маров[, всегда готовый отвести в своем сердце самое просторное место всем мыслям и словам симпатичного человека.

«И очень даже просто! — убеждает сам себя Василий Петрович, размышляя о возможности «в предбудущем» людей «как ангелы». — Почему бы и не так? Один, другой начнут появляться хорошие люди, — гляди и набралось!.. Разговаривать промеж себя станут, задумываться… И — все об умственном, о божеском, а не об одних только поверстных или о волкодаве, о выпивке да, к примеру, о том еще, кого из молодежи у Немцевичихи ее муж застал… Теперь, пока что, вот они — двое, с Хлебопчуком; а там, глядишь, пойдут присоединяться и прочие, которые из машинистов получше: Курунов, хоша бы, Шмулевич, Кроль, Стратанович опять же… И — пойдет, и пойдет… Будут калякать, допытываться, — как? по какому случаю? в чем причина?.. А в последствии времени скажут друг дружке: «И что это, братцы, мы все одними пустяками живем? Пьянство да пересуды, карты да дрязги!.. Давайте примемся жить вот так и вот этак…» Ну и будет все по-новому, по-другому, по-божески… И очень просто!»

Такие мечтания, навеянные поэмами Савы о лучшем будущем,] Такие разговоры усугубляли мирное блаженство Василья Петровича, [с признательным чувством] сознававшего, что его собственная жизнь при новом помощнике идет по-другому, по-новому, — более по-божески, чем раньше, при целой сотне прежних помощников; самая наличность Савы, одно лишь появление такого примерного человека уже служило порукой, что жизнь может быть гораздо приятнее, чем она есть, что не все люди сплошь «так себе», «пустельга одна», как это думал Василий Петрович раньше, наблюдая кумовьев Куруновых, мученски мучась с прежними помощниками. Не могло быть даже и сравнения никакого между этим, и умным и дельным, по-внешности хмурым, неласковым, душой же как ребенок нежным хохликом, и теми, до него мелькавшими тут, как частокол. Те ведь — что? болтают, бывало, глупости, сальности разные… А надоест слушать, да оборвешь — нахохлятся, грубить, задирать машиниста начнут… Вместо того, чем бы дело делать, примутся высчитывать, сколько пробегу нагнали, да скверноматерски лаять счетоводов, что будто бы они всегда врут в списках на поверстные… Ну, соображают, да по пальцам кумекают, заместо дела, а форсунка гаснет, а в потолке того и гляди пробки расплавятся… Как же не грех-то с ними, с негодяями с подлыми?.. Изозлишься, возненавидишь — бить готов подлеца!.. Супротив своей души вынужден иной раз подать рапорт, что помощник к черту не годится!.. В болезнь, мерзавцы, вгонят, совесть, душу испоганят всю, жизни, детям не рад станешь, бывало!.. А ведь этот, Сава — чистый ангел божий!.. Теперь, с ним — что в пути, что после туры, дома, как после теплой молитвы сознаешь себя… На душе легко, дурных мыслей нет, все люди приятны… Даже о выпивке в голову не приходит… Идешь домой как от обедни!.. Да и дома-то, в семье, все стало по-другому при нем, при Саве, — тихо, дружно… Инда жена, Агафья, стала дивоваться, хе-хе!.. А ввиду чего? А все ввиду того, что сам не раздражен, не бесишься, землю не грызешь, ну и снисходишь…

— А что, Сава Михайлыч, — поставил вопрос ребром Василий Петрович [как-то незадолго уже до их разрыва]. — На что вы располагаете в предбудущем? Я к тому, что вот теперь, с проведением Китайской пути, вся молодежь вообще на эту путь устремилась… Заработки там, слышь, [а]громадные, народ, манжурцы эти самые, простой да праховый… Так что, говорят, можно большие капиталы без труда в тех местах приобрести… Известно, ежели в душе совести нет, а у рук пальцы загребистые… Так вот и — того?.. Как, мол, вы касающе этого? Может, на новую путь располагаете в скором времени?

На этот вопрос, и хитро-хладнокровный, и ревниво-жесткий в одно и то же время, Хлебопчук дал твердый ответ, без тени колебания, приведя им в восхищенье Василия Петровича, тревога которого сразу уступила место душевному довольству. [Сава начал издалека, с критики положения, высказанного «предыдущим оратором».]

— Оно, видите ли, какая штука, Василь Петрович, — начал Сава, нравоучительно хмуря брови на масленку с длинным носиком, — в рассуждении того, что без совести на новых местах легко деньги заробить, то оно везде так, не токма в Манжурии. Человеку ж, который душой дорожит и бога боится, можно без греха, с пользой для людей и души коротать век и там, в той сам[исеньк]ой Манжурии: народы там темные, истинного бога не знают, веры не имеют ни настоящей, ни испорченной. И коли есть доброе желание у человека, он может там апостолом своей святой веры стать. Дело это великое, богу угодное… Только то сказать, — Сава понизил голос и опустил голову, — не каждый вместит… «Могий вместити да вместит…» [А коли есть который человек игоистом, тот о себе, о своем несчастье думает и вместить того не может. Иго на том человеке сатанинское, и шкодит оно ему.]

[6.] 5

Отправились они — все так же удачно — в обратную с экспрессом после обеда, когда зной был еще нестерпим. Но в открытую настежь дверь и окно будки рвался резвый ветерок, поднятый быстрым ходом, и приятно освежал голову: зноя для них не существовало. Удача буквально преследовала их в этот день; счастье, неизменный их спутник в течение шести месяцев, сегодня прислуживалось с подозрительным вниманием: у них не произошло даже малейшего пререкания с станционными, им не представлялось надобности говорить с зазнаишкой-обером[, взъерошась, как рассерженный индюк], так как и начальник станции и поездная бригада в этот исключительный день умели только приятельски улыбаться, отпускать милые шуточки. Очень хорошо, удачно вышло и то, что скорый, принятый ими, пришел в Сухожилье с опозданием на час двадцать семь минут, что давало возможность молодецкой бригаде сорокового — машинист Маров, помощник Хлебопчук — отличиться ловкостью, нагнавши время в пути до Криворотова при непременном условии, чтобы аристократический поезд[, ведомый удальцами] не заметил [бы] собственной быстроты. Далеко не со всяким помощником рискнешь на попытку, которая легко может вызвать беспокойство у пассажиров [с раздутым самомнением], любящих составлять телеграммы министру при малейшем толчке их вагона! но с Савой да не рискнуть? [С такой-то правой рукой, у которой все начеку, все необходимое готово задолго до надобности?]

И экспресс шел, летел, как по воздуху. Поршни молодца-паровоза, любимца, балованного сына наших друзей, частили своими штоками, как иглой швейной машины, которую пустила в ход резвая и нетерпеливая молодая ножка; назойливый для всякого машиниста немчура-гаусгельтер вел свой пунктир почти без размахов выше восьмидесяти… А удалая бригада оставалась спокойной, как ни в чем не бывало! Посиживал, улыбаясь, машинист около своего крана; с усмешкой, не спеша делал дело помощник, лаская вентильки, умасливая лубрикатор… И оба еще имели смелость предаваться размышлениям, вспоминая поучительные места их сегодняшней беседы.

Вдруг его мысли прервало резкое движение Савы. Рука инстинктивно впилась в рукоять, глаза поднялись на помощника: Хлебопчук, далеко вытянув шею, приник тревожным взглядом к полотну, плавно уходящему влево.

— Что там такое, Сава Михайлыч? — вскочил на ноги и машинист.

— Глядите, глядите!..

Далеко на полотне, саженях в двухстах, если не обманывало зрение, что-то белое и небольшое трепещет между рельс[, засиявших от последнего луча двумя изогнутыми полосками бронзы]; но — что именно? — глаза отказываются различить… Зоркие глаза Василия Петровича изощрены долголетним упражнением, но им и утомлены: уже явилась необходимость восполнять иногда недостатки глаз догадками, головой работать, где не возьмешь глазами. Так и сейчас: Василий Петрович, судя по величине и движениям отдаленной беленькой точки [среди двух сходящихся полосок светлой бронзы], полагает, что это — ком бумаги, быть может смятое стенное расписание, выброшенное из окна казармы; подхваченный вечерним ветерком, этот смятый лист [мельтешит] мелькает там вдали, подпрыгивая на месте.

Но зоркий Хлебопчук, молодые глаза которого еще не натружены, полагает иное.

— Гусь! — говорит он решительным и спокойным голосом, опускаясь с носков на пятки, за спиной Василья Петровича.

Пожалуй, и действительно гусь. Теперь, после убежденного заявления Савы, стало заметно, что беленькая точка, прыгая на месте, взмахивает как бы крыльями…

Гусь же и есть! продолговатый… движется тяжело… Ну, конечно, уйти не успеет и будет прирезан!

— Са… Сава, — хрипит задыхаясь Маров, дергая кран дрожащей, закоченелой рукой. — Не гусь!.. Ребеночек!.. Ради бога!.. Скорее!.. Скорее!..

Голос его визжит, как визжат и бандажи, врываясь в рельсы; глаза застилает черный дым, рванувшийся из топки; но, отпрыгнувши в сторону Савы, Маров уже не видит его в будке: Хлебопчук уже скользнул на землю, скрылся. Маров спрыгивает за ним, не щадя ног. Уголком правого глаза он охватывает изогнутый ряд вагонов, зловеще блещущих под красным лучом синевой, желтизной зеркального лака, уловляет заглушенный расстоянием тревожный крик, визг, взрывы детского плача… Но — все равно! в эту минуту ему не до тревоги пассажиров. В голове молнией сверкает мысль: «Успел ли?» И, если успел, — как успел? прыгнул?.. Ведь одна лишь секунда!.. И он сам в три прыжка достигает голову паровоза, тележки, под красными бегунками которой барахтается черная масса с белым комочком… И его вдруг оставляют силы…

Паровоз трепещет крупной дрожью, он прыгает с неподвижными колесами, он еще движется, скользит, производя режущий скрежет; Василий Петрович роняет пылающую голову на жгучую обшивку цилиндра и ждет… Не мелькнуло и минуты с того мига, как он понял отчаяние матери в конвульсиях человека, крутившегося по косогору, как неистово рванул ручку крана… Но ему сквозь жгучую тоску отчаяния в собственном своем сердце кажется совершенным пустяком та непостижимая бесконечность, кажется не длиннее этой минуты, не имеющей границ… — Что он там… Зачем он там так долго!..

[В темноте под бегунками ничего не видно… Но вот черная масса с белым комочком судорожно ползет прочь от бегунков, пытается встать, припадает, снова встает… Бессознательно движется и Василий Петрович за цилиндром, царапающим ему лоб и покорно думает о гибели всего: кран повернулся сам собою назад, паровоз снова сорвется с места и, если не задавил еще ребенка, то сейчас задавит… Задавит Хлебопчука, его задавит, задавит и всю его семью, если уж случилось первое несчастье, — жену, мать, Петю, Лизу… до крохотной Катюрки!..]

— Скорее! — кричит он бешеным голосом, кидаясь вперед. — Чего ты там, прости господи, мямлишь?! Двигается ведь!.. Прочь беги, прочь, дьявол!.. Карамора!..

Он не помнил себя, охваченный безумным ужасом, он накричал бы без конца ругательств, если бы в эту минуту не подбежали к нему люди, — главный кондуктор, проводник международных вагонов, а за ними, поспешая вдали, — офицеры, иностранные господа в белой фланели, дамы. Его окружили, требуя объяснения, шумя, грозно жестикулируя. Уже слышались возбужденные голоса, протестующие [против безобразий наших костоломок], грозящие кого-то проучить, что-то вывест[ь]и на чистую воду. «Министр», «телеграмма», «жалоба» и другие грозные слова носились вокруг Василья Петровича[, как рой ос и шмелей.]. Но он ничего не слышал, ни на кого не обращал внимания, не спуская глаз с Савы, подходившего к нему колеблющейся походкой с ребенком на руках. Маров рванулся из толпы[, грубо оттолкнувши какой-то мундир] и подбежал к Саве[, лицо которого, заметил он вскользь, стало черно и угрюмо.].

— Жи… жива? — спросил Маров, задыхаясь от радости и протянув руки к ребенку, к пучеглазой толстушке лет двух, с голыми ножонками, не прикрытыми с самых коленочек, пухлых и белых. Девочка выросла из своей белой рубашонки, служившей ей, быть может, в день рождения; но откровенный костюм нисколько не смущал ее, как не испугала, по-видимому, и возня под паровозом: она очень доверчиво и покойно положила головенку на сальное плечо своего спасителя, державшего ее на руках с материнской нежностью. Быть может, она уже набегалась за долгий день и теперь уже хотела бай-бай…

— Цела? Не ушиблась? — с радостным смехом спрашивал Василий Петрович, снова пытаясь взять у Савы ребенка. Но Хлебопчук отстранился, не дал ему свою находку, еще крепче прижал ее к себе…

[Удовлетворивши любознательность в торопливых и бестолковых расспросах, убедившись почти, что с разочарованием в отсутствии повода лишний раз напомнить о себе там, в Петербурге, кучка грозных, строгих россиян-пассажиров потянулась к вагонам: ей] Пассажиры потянулись к вагонам: им сообщили, что поезд сейчас тронется, так как все благополучно [; среди удаляющегося разноголосого говора выдался женский голос, дивно красивый, контральтовый, сильно грассирующий и сказал плохим русским языком что-то о «эроизме», другой голос, гнусавый тенорок, отозвался: «А, вуй, мм-зэль, сэ ль-мо…» и все голоса, красивые и гнусавые, солидные и игривые, потонули вдали.]. На месте происшествия остались лишь агенты: обер, красивый и толстый усач с лакейски надменным лицом, щупленький проводник-бельгиец в щегольских желтых туфельках да паровозная бригада: растерянно ухмылявшийся Маров и унылый Сава, все еще прижимавший к груди крошечную толстушку. Они вчетвером наскоро выяснили подробности случая. Хлебопчук, посланный машинистом, который принял меры к остановке поезда, поспешил спрыгнуть на ходу и чуть-чуть успел предупредить наезд, пр[я]ыгнувши под паровоз, под бегунками которого что-то забелелось. Но, пока он ловил это что-то, его сильно ударило в плечо и шею цилиндром, едва не сбило с ног… А потом уж он и не помнит, как все было и каким образом удалось ему выкарабкаться с деточкой из-под паровоза. Думалось одно только: «треба ратовать»…

— Вы что, Сава Михайлыч? — спросил он.

Сава не ответил. «Смотри, обиделся, что я ругался, — подумал Василий Петрович с раскаянием. — И что это я за собака, на самом деле! — упрекал он себя. — С чего поднялся лаяться на человека, который, надо говорить, спас ребеночка от смерти!..»

— С опасностью для жизни, — отрапортовал издали голос обера, который уже покончил допрос и на ходу репетировал совместно с проводником донесение по начальству.

Сава явственно всхлипнул, Маров нахмурился, мучась раскаянием и сердясь на помощника: «Ну, какого черта хнычет?.. Взял бы да облаял сам!.. По-товарищески!.. Терпеть не могу, когда дуются!..»

— Форсунка погасла, Хлебопчук, — сказал он сухим тоном начальника, вспомнивши впервые за полугодие фамилию Савы Михайлыча. — Надо освободить топку от газов, в предупреждение взрыва и затем уже бросить туда зажженую паклю, — распорядился он, как по инструкции, хотя и не сомневался, что все это известно помощнику и без него, что он напрасно, лишь в сердцах, учит ученого, обижая его еще больше.

Хлебопчук тотчас же встал и молча принялся за дело. Когда заревела форсунка и осветила лицо нагнувшегося к топке Савы, Василий Петрович увидел на этом лице, печальном и озабоченном, что-то мягкое, теплое… И поспешил снова спросить вкрадчивым полушепотом:

— Вы что это, Сава Михайлыч?.. О чем это вы?

— А ну! что там!.. Так оно, дурости! — смущенно усмехаясь, отвечал Хлебопчук. [То немовля, донечка та малая…] Думки пришли, как держал ее. Тепленькая да беленькая, ноженьки толстые… Что она мне?.. А вынул вот чужую из могилы, а своих туда уклал!..

Он махнул рукой и горячо принялся за дело. Спешной работы прикопилось у обоих много, пока шли без паров, пока стояли. Минут с десять прошло у них в горячей работе, пока явилась возможность ответить на нетерпеливые вопли кондукторов: «Готово ли?»

— Готово!

Затрелил свисток обера, рявкнул трехголосным басом паровоз, оба повторили на иной лад эту музыку, и поезд тронулся, простоявши в степи с полчаса. «Вот тебе и нагнал время!» — подумал Василий Петрович. Былого настроения, бодрого и светлого, не осталось и тени, всё начало складываться худо: паровоз шел гадко, капризничал, дергал; где-то в шиберах стало хлябать… Но всего хуже и стеснительнее было то, что Сава продолжал хмуриться. [Суровый по внешности, самолюбиво-задирчивый на словах, гордый «прищура» был нервно восприимчив, как институтка, чувствителен к настроению соседа, особенно того, кто, как друг и любимец Сава, был дорог, близок его сердцу. Василий Петрович, и досадуя и грустя, раздумывал о причинах хмурости помощника.]

[8.] 7

— Это насчет чего же? — спросил Маров.

— Да все касаемо этой остановки на 706 версте! — с притворной досадой воскликнул кондуктор.

— Что же… Остановка как остановка… Со всяким может произодти, не с одним со мной. А со мной еще реже, чем с другими прочими, — ворчал Василий Петрович, вращая кран и дергая ручку свистка. — Ежели что кому не нравится, могут записать жалобу.

— Нет, не в тем, Василий Петрович, — заторопился с объяснением кондуктор. — А как, стал быть, относительно энтой самой девчурки… Ну, известно, как, стал быть, большие господа, — оченно интересно, дескать, как оно?.. И все прочее. Как можно, приказывали! И сами Карп Ильич, наш обер, значит, строго-настрого велели: «Без механика, чу, и не являйся, Слепаков!..» Пожалуйте, уж!..

— Не велика фря ваш обер, — спокойно заметил Василий Петрович, осаживая паровоз под трубу.

— Да не в тем… Обер — что!.. Тут, понимать надо, иной разговор. Все господа… Самые генералы… Баронесса одна… Как ее? Запамятовал! [Фамилье-то такое, нерусское… Говорят, при дворе… Самая, что ни на есть!.. Важнеющая, одно слово!..] Так она, пуще всех, вишь: «Привести да привести машиниста»… Уж пожалуйте, сделайте милость, Василий Петрович!

— Вот привязался!.. Ну, чего я там пойду делать?.. Не умею я разговаривать с э[с]тими господами важными.

— Христом-богом прошу! — взмолился кондуктор. — Пожалуйста, Василий Петрович!.. Господ изобидите. Потому — все желают и оченно дожидаются… Большой скандал даже может произойти…

— Какой такой скандал? — злобно прищурил глаза Маров. — Что ты меня скандалом пугаешь, [куроцап]? Я свое дело знаю!.. А ты вот не имеешь понятия, что машинист не вправе оставить паровоз при маневрах…

— Оченно понимаем, Василий Петрович! не первый год служим… Только в этом разе [чу] такая история [что важнеющие пассажиры… Может которые из них с министром — чашка-ложка… И приказы… Просют! — поправился кондуктор]… Оченно уж просют!.. Идите, ради бога! не теряйте время…

— А, черт! — выругался Василий Петрович. — Пойти, что ли? — спросил он, не оборачиваясь к Хлебопчуку. Но Сава или не слышал его [вопроса], или, быть может, опечалился, что Василий Петрович и спрашивает, и как бы не спрашивает его; только не отозвался ни звуком на этот вопрос, чем еще сильнее обозлил Марова. [«Вишь, ехидна!» — обругал друга в душе окончательно расстроившийся] Не получив ответа, Василий Петрович [к великому удовольствию посланца][32] быстро шагнул на ступеньку.

[Но дамы, перекидывавшиеся вполголоса небрежными замечаниями, старались придать своим улыбкам и взглядам на это живое пятно грязи благоволение, снисходительность, теплоту… Прекрасные создания, предназначенные самой природой на дело кроткого милосердия, смягчили бы, конечно, суровость приговора своих непрекрасных половин, если бы в глазах преступника этому не мешали их переглядывания, их насмешливый полушепот на каком-то картавом и гнусавом языке, казавшемся Марову скорее мерзким, чем музыкальным.] Он горел, обливаясь холодным потом, и злился на свое неумение прилично держаться, [с достойным самообладанием] прямо смотреть в глаза этим людям — «ведь, пойми, все таким же людям, как и ты сам!» — стыдил он себя… Горшей пытки он не переносил еще никогда в жизни!

[Когда все эти «лица», изрешетив взглядами свою жертву, вполне насладились казнью — она длилась не более

двух минут, но показалась Марову бесконечностью, уже второй за сегодняшний день, — тогда их глаза, утратив убийственность, обратились к тонкой, хотя и величественной и изящной, хотя и пожилой даме, сидевшей посредине букета, и эта дама произнесла царственно-слабым голосом, несколько в нос: ]

— Н-нет… [Б-]благодарю вас, господа!

Произошло новое движение голов [и эполет — снова назад, к Марову. Пронзительные], взгляды приковались снова к нему, но уже с испугом, почти с ужасом. Хриповатый бас издал кряканье продолжительное и грозное, а обладатель этого баса, толстый седоватый офицер [вскинул плечи с толстыми эполетами и] сказал Марову.

— Э… послушай… Ты что же это? Возьми, братец, если дают!

— Не хочу! — крикнул Маров, гневно глядя в самые глаза офицеру.

[Движение, происшедшее вслед за этим дерзким криком машиниста, напоминало катастрофу: ] Задвигались стулья под гул голосов, выражавших ужас [на иностранном диалекте], смешались в группы белые кители [с расшитыми мундирами с яркими цветами распавшегося букета]; со звоном упал серебряный поднос от чьего-то изумленного жеста… Полный офицер склонился над изящной пожилой дамой, по-видимому желая утешить ее [в неудаче] парою теплых слов. Маров услышал эти [теплые] слова офицера:

— Эх, баронесса, охота вам было!.. Стоило беспокоиться!..

Но продолжения [его слов] Василий Петрович не слышал, воспользовавшись сумятицей, чтобы уйти.

На самых ступеньках вагона его настиг один из офицеров [в замшевом кителе, гибкий как жердь и такой же длинный]. Он [, извиваясь лебяжьей шеей над головой Марова] поймал его за локоть и торопливо заговорил.

— Послушайте, однако… Какого это вы черта?.. Почему вы не взяли ту безделицу, странный вы человек?.. Право же, вы поступили…м…м…неумно, мой друг! [Знаете что? Вы поломались, отказавшись от крупной для вас суммы и нанесли неудовольствие баронессе.] Право же, вы поступили, мой милый, необдуманно!.. Идите, послушайте, возьмите ваши деньги…

— Идите вы возьмите… мой милый! — ответил Маров, едва владея собой.

Офицер несколько опешил от этого тона [. Он остановился с широко раскрытыми глазами и ощупал правой рукой левое бедро. Но не нащупав там ничего, кроме голой замши, вернул себе благоразумие] и сказал [гневно]:

— Послушайте, вы — как вас? Я вам говорю по участию, черт возьми! Как вы не хотите понять!.. Поймите же, что вы натворили глупостей с этой вашей фанаберией!

— Ну, что же делать! — насмешливо воскликнул Маров, спеша к паровозу.

[— Да поймите, — приставал офицер, — вы могли бы извлечь большую пользу, если бы не заломались… Мы, поймите, мы все, тем более баронесса, сообщили бы о вашем поступке там, в Петербурге, и вы бы, может быть, стали… Но теперь, поймите, когда вы так дерзко… Теперь нам всем приходится только забыть о вас!

— Ну и забудьте!.. А то мне недосужно с вами бобы-то разводить!]

— Фу, какой, однако, нахал! — крикнул офицер вслед Марову [, уже взлетевшему в свою будку]. Поругавшись еще с секунду, [жердеобразный] юнец исчез в ночной темноте. Василий Петрович дрожал с головы до ног от волнения, не мог владеть руками. Он действовал свистком и краном как автомат, не отдавая себе отчета.

— Какое он имел право говорить мне «ты!» — разрешился наконец он бешеным криком, после долгого молчаливого пыхтения. — Он тыкай солдат своих в швальне, а не меня!.. Я ему не подчиненный!.. Мне сам начальник тяги не говорил никогда «ты»!.. Сам он не позволит говорить «ты» заслуженному машинисту!.. Да и никому!.. [Свиная рожа! Дрянь, черт!]

[Этот взрыв бешенства закончился сравнительным улучшением в настроении Василия Петровича: разрядившись в брани, начатой криком и перешедшей в воркотню, он кончил тем, что харкнул в сторону бегущих за ним вагонов, где ему пришлось провести десяток мучительных минут, и порешил, что не стоит и думать о расфуфыренных дураках и дурах «высокого давления», теперь покойно спавших в своих купе, на мягких диванах. А порешив забыть о дураках и о нанесенном ими оскорблении,] Маров снова занялся тем, что было всего ближе его сердцу, — упрямым молчанием и хмуростью Савы.

Хлебопчук точно воды в рот набрал. Делал свое дело в ненарушимом молчании и как-то рассеянно, без обычной своей ретивости и ловкости, вяло копался там, где нужна была быстрота работы, забывал то, что нужно делать, так что приходилось напоминать ему жестом, кивком головы, и как будто всего более заботился о том, чтобы не производить шума, быть незаметным, прятаться в тень… Когда же его лицо освещалось красным пламенем топки, у которой Сава присаживался на корточки, чтобы понаблюсти за горением, тогда взгляд Василия Петровича находил на этом хмуром лице, багрово-красном, сатанинском, отблеск нехороших мыслей, угрюмую злобу, и очень сердился, скорбя о неожиданной и неприятной перемене с Савой. Только сознаться не хотел он, как ему было тоскливо в одиночестве, как ему хотелось бы поговорить с другом о дамах и господах вагона-ресторана… Он рассказал бы, как он отделал их, мотнувши головой «вот этак», сверху вниз, когда ему предложили кучку денег, как они все [, гордые дураки,] зашевелились, за[лопота]говорили на разных диалектах, увидевши, что чумазый машинист плевать хочет на их [бешеные] деньги… «Так, стал быть, и понимай: вы без трудов богаты, а мы от трудов горбаты! Ну, только то, что и промежду рабочего класса тоже бывают иные которые, кому своя трудовая копейка милее вашего пригульного алтына!» И Сава Михайлыч, ежели бы послушал про все про это, непременно уж похвалил бы, сказал бы что-нибудь от Писания… Поговорили бы, глядишь, развлеклись бы, — дурь-то бы и прошла. — «Наплевать, дескать, на них, чертей надутых! не ими живем!..» А он молчит [да сопит], рыло воротит… Э, да черт с ним, ежели так!..

Скверно чувствовалось Василью Петровичу, скучно, тоскливо, жутко… Только, повторяю, сознаться было совестно в том, как бы хотелось ему положить конец тяжелому молчанию, вызвать друга на разговор! обругаться бы к примеру, для начала… «Как-ко́го, дескать, черта, на самом деле!..» Сознаться было совестно.

И чем дальше ехали, тем все тяжелее становилось чувство стеснения и росла досада. Совсем изгадилась и езда: паровоз, точно сговорившись с помощником, дурил, не хотел слушаться тормоза, дергал. На станциях, при коротеньких остановках, где, казалось бы, и можно и должно было бы обменяться парой слов, выходило еще хуже, чем в пути: почувствует Василий Петрович, что глаза Савы впились ему в спину, оглянется в надежде, что тот хочет сказать что-нибудь и… взвыть готов от негодования, заметивши, как опустит Хлебопчук глаза, потупится, отвернется!.. «Ах ты, хитрый дьявол!.. Что он там задумал, хохол коварный?»

Чем ближе становилось Криворотово, тем сильнее и нетерпеливее желал Маров, чтобы Хлебопчук сбросил с себя эту свою угрюмую печаль и заговорил бы с ним… Ну, поругался бы хоть, если сердится на что-нибудь, ворчать бы что ли начал, как, бывало, ворчали другие помощники! было бы к чему придраться, поднять шум, а там, гляди, и выяснилось бы что-нибудь… Так нет же — молчит, хмурится, смотрит исподлобья, вздыхает… И придраться не к чему. Что дела не делает — беда невелика; во-первых, все налажено за первый сорт им же самим… Потом же и то, что его ушибло цилиндром, вследствие чего он, быть может, и не в состоянии работать. Придраться не к чему, чтобы завести разговор, а заговорить так, без всякого [намека] повода с его стороны [да после всего того, что он всю ночь пробычился,] — еще как он примет этот разговор… Чужая душа потемки, недаром молвится, и — с другом дружи, а камешек за пазухой держи: быть может, у него в душе такая ненависть собралась [су]против товарища, что огрызнется да к черту пошлет, ежели заговоришь…

Лишь в последнюю минуту их совместной работы, когда поезд довели до Криворотова, сделали запас воды в тендере, поставили паровоз в депо и стали сниматься на землю, Василий Петрович уступил желанию освободить душу от пытки, принудив себя к первому начину.

— Вы там, того, — начал он, заикаясь и глядя в сторону, — говорили там, в Перегибе с кондукторами… Слышали от них что?

— Слышал, — угрюмо шепнул Хлебопчук, глядя под колеса.

— Что же именно вы слышали? — спросил Василий Петрович, щуря глаза.

— Господа пассажиры давали вам тысячу рублей…

«Ну вот!.. Так я и знал, что наврут да прибавят, проклятые!» — подумал Маров.

— Вятских! — насмешливо кивнул он головой. — Сами они говорили, что триста… Да не в тем дело, хо[ша]тя бы и ты[ща]сяча рублей, хо[ша]тя бы и две!.. Ну, а еще что вам плели там?

— Отказались взять! — шепнул так же угрюмо Сава, не поднимая лица.

— И больше ничего?

— Ничего.

Хотел было Василий Петрович спросить друга: «Как, дескать, вы, Сава Михайлыч, об этом понимаете, что я этих денег не взял?» Но друг Сава Михайлыч поспешил схватить с земли свою корзину с таким видом, как будто [бы] очень боялся, чтобы с ним не заговорили. Повел плечами Маров и тоже поднял свою корзину.

Переходя мостик через деповскую канаву, он услышал за собой торопливые шаги, оглянулся и увидел Хлебопчука, который догонял его. «Ну, — подумал он с радостью, — вот и конец, слава богу! [бежит, мудреный, натешился своей молчанкой, натиранился надо мной!..]»

— Что, Сава Михайлыч? — весело спросил он, опуская тяжелую корзину на землю.

Хлебопчук остановился шагах в пяти от него и, блуждая глазами, спросил с [превеликим] усилием, точно выжимал из себя мучительный вопрос:

— Рапорт подадите?..

Он еще хотел что-то спросить, по-видимому, у него болезненно шевелились бледные губы и глаза стали до черноты темными от какой-то мысли, отказывавшейся высказаться; но не спросил ничего и только пытливо уставился своим черным взглядом в глаза Марова.

— Подам, конечно, — ответил Василий Петрович, неприятно разочарованный в своих ожиданиях. — Вы сами знаете, что я обязан подать начальнику рапорт об остановке в пути… А что?

— Так… Ничего, — сказал неопределенно Хлебопчук, поворачиваясь в свою сторону.

И они разошлись, направившись каждый в свою сторону, разошлись не до завтра, как бы следовало по наряду паровозных бригад, а навсегда. С этого дня нога Савы уже не вступала на дорогую его сердцу стлань паровоза серии «Я», номер сороковой!.. Он взял бюллетень, чувствуя себя серьезно больным: плечо было разбито, шея не поворачивалась, а на душе было так тяжело, что и на свет божий глядеть не хотелось.

[10.]9.

Донесение же пошло своим чередом. Сторож вынул его, в охапке других донесений, из ящика, принес в контору; счетовод положил в папку начальника, а начальник, Николай Эрастовнч, прочитавши о случае с любимым машинистом, нашел нужным представить донесение Марова с своим заключением:

«Господину Начальнику тяги, — написал на донесении ближайший начальник. — С представлением донесения машиниста Марова о случае на 706 версте, и. ч. просить Вашего ходатайства о представлении Марова к награде, по Вашему усмотрению».

Дня через три[, в течение которых Хлебопчук хворал, а Маров снова вернулся, после полугодового перерыва, к калготе с помощниками и ездил снова с зубовным скрежетом,] Сава пришел в контору, чтобы взять еще бюллетень, — он все еще чувствовал себя дурно.

— Ну, Хлебопчук, — сказал ему один из конторщиков, молодой паренек, — радуйтесь! вашему машинисту, Василию Петровичу Марову скоро медаль выйдет.

— Какая медаль? — равнодушно спросил Сава, беря оранжевый лоскуток бюллетеня.

— Как, какая медаль?.. А за спасение ребенка-то!.. Эка!.. Позабыли!..

— Медаль?..

Сава как будто растерялся даже, услышав это сообщение. Он опустил голову в тяжелом раздумье и пошел из конторы, забывши и про бюллетень.

«Так вот как! — думал он, бредя как сонный. — Так вот почему он молчал, не гукнул ни слова, отворачивался!.. Ах, лживый, коварный человек… [кацап.] Что ж? [хиба ж] разве я отнял бы от него эту медаль!.. Да на кой [ляд] оне мне?.. [Нехай себе понавешает тех медалей как гороху, да за что же меня обманывать?!] Ах черная душа!.. И мог ли я подумать, чтобы Василь Петрович оказал такое против меня!.. А он для того и [карбованцы]

деньги не взял, чтобы медаль ему получить!.. Ах, москаль криводушный!.. [Дивись,] деньги пришлось бы со мной делить… Вот [же ж] у меня плечо заболело, поверстных не получаю [и може не имею получать месяц, два]. А он деньги не принял, чтобы со мной не делиться, а на медаль подал!.. Вот оно как!.. Вот оно как!..»

«Госп. Нач. тяги. В дополнение надписи моей № 47893 от 17/VII, и. ч. представить донесение помощника Хлебопчука на Ваше благоусмотрение».

Начальник тяги, добравшись в ворохе бумаг для доклада до этого донесения, потребовал всю переписку о исхлопотании награды машинисту Марову, уже приготовленную к отсылке в Управление железных дорог, со всеми мнениями и заключениями, прибулавил к этому бумажному богатству новый перл и написал на уголке:

«Г. ревизору VII уч. тяги. Как было дело? Потрудитесь расследовать».

Началось расследование. Ревизор[, выведенный из инерции, повлачил по линии отяжелевшие ноги, лениво волоча их то в вагон, то из вагона] ездил, допрашивал, обливался потом от зноя и писал, писал, писал… В этом месяце он не даром получил свои окладные сто шестьдесят девять рублей с копейками!..

[Писал и Василий Петрович: избесившись до последних степеней на Хлебопчука за упрямое нежелание ездить и за проистекающую оттого необходимость ежедневно скрежетать зубами на помощников, Василий Петрович едва не лопнул от злобы, когда узнал, что Сава валит с больной головы на здоровую и пишет в донесении жалобы на коварство своего машиниста. «Так ты так-то, хохол поганый? Хорошо же!.. Я тебе напою, до новых веников не забудешь!..»

Взял перо и напел, на этот раз без красот стиля, почти без деепричастий.] Писал и Василий Петрович:

«Имею честь донести[, — писал он, после обычного вступления — ] господину… и т. д., — что никакой я награды не желал и не просил а напротив того даже отказался от суммы денег в триста рублей которую сумму собрали промежду себя пассажиры скорого поезда, что могут подтвердить бывшая кондукторская бригада и международные спальные лакеи с буфетчиком. Те лакеи присутствовавшие как я отказался от денег подтвердят насколько я был низкий человек как пишет мой бывший помощник Хлебопчук в дерзких и неуместных выражениях, каких я от него не ожидал, как почитал его за честного человека, а он оказался совсем напротив того и меня крайне обманул. О чем и имею честь донести на

Ваше усмотрение и распоряжение и покорнейше просить не давать награды Хлебопчуку».

— Ну, хорошо… Будем идти дальше. Дальше ты увидел бабу и сейчас же сообразил, что баба тут не сдуру, что у ней должно быть какого-нибудь важного дела с поездом, если она припала на землю и руками на поезд машет?..

— Как же не сообразить-то?.. Вижу — рухнула, ползет, крутится… «Господи! Милостивый!.. Мать ведь это, не иначе как!..»

— Ш-ш!.. Постой!.. Ну, хорошо. Теперь, понимаешь, будем идти еще маленечко дальше. Вот ты уже хорошо знаешь, что у тебя на дороге гуляет себе гусь, — и едешь спокойно; потом ты соображаешь кое-что и уже не едешь спокойно, а скорее, скорее тормозишь, и поезд — стоп!.. Ни с места! Так я говорю? Так! Ну, хорошо. Теперь еще немножко размышления, и мы у станции. Если бы ты не сообразил кое-что и не остановил поезд, была бы спасена малютка? Ну?..

Шмулевич плотно зажмурил левый глаз, а правый у него плутовски засмеялся; засмеялся и сам он, засмеялась и борода, и все его упитанное, но плотное тело. Василий Петрович быстро поднялся со стула, широко раскрывши на Шмулевича глаза, засиявшие удовольствием.

— Теперь, скажи пожалуйста, кто спасал малютку, хе-хе-хе? — залился жирным смехом старый хитрец.

— Верно!.. То есть вот как верно! — согласился Маров, шагая в радостном волнении гигантскими шагами. — Так и написать!.. Пойду так и напишу!

— Поди так и напиши, — смеялся Шмулевич. — А когда откажут вам обоим в награде, ты должен будешь купить старому жиду Исаку бутылку старого ямайского, с негритяночкой. Правда?

— Идет!.. Ну, спасибо, Исак Маркыч!.. Побегу скорее, пока голова работает!

[Прибежал домой, засел] Он долго ходил из угла в угол и думал, потом сел за свое донесение и к рассвету дополнил его таким образом:

[«Только ежели Хлебопчук настолько дерзок, позволяя себе неуместные выражения доносить он стоит медали как спасший малютку, то неизвестно. Но это еще вопрос] «Вследствие того как увидя промежду рельсов белый предмет, бывший помощник Хлебопчук уверил меня что это гусь и продолжал у котла не обращая больше внимания на предмет. Только ежели бы я поверил ложному и ошибочному его уверению, что гусь произошла бы жертва несчастного случая с малюткой [угодившей под поезд]. Между тем как я приняв меры к быстрой остановке поезда и послав помощника вниз потому как показалась издали женщина, упала и крутилась на косогоре с маханием руками вследствие которых я испугался не человек ли попал но не гусь, как уверял Хлебопчук. Вследствие чего имею честь просить ходатайства перед высшим начальством не давать медали и никакого вознаграждения Хлебопчуку, который желая нанести оскорбление позволяя непристойные выражения оказался совсем не таким как я о нем понимал [и меня не только оскорбил даже глубоко огорчил и в жизни расстроил. Считал его достойным человеком между тем как он позволил обмануть мое доверие и написал разные неуместные выражения низкого свойства. Ежели бы он спас тогда не было бы разговору. Спасти легко было когда я остановил поезд и послал его имея обязанности на паровозе, а он ничего не знал и уверял что гусь. Ну а ежели бы я поверил окончательно что гусь и не остановил не смотря на женщину которая махая руками]. Вследствие чего имею честь просить разобрать по справедливости и выяснить правду, которую Хлебопчук изменил и меня обидел. Мне же не надо никакой награды, хо[ша]тя бы медали о чем и имею честь донести машинист Маров».

«Убедительнейше прошу высшее начальство не давать медали и никакой награды машинисту первого класса депо Криворотово Василью Марову [покорнейше прошу]. Не стоит такой человек никакого поощрения будучи лживым обманщиком. Причем осмеливаюсь предупредить что в случае если награда Марову будет выда[де]на, я поведу дело судом и ничего не пожалею, хотя мне никакой награды за божье дело не надо в чем и удостоверяю покорнейший проситель Хлебопчук».

Тоскует и смигивает слезинки глубоко опечаленный Хлебопчук, едучи в неведомый край, но не счастливее и Маров, оставшийся на месте, в Криворотове, где он живет и служит уже одиннадцатый год, где ему знакома каждая собака, где у него почти столько же кумовьев, сватьев, крестников, сколько и сослуживцев… Все как будто по-старому вокруг Василия Петровича, — служба, приятели, интересы, — а не хватает чего-то! О лживом Хлебопчуке он и вспоминать не хочет. Этот хитрый хохлик втерся в его душу, как ядовитая змея, и отравил ее на всю жизнь… Когда кто-нибудь из сослуживцев, неделикатный, неспохватливый человек, заведет глупый неуместный разговор о Хлебопчуке, Василий Петрович или ругается, кляня коварного хохла, или же становится хмур и угрюм, причем злобно щурит глаза с дрожащими веками. В эти минуты Марову делается стыдно перед самим собой за те необыкновенно хорошие чувства, которые он имел сообща с Хлебопчуком, этих хороших чувств не оправдавшим, обманувшим доверчивого человека и уехавшим не простясь, бежавшим как вор, Каин-братоубивец…

Лишь в крепком подпитии Василий Петрович позволяет себе сознавать, что он скорбит по Хлебопчуке, что ему не хватает Савы… Мрачный от избытка хмеля в голове, он бурдит что-то невнятное приятелю Куринову, еще более осовелому, чем он сам, что-то рассказывает, путаясь в словах, этому доброму, но недалекому человеку, что-то пытается выяснить… Осовелый кум, с трудом поднимая отяжелелые веки, слышит непонятные слова, мешающиеся с понятными и знакомыми ему терминами, но уразуметь ничего не может. Слышит он среди кумова бурдения: «бесконечность, рапорт, Сириус, девчонка паршивая, цилиндр, Лизурка, генерал в эполетах, Марс-планета, света преставление, пространство…» И только жалобно улыбается, понимая, что куму почему-то очень прискорбно от всех непонятных слов этих. Не выяснив ничего ни куму ни самому себе, вздохнет Василий Петрович и поставит безответный вопрос:

— Скажи ты мне, братец мой, отчего же так вышло? Жили мы с ним ну, как влюбленные… И вдруг, — возненавидели один другого! В чем же причина — скажи ты мне?.. А?..

[2.] 1

Но у безукоризненного машиниста есть крупный недостаток, причиняющий и ему самому горе и Николаю Эрастовичу неприятности: он меняет помощников чаще, чем шплинты у букс, гораздо чаще, чем дымогарные трубы у своего отличного паровоза серии «Я», номер сороковой. Требовательный, ревнивый к делу и к благополучию своего старого друга-паровоза, суровый машинист не умеет снисходить к слабостям молодых людей, не щадит их неопытности, ест их за каждый ошибочный жест, за крошечный вентилек, не начищенный до блеска, за прядочку концов, кинутую не там, где указано, за малейшую промашку при исполнении команды по обслуживанию котла [, инжектора]… Да ведь как ест-то! — с бешеным скрежетом, с необузданными вспышками брани, с непрекращающейся воркотней, то бешеной, то, — что еще обиднее для самолюбивой молодости, — презрительной и уничтожающей! Больше трех месяцев переносить «маровскую каторгу» нет сил человеческих, как уверяют помощники. Но силы человеческие до последнего времени и не заходили так далеко — самый долгий срок службы помощника у Марова до сих пор не превышал одного, много двух месяцев.

Чаще всего назначают к Марову каких-нибудь строптивцев, заводящих контры с машинистами, и паровоз серии «Я», номер сороковой, принадлежащий Василию Петровичу, обыкновенно является последней инстанцией в службе молодого строптивца: неделя-другая «маровской каторги» — и молодой человек уже бежит к Николаю Эрастовичу:

— Заявляю расчет! Как угодно, а продолжать службу с господином Маровым никак невозможно!.. Не служба, а, надо прямо говорить, — Сибирь, ад кромешный! Лучше увольте!..

Его увольняли, а к Марову ставили следующего. Если же не находилось кандидата на увольнение, то всегда был новичок в депо, прибывший на днях, — назначали его к Марову, и через две-три недели, через месяц шла та же история: ссоры, жалобы, зубовный скрежет с одной, отчаяние с другой стороны и — неизбежный финал.

[— Ну, это что же, ежели так сомневаться-то! — единодушно протестуют старые травленые волки. — Бог грехам терпит, а авось и на кривой везет!]

— Ежели так понимать, Василий Петрович, то и служить нельзя!.. Все не без греха [, что мы, что ремонт, что движение. Там, глядишь, паровоз не в порядке, там шпалы, там телеграфисты, стрелочники с устатку носом клюют. Не миновать бы иной раз крушения, а господь милует. Ну, тоже сказать, и помощники — у всех они не ангелы, люди, а ездим же. Где так, где не так — ладно! Бог не выдаст, паровоз не свалится!

— Вот вы так убеждены, а я не могу с этим примириться!.. И разнесчастный я человек, когда сел да поехал! — шипит где, хлябает, постукивает — душа у меня не на месте! Ну, прямо по сердцу стучит, а не то что!

Рассмеявшись сухим, неприятно-срывающимся смехом и подозрительно щуря колючие глаза с дрожащими веками, Василий Петрович признается в некотором сентиментализме, мало приличествующем опытному, ко всему притерпевшемуся машинисту.

— Слушаешь и думаешь: а что ежели пассажиры услышат…

— Ну уж, это ты того, голова, — заропщут деповские старейшины, — через край хватаешь! Придирчивость не в меру, — вот что! Этак-то на тебя и любой из нас, чего доброго, не потрафил бы, ежели бы к тебе в помогалы бог привел!..

— Пожалуй и не потрафил бы! — согласится с ними Василий Петрович с задорными искорками в глазах.]

— Вот погоди, ужо дождешься нагоняя от самого за частую мену помощников! — смеясь припугнут Марова кумовья.

— Увидим! — ответил он с легкой дрожью в голосе. — До сих пор бог хранил… Не говоря нагоняя, а даже замечания не заслужил… И за пятнадцать лет управления паровозом, слава богу, ни одного случая не было, — добавит он не без гордости.

— Еще бы у тебя да случаи! Чай ты бежишь нянчиться с своим паровозом за сутки до поезда! — хохочут машинисты.

— На людей не надеюсь, это правда, — отрежет им Маров. — А оттого и исправность.

— Мученик ты, Василий Петрович! — закончат свои увещанья старые паровозные волки, убедившись лишний раз в неисправимости Марова.

«Сам», нагоняем которого приятели попугивают Марова, то есть начальник тяги, лицо полумифическое и недосягаемо далекое, обитающее в недоступных недрах Управления, — этот «сам» давно уже знает о роковом недостатке Марова. Но он умеет при случае больше Марова снисходить к недостаткам и смотреть сквозь пальцы на слабости тех из подчиненных, которых ценит. Раза два в десятилетие, прислушавшись к ропоту помощников, к докладам ревизоров, «сам» писал криворотовскому начальнику своим до жесткости сжатым стилем: «Г. Нач. XI уч. тяги. Маров слишком часто меняет людей. Потрудитесь объяснить, чем это вызывается». И Николай Эрастович столько же раз давал ответ, приблизительно такого рода: «Г. Нач. тяги. На надпись № 47898 и. ч. сообщить, что частая смена обусловливается лишь строгим отношением к делу со стороны Марова. Это безукоризненный машинист. Что же касается помощников, большинство из них нуждается именно в строгом к ним отношении».

И «маровская каторга» оставалась в том же положении. Мучился он сам, ежемесячно начиная одно и то же дело переделывать снова, поедом ел помощников, скрежетал зубами и вызывал проклятия молодежи…

С годами этот маровский обычай всем примелькался до того, что на него уже не обращали и внимания.

И вот произошло истинное чудо, заставившее о себе говорить и основное депо Криворотово, и оба подчиненные ему оборотные депо — Сухожилье и Малютино, и все три дежурки, в которых сбирались на отдых паровозные бригады трех соседних участков:

— У Марова новый помощник ездит сряду два месяца.

— Да не может быть?! Кто такой этот страстотерпец, ежели он не черт?

— Черт не черт, а что хохол, так это верно… Хлебопчук какой-то, называют.

— Вот история-то!.. И не гонит его Маров?

— Куда тебе! Не надышится!

— А все-таки, надо ждать, скоро прогонит…

Но за вторым месяцем прошел и третий, а новый помощник Марова, на удивленье всем трем участкам, преблагополучно оставался у Марова. Любители поспорить на заклад пропили не мало пива и водки, держа пари, что обычная маровская история непременно должна произойти через неделю, через две, через три наконец [, смотря по уверенности спорщиков]. Но недели шли одна за другой, а необыкновенный человек, удивительный Хлебопчук твердо стоял на своем служебном посту, — по левую сторону котла на паровозе серия «Я», номер сороковой, принадлежащем Марову.

— Кто он такой, этот чудесник? Что он сделал с нашим Васильем Петровичем?

Хлебопчуком заинтересовались, как истинным чудом. О диковинном молодом человеке говорили все криворотовцы, стар и млад; девицы же бегали табунками к его окнам, чтобы подсмотреть под покровом темноты, что он делает, чем он занят. «Чита-ат! Чита-ат!» — [доносился до слуха Савы] слышался шепот и смех этих шпионок.

Он был чрезвычайно необщителен, приятелей не заводил; как появился в Криворотове, так и стал сразу затворником, ни с кем не сходясь ближе служебных отношений. Среднего роста, пониже Марова, но значительно шире его костью и полнее, молодой человек был смугл лицом, волосом черен, скуласт и непригляден. Широкие черные брови на низком и смуглом лбе, покрытом морщинами, старили Хлебопчука лет на десяток; а когда он хмурил эти широкие брови, глядя понурым и печальным взглядом темно-карих глаз, его смуглое безбородое лицо принимало совсем старческое и мрачное выражение, не располагавшее к приятельской болтовне. Людей он сторонился, и люди стали его сторониться, после тщетных попыток сблизиться с ним ради выпивки, карт, девчонок. Жил он монахом, водки не пил ни капли, в карты не играл, и все читал книги, принадлежащие лично ему, привезенные им с собой в большом ящике, который он хранил под кроватью и держал на замке. [Лишь изредка уступая потребности молодого организма в движении, он принимал участие в общественной игре криворотовцев — в чушки; да и то как бы против желанья: палки метал апатично, молча, без выкриков и крепких слов — без одушевленья! При проигрыше не спорил, при выигрыше не зубоскалил и противника не высмеивал. Надо ли говорить, что, по нашему общему мнению, это был человек и странный и чудной, и даже несколько — того, как бы не в полном рассудке.]

[4.] 3

— Хлебопчук хороший работник! — с жаром похвалит скупой на похвалу Чернозуб.

— Ничего, — снова подтвердит Маров, так же осторожно. — Работник, слава богу, исправный.

И тотчас же поспешит переменить тему, заведя деловой разговор о необходимом ремонте.

— Поршневые кольца, записал я, сменить, Николай Эрастыч. У заднего тендерного ската, как я докладывал вам, выбоины в четыре с половиной мели́метра — переточить бы бандажи…

А в вечернюю пору, сидя с собственным своим помощником за составлением наряда бригад, при чем идет поминовение «вверенных», как за проскомидией, встретится Николай Эрастович с любезной ему парочкой сорокового паровоза и высказывает с отеческим умилением свое удовольствие юному инженеру.

— Неразлучны, голубчики! Я всегда, знаете, был того мнения, Михаил Семеныч, что не Маров причина частой смены помощников, а неимение хороших добросовестных работников среди наших шалопаев. — Посмотрите на Хлебопчука! ездит же вот человек пять месяцев с Маровым, и — ни одной жалобы, ни малейшего неудовольствия [с той и с другой стороны]. Молодец, Хлебопчук!

Хлебопчук покорил сурового машиниста сразу, привлек к себе его сердце в первый же день, как поступил к нему под начало. Прибежавши к паровозу чуть не за три часа до расписания, как привык делать это всегда, не надеясь на помощника, Маров нашел, что его машина уже готова к отправлению, и даже глазам не поверил. Вычищен, вылощен, заправлен, бодр и свеж, молодец-паровоз мерно и спокойно щелкает, качая воздух в тормозной резервуар, и радостно вздрагивает, как сытый молодой конь, ожидающий веселой пробежки. Поднялся изумленный, не верящий себе машинист в будку, глянул придирчивым взглядом туда и сюда, потрогал тот и другой краник, — решительно не к чему прицепиться. Слез, обошел своего железного друга кругом, посмотрел на работу Хлебопчука, крепившего гайки у параллелей, — все в порядке, все как следует быть… Нечего и сказать этому новичку[, если не пуститься в неуместные похвалы его внимательности, аккуратности, знанию дела]. Фонари

— хоть сейчас на выставку, их рефлекторы — как серебро, стекла у ламп вычищены до совершенной прозрачности… Даже досада разобрала было в первую минуту от неожиданной необходимости молчать, не ворчать, не скрежетать зубами, даже как-то тоскливо на сердце стало от сознания, что у паровоза и дела нет никакого. Все готово! — садись, машинист, и трогай под нефть, под трубу…

— Ну и ладно… Он, брат, порядки-то не меньше вас знает и без машиниста с места не тронется.

— Когда прогонишь хохла-то?

— Что мне его гнать-то? Дай бог вам таких хохлов!..

— Что говорить, парьнина завидный, — переменит тон насмешник. — Уж недаром, братцы, пошвыркивал народом как щепками наш Василь Петрович! вот и дошвыркался до заправского человека… А теперь, вишь, важничает.

— Хитрый!.. Он потому и баталился век с помощниками, что дожидался, когда Хлебопчук припожалует… Не стоишь ты, сварливец, такого помощника!

— Вот видно стою, ежели у меня прижился.

— Прижился! Велика важность! Поманить только пальцем! — сейчас же от тебя, тирана, к кому угодно перейдет с удовольствием…

— Помани-ка! — подзадорит Василий Петрович с загадочной усмешкой.

— А что, старики, давайте отобьем у Марова Саву! — предложит кто-нибудь из кумовьев, при дружном смехе остальных.

Смеется и Василий Петрович. Но в то же время у него проскальзывает тень беспокойства на лице[, взгляд тускнеет, а блуждающая улыбка становится еще загадочнее].

— Нет, господа, не удастся вам это! — говорит он едва слышно и как-то растерянно.

— Почему? Клятву что ли дал он в верности до гроба? — хохочут машинисты.

— Клятвы не давал… А от меня не уйдет, — закончит Маров, потупивши глаза и хмуря брови.

[— Ну, и чудопляс же ты, Василий Петрович! — закончат и кумовья, смеясь. Но тотчас же поспешат переменить щекотливую тему и заведут речь о другом.]

На чем основывал Маров свою уверенность, что Хлебопчук от него не перейдет к другому машинисту? — он и сам не отдавал себе в этом отчета. Помощники с машинистами ничем, кроме службы, не связаны; продолжительность их совместной службы в большинстве случаев не длится свыше трех лет — вполне солидный срок для приобретения права экзаменоваться на управление паровозом, и помощнику надо быть феноменальным тупицей, если он и четвертый год остается на том же месте. А Хлебопчук, по отзывам самого Василья Петровича, настолько солидно знал паровозное дело — ремонт, управление, казуистику случайностей, инструкции, что ему можно было безбоязненно поручать паровоз в пути и спать спокойно. Таким образом, Хлебопчук, случись нужда в машинистах, мог получить завтра же от Николая Эрастовича приказание отправиться в город на экзамен и вернуться оттуда с правом на управление паровозом на маневрах, чем и обусловливалась бы неизбежная с ним разлука. И, тем не менее, Василию Петровичу думалось, что последний его помощник не уйдет от него, чувствовалось, что они с Хлебопчуком неразлучны!..

На паровозе, в шестичасовые «туры» из конца в конец участка; на больших станциях, в получасовые остановки; на малых; полустанках, разъездах, платформах, где почтовый стоит от одной до десяти минут; в дежурках, наконец, где приходится часами ожидать обратной «туры», — пользуясь каждым случаем уединения вдвоем, без помехи со стороны других ожидающих, гуляя по полю, если есть в дежурке эти другие, купаясь или забираясь с Хлебопчуком в уютную тень рощицы, Василий Петрович говорил, говорил с своим помощником и, казалось, не мог наговориться.

Медленно, не спеша, с длинными паузами, ставил он Хлебопчуку вопросы, каких никогда и никому другому не ставил, затрудняясь с выбором слов[, чтобы яснее оформить неясную для самого себя, но часто мучительную мысль,] и [еще более того затрудняясь] непривычной, головоломной и изнурительной работой размышления; медленно, спокойно, с такими же длинными паузами, давал Хлебопчук [посильные] ответы[, нередко являвшиеся как поучительные откровения для него самого и заставлявшие его самого надолго задумываться над новизной, над поразительностью вывода, случайно пришедшего в воспрянувший ум, согретый теплотою разделенной симпатии].

Для одинокого чужанина Савы эти задушевные беседы с Васильем Петровичем были трогательны, как добрая, сулящая привет улыбка для сироты; для Марова же они являлись какой-то мучительной отрадой, которая терзала ум и душу, опьяняя их и томя… [Нет надобности выписывать подробно вариации их размышлений над вопросами, томящими всех, и малых, и великих, великих — глубже, малых — сильнее: как и слова любви, эти вопросы о вечном всегда одни и те же, и их тираническая поэзия знакома каждому, кто хоть однажды в жизни урвал для них минуту от будничной прозы, корысти, битв, житейских треволнений.]

Хлебопчук по-дружески доверчиво открылся Марову в том, что находил необходимость тщательно скрывать от всех: Маров знал, что его помощник верует в Господа Вседержителя, признает Сына Божия, Святую Деву, Апостолов, но молится не по-нашему, в церковь не ходит и принадлежит к секте, которую строго преследуют урядники, так как ее последователи не приемлют многого из нашего закона, [не кстят детей до возраста,] не зовут попа для совершения треб, — сами брачатся, сами напутствуют покойников… Жутко [было возросшему под сению матери-церкви] православному вообразить самого себя на месте еретика-отщепенца! [Угрюмая судьбина Савы напоминала Василью Петровичу сиротливую будару-душегубку, затерявшуюся в безбрежном океане-жизни, вдали от спасительных, уповательно ликующих и в самых надгробных ликах, торжественных обрядов нашей веры; конец же этой безрадостной жизни пугал воображение сходством с кончиной какого-то отверженного существа, которое спешат тайком и молча забросать землей, где-нибудь в глухом безлюдном месте… «Без церковного пения, без ладана, без всего, чем могила крепка», — как сказано у Некрасова, стихи которого Василий Петрович любит и в редкие минуты настроения вспоминает.]

Но чувство симпатии пристрастно и лицеприятно; [оно находит кассационные поводы и в самом преступлении любимого человека: как ни жутки были для сыновнего сердца церковника признания во вражде с матерью-верой,] как ни страшна казалась вражда Савы с церковью, в сердце Василья Петровича нашлось, однако, оправдание еретику-другу, и именно в том, что он был образцом высокой нравственности. И все они, эти еретики, по описаниям Савы, оказывались таковыми же, как и он, так что высоконравственный Сава не составлял исключения, — все они жили дружно, честно, трезво, все готовы были жертвовать последним ради братской поддержки ближнему, кто бы он ни был, свой или чужой, гонимый [ли, как они сами,] или гонитель [ли, как иноверец-урядник]. Их любили и уважали соседи всех вер — немцы, поляки и русские, их жалело начальство, обязанное гнать их и преследовать, а урядник, случалось, прежде чем наскочить на их мирное стадо, спешивался с коня и в тиши ночной подходил к их околице, чтобы шепнуть о своем завтрашнем наскоке. Так признавался другу-машинисту Сава, бесхитростный, прямой мужик, а Василий Петрович слушал дружеские признания достойного честного человека, искренно им любимого, и думал:

Еще и еще больше, чем эти запрещенные предметы, еще глубже их и сильней волновали Василия Петровича беседы о том, что позволено к обсуждению всем, что нигде и никем не запрещено и тем не менее никому и никогда недоступно, ото всех и навсегда сокрыто, — о тайнах мироздания, о загадочных светилах, рассеянных в пространстве, о головокружительном, леденящем умы представлении бесконечности.

[Эти не запрещенные, но опасные сами по себе вопросы, по-видимому, всегда занимали Хлебопчука столько же, как и неудобоисповедная вера, причинявшая беспокойства, заставлявшая его быть всегда настороже: он довольно много читал об этих вопросах, он в них был сведущ, насколько можно быть сведущим в том, чего никто знать не может.] Бледнея от душевной муки и закрывая глаза, говорил он о расстояниях между Землей и ближайшей к ней звездой, какой-нибудь Вегой, попутно объясняя, как мог, как умел, и способы, которыми определяли астрономы расстояния, не постигаемые умом простых людей; и с горячим благоговением вполне убежденного человека он утверждал, глядя на звезды, что люди Земли не одиноки в мироздании, что за миллионами миллионов верст у нас есть соседи, наши подобия, но лучше нас и, быть может, милее для Создателя, чем мы, злые и грешные дети Земли… С знанием дела рассказывал он также о Луне, о Марсе, о Сириусе, которого считал солнцем тех планет, что окружают Сириус, оставаясь незримыми для нас, за дальностью расстояния…

Такие речи были для Василия Петровича не только новы, но и мучительно привлекательны; они вспугивали и терзали его ум, заставляя сердце замирать от ужаса и наслаждения, как от взгляда в бездонную пропасть. Ни о чем таком он не задумывался никогда, до близкого знакомства с Хлебопчуком, до задушевных бесед с ним. Читал он мало вообще, а о каких-либо Фламмарионах не имел понятия даже и понаслышке. И речи Савы открыли перед ним новый, необъятно бесконечный мир, полный и ужаса, и наслаждения.

Долго молчит Василий Петрович, соображая то, что услышал от мудрого и уважаемого Савы Михайлыча, — иногда целый перегон не молвит и слова. Кропотливо взвешивает его слова, старательно обдумывает случаи из собственной жизни, переживая их памятью при новом, звездном и бесконечном свете, загоревшемся для его ума благодаря новому помощнику, разбирает поведение и будничную жизнь сватьев, кумовьев и прочих наших криворотовцев, не исключая и самое начальство… И, наконец, скажет, — как будто их беседа и не прерывалась долгим молчанием.

— Да!.. Это верно: гадины мы! И действительно, что из-за нас одних, мерзавцев, не стоило и огород городить!.. Не стоим мы и внимания господнего по нашей по низкости карахтера… Тьфу! — плюнуть и растереть! — вот мы какие, люди…

Но у мечтателя Хлебопчука, творящего словами над душой Василья Петровича чудеса и то повергающего ее в бездну отчаяния, то восхищающего на седьмое небо восторга, готово уже утешение в горестности безнадежного вывода, к которому привели Василья Петровича его думы; и он спешит преподать это утешение, веря от всего своего мечтательного сердца в сбыточность собственных надежд на лучшее будущее.].

Господь ведет все к лучшему, а не к худу, — [говорит] продолжает он, закрывая глаза [от приятности своих домыслов]. — Теперь[-то как: ] мы грешны и злы, и не любим, а ненавидим своего брата. А в будущем все переменится, люди сделаются как ангелы, станут сильно любить друг друга, избегать зла. Подивитесь, что было до нас за долгие годы, как себе жили люди, наши прародители: разве ж это люди были? Дикари, безбожные людоеды!.. Потом уже стало с ними лучше — пошли и пастыри, и хлеборобы. После того — письмена появились, законы, храмы, святые мученики, которые за своих братьев на смерть шли… Теперь же, посмотрите, все стали уже вместе, сообща: русский, поляк, еврей, немец; все стали сообща думать: негоже воевать, надо всем поломать и побросать оружие, провались оно в пекло!.. О справедливости стали думать, помогать тем, кого постигла лихая година, кормить голодных, прибирать сирот. А в будущем такое будет, что мы и подумать не можем. Как ангелы люди станут, милый мой Василь Петрович!

[«И слов нет, люди очень могут быть в предбудущем как ангелы. Довольно даже просто!»]

Умиленный и счастливый, оглянется иной раз Василий Петрович на тьму ночи, пресыщенную теплым благоуханием лугов, на пурпурную ленточку зари, просквозившую на горизонте; обведет нежным родительским взглядом будку своего сердечного друга-паровоза, где все чинно, все в порядке, все блестит и радуется, благодаря золотым ру[чень]кам Савы; прислушивается изощренным ухом к ровному и уверенному ходу любимца, в металлическом организме которого знакома ему каждая жилка, со всеми своими добродетелями, желаниями, капризами, причудами, и вздохнет от полноты сердца благодарно, сам завидуя собственному счастью.

И, конечно, проскользнет иногда, как та пурпурная полоска на горизонте, напоминающая, что благоухание теплой ночи не вечно, — проскользнет тревожная дума о том, что же будет дальше с их мирной как ночь и как ночь боящейся света сердечной дружбой? Сохранятся ли их на диво прекрасные, [до жуткого] нежные отношения, их беседы и согласие во всем, когда Сава, быть может и очень скоро, покинет маровский сороковой для собственного, какого-нибудь истрепанного чумазляя-паровоза, сосланного за ветхостью на маневры… Но переход Хлебопчука в маневровые — полбеды; он останется тут же, с ним можно будет сходиться в свободное время, чтобы поговорить, посоветоваться… Лишь та неприятность произойдет, что Василий Петрович потеряет редкостного помощника, которому подобного уже никогда не найти. А другой разговор, ежели Сава, как некоторые прочие, из молодых, уйдет совсем из Криворотова, соблазнившись заработками на новых местах. [Человек-то он уж бесконечно больно хороший, а хорошие люди что-то к месту не прирастают: порывает их все куда-то дальше да дальше… Вот уж если он уедет, тогда…]

Он сокрушенно вздохнул, поставил на место масленку, сел и, вытирая руки, [прядочкой концов, перешел уже непосредственно к ответу.], продолжал:

— Сам я в божьем свете, как есть — сирота… Ни у меня родных, ни — близких… Куда мне ехать, чего мне искать, коли здесь хорошо! — Для меня то есть хорошо. Много уже я поблукал по свету, видел уже всякое… И коли господь мне привел найти людей по совести, дай бог не загубить, не потерять их. От добра же добра не ищут, известно. Люди тут хорошие, начальник справедливый, служба нетрудная, профиль пути легкий, по ровному степу, а оттого и заработок — слава богу. Мне же не много надо! Сам, один кругом, горелки не употребляю, разных там привычек да выкрутасов панских не имею… Буду служить тут много лет, коли не погонят, прикоплю гроши и куплю хутор малюсенький. Земли тут добрые, большого ухода не просят, а коли стараться — урожаи богатые. Велит бог, чтобы оно так и вышло, как гадается, — лучше и не[треба] нужно. Пускай только душа будет покойна, — буду жить тихо, мирно… [И на какой ляд мне та Манжурия, забери ее трясучка? — весело закончил Хлебопчук, с усмешкой, мило и ясно осветившей его смуглое печальное лицо.]

«Чего лучше! — думал Василий Петрович, осчастливленный этим ответом. — Сам ты, душевный человек, не перестарок, а моя Лизурка на возрасте — устраивайся себе, а там посмотрим… Может, бог велит, сыном мне будешь, внучаток народишь, в отца умных да порядочных. Слов нет, она [супротив] его вдвое моложе, ну, только то, что девчонка сурьезная[, не вертячка], хозяйственная; а опять же и то, что другого такого мужа ей не найти… Что же каса[юще]ется бракосочетания — [как] он [есть] не нашей веры, — то ведь он объясняет, что они при нужде в церкву ходят, обряды [иные] делают, для видимости, чтобы не придирались. Ну, и — того… Как-нибудь, с божьей помощью, ухитримся[, облапошим, кого следует]…»

[Этот приятный план, устранявший все сомнения «в предбудущем», Василий Петрович лелеял в душе до последней, роковой минуты своей дружбы с Савой. И, — кто знает, — быть может, мечты об упрочении близости с дорогим человеком, у которого дочь на выданье, шевелились и за угрюмым лбом друга-помощника… Недаром ведь Сава, ворочаясь на койке вагона, увозившего его в далекий и чуждый край, шептал сквозь слезы:

— Как друга, брата, как отца родного полюбил я тебя, Василь Петрович… Гадал с тобой всю жизнь коротать, счастье мирное, тихое найти… И для того все тебе поверил, всю душу тебе открыл, ни одной мысли не утаил перед тобой… А ты обманул меня, скрыл от меня в ту ночь, что думаешь, о чем замыслил… Сатане предался! Он, лукавый, шепотник, человеконенавистник, втиснулся и девчонку эту, чтоб ей… подбросил, а ты и сдался, черные мысли и намерения против меня от неги перенял… Обидел ты меня! На всю жизнь ты меня обидел!..

[Лукавый он и прочие адские силы, разрушившие счастье Хлебопчука, втиснулись между двух друзей тонко, обдуманно, с превосходным знанием своей специальности по искушениям и соблазнам; и, конечно, достигли своего, внедрив на месте погибшей дружбы ненависть, озлобленные слезы с одной стороны, озлобленное недоумение с другой. Бес силен: горами качает.]

Этот день — последний день их согласия и счастья — был лучшим днем в их жизни: им улыбалась удача во всем, оба они были прекрасно настроены, веселы [и провели время с утра до самой роковой минуты как два небожителя, посетившие землю, где у них не находилось иных симпатий, иных друзей, кроме них двоих]. Кончив удачную путину, где все у них чудно спорилось, все шло как по маслу, они остались на отдых в Сухожилье, чтобы ехать в обратную туру опять с лучшим из поездов — с экспрессом; и тут в тихом и благословенном Сухожилье, полном зелени и прозрачных ериков среди камышей они [вкусили от полноты блаженства] задушевно беседовали на полной свободе, гуляя по рощам, купались в родниковой воде, когда зной стал гнетущим, ели и пили в тени лип, потом, насладясь серьезной беседой, резвились и школьничали как дети[, ловили кузнечиков, бегали, будили эхо шаловливыми звуками и смеялись, получивши смешные ответы]… Они были неразлучны, дружны и блаженны весь этот день[ — последний их день, лучше которого не было за все шесть истекших месяцев их совместной службы…].

Их расчетливая форсунка чуть-чуть краснелась, пользуясь случаем сэкономить топливо: путь на добрую сотню верст шел под уклон, не ощутимый для пешехода, для неповоротливой телеги, но значительный и полезный для разошедшегося поезда, в полтысячи тонн весом, с превосходной конструкцией всех ходовых частей. Впрочем, загаси они и совсем огонь, быстрота не убавилась бы, а росла; пока не вступился бы в свои права тормозной кран и не положил бы под рукой машиниста предел этому росту… Рука машиниста, скользя по рукояти крана, не нажимала, однако, на нее: «А что за беда? Пускай себе на все на сто лупит!.. Разве вот только немчуре оборвать ленту, чтобы не измерял скорость…» Марова впервые брало сильное искушение нестись с такой быстротой, чтобы дух захватывало, галька балластная пылью летела!.. Условия тому не препятствовали: путь на всем перегоне — по каменистому грунту; ни мостов, ни насыпей ближе Чуваева… Господа же пассажиры [ «высокого давления»] — красавицы в атласах и в шляпках с Агафьино решето да генералы [в шитых золотом кителях, они себе кантуют в свое полное удовольствие, потягивая] пьют чай или винцо в столовой, и [ничего] не заметят, как они едут. Роскошные вагоны Международного общества тяжелы и нетряски. Приспособлены они к заграничной быстроте: сыпь полтораста верст в час — лишь покачивает как в люльке!

Вечернее солнце мало-помалу спряталось за далекий горный кряж, приукрывшись сверху темно-красными тучками, и послало заместо себя пурпурный луч, высоко взлетевший над темно-красным покровом, от которого и он сам стал в вышине фиолетовым: под его фиолетово-пурпурным светом все вокруг приняло серовато-синие тоны и утратило ясность очертаний; как будто низко по земле пополз тонкий дым, прозрачный и легкий. Вдали на косогоре показалась казарма 706 версты, — от нее начинается плавное закругление влево, а там дальше, верстах в пяти, есть «кальер», где идет разработка бетонного камня: тут придется немного уменьшить скорость, а пока — пускай!.. Ход поезда наладился так мило, так удачно, что просто жалко мешать великолепной работе друга-паровоза, несущегося, как ласточка, по вольному воздуху, без толчка, без отрыва… Только и жизни, что в нем, в его учащенном пыхтении, ровном лязге и стукотанье, слившемся в сплошной монотонный шум, под который удобно мечтать; а кругом — тишина, и она растет, надвигается, вместе с растущей дремотой земли, утомленной зноем и отрадно кутающейся в серовато-синюю дымку для отдыха… Хочется думать о том, что поезд вот-вот останется один, без земли, которая вся исчезнет, потонувши в дымке, когда сядет солнце, а дымка утратит прозрачность; что он, одинокий, будет шуметь, стучать и вечно нестись вперед, как в том самом мировом пространстве, о котором Василий Петрович не перестает размышлять с почтительным изумлением…

— Гусь, думаете? — [ищет у Хлебопчука подтверждения догадки] спрашивает Василий Петрович, садясь.

— Известно, гусь! — усмехается Сава, [опираясь о плечо друга и] с улыбкой глядя на бедную птицу, кажущуюся издали не более бабочки.

— Попался, бедняга! — кричит Василий Петрович Саве, стоящему рядом с ним, плечом к плечу [, в последний раз так близко и так родственно]. — И сколько этой глупой птицы гибнет под поездами, — весело кричит он дальше другу. — Гуси, куры, утки, индейки… числа несть!.. И видишь — бежит, а режешь!.. Не тревожить же пассажиров из-за каждого цыпленка!.. Да то сказать, не велика и потеря — гусь. Съесть можно и из-под поезда… Ну, а вот, не дай бог — корова… [Хранит меня господь: случая не было, а другие отзывались: беда, ежели бык, корова!.. Особливо, — рогом под колесо… Рога у ней что самая твердая сталь: ничем их не сокрушить… Раз попала таким манером, — долой скат с рельс!.. А опять же, владелице, сторожихе какой-нибудь переездной, разоренье: у семьи кормилицу прирежут, да еще штраф за недосмотр уплати… Ну, а гусь, — ничего!..

— Известно! — кричит Сава, смеясь. — Так ему, дурню, и треба! Не гуляй по шпалам!..]

Вопрос исчерпан, гусь предоставлен своей ужасной будущности; Сава отходит на свое место и, попутно, громыхает дверцей топки, куда пришла пора заглянуть.

Поезд летит. Момент — и закругление уже выровнялось, и на пути ничего уже не видно: труба, котел, могучие плечи паровоза сокрыли от глаз машиниста его бедную жертву. Вот направо казарма, дальше, по тому же косогору — желтая решетка сада, с беседкой в нем[, шпиль беседки кажется паутинкой, замершей в воздухе торчком]. Там, за темными шапками клена, повис высоко в воздухе ленивый журавель колодца, — точно кнут чумака-великан[ищ]а, воткнутый в землю; а тут, поближе, по самому косогору, по косогору…

— Ах, что это — по косогору? — вскрикивает Маров, снова впиваясь рукой в рукоятку, и весь леденеет от испуга: по косогору крутится другой комок, большой и красный… Застилает глаза… Но — страшное дело! — похоже, как будто это человек в красном, который метнулся к поезду, но оборвался, упал, вдали от рельс и извивается на месте… Ползет, вытягивает руки, ломает их и мотает головой в отчаянии, в ужасе… Женщина… в красном… в платке… Господи!.. Милостивый!.. «Мать!..»

[7.] 6

К ним справа, из-за паровоза[, все еще трепетавшего от негодования, что прервали его удачный бег,] выскочил лохматый мальчишка и за ним показалась баба в красной рубахе и такой же юбке. Она задохлась от бега, едва дышала, твердя пересохшими губами: «Матушка, царица, владычица!..» [Не обращая внимания на мужчин,] Она сорвала с рук Хлебопчука девочку, кинувшуюся к ней с внезапным ревом, и выразила свою радость парою шлепков [по толстенькой заднюшке.].

— Паскуда!.. Вишь шляется, шайтаны тебя носят!.. Запорю, стервенок!.. Искромсают, подлую, за тебя отвечай, — сама того не стоишь!..

Но кончила расправу [беглым] поцелуем [разревевшейся девчонке.].

— Молчи, дура, пирога дам… Федька, бежи, скажи отцу, чтоб не сумлевался, — приказала она сыну, толкнувши его в плечо. — Ремонтные мы, — обратилась она к величавому усачу-главному, уже мусолившему карандаш, чтобы записать показания для рапорта об остановке скорого на 706 версте.

Маров полез в будку. Хлебопчук поднялся туда раньше его, сейчас же, как отдал матери ребенка, и сидел в углу,

у дверцы, охвативши лицо руками. Василию Петровичу почудилось, что Сава плачет.

«Гм! Дуется! Ну, что дуется? — думал Василий Петрович. — Слов нет, пускай, та девчонка затронула его, вспомнил он о своих, расстроился… Ну, только все это дело прошлое, и я при всем при этом ни при чем: за что же на меня-то хохлиться!.. Даже дело свое забыл, — фонари не зажег, — пришлось напомнить, чего допрежде никогда не бывало; стал быть, есть у человека что-нибудь на уме, ежели дела не помнит!.. Вон, звездочки замигали, — поднял он голову к потемневшему небу, — если бы по-прежнему, — подошел бы сейчас и стал бы называть их: «Это тут Вега», или еще что… [«А вон там Ай да баран…»] И стали бы по душам калякать… А то молчит [да смотрит абызом.]. Терпеть не могу!..»

И в тот самый миг, когда Хлебопчук, украдкой кидавший пытливые взгляды на Василья Петровича, думал:

«Вот, дивись, молчит да заворачивается!.. [Хиба ж] Уж так-таки ни слова не скажет? Чем я повинен?.. Чего он себе раздумывает?» — [Василий Петрович в этот самый миг мысленно роптал на друга-помощника и резал правду-матку ему «в глаза»:

«Ну и черт с тобой! молчи коль ин так!.. Ты молчишь, и мы будем помалкивать. Наперед лезть да заискивать не станем! не на таких, брат, напал… У начальства никогда не заискивали, не то что! И то уж товарищи зубы пролупили: «Помощника на шею к себе посадил, первым себе другом поставил!..» Ну, коль ин так, молчи да дуйся на доброе здоровье!..»]

Великий подвиг, героями которого только что явились наши друзья, самоотверженное спасение ребенка отодвинулось куда-то на неизмеримое расстояние от них — в пространство, дальше тех звезд, от которых, по уверениям Савы, миллионы лет как ничего уже не осталось, кроме света…

Что скрывать! [По моим наблюдениям,] и все-то мы, криворотовцы, таковы, как Маров да Сава. Мы не только практически не умеем пользоваться нашими геройскими подвигами, как другие, но, — что уже очень худо, — не способны никогда извлечь из них и духовных благ — светлого нравоучения, душевной бодрости, веры в себя и в людей, наших соседей по смежным участкам дороги…

[А жизнь, точно издеваясь над комолостью нашего духа, шлет еще нам испытания в своей суете, в тщеславии, в кичливо-тупом и неделикатном отношении к нашим подвигам, — конечно, наша домашняя жизнь, не соседская, которой мы не знаем. Иное доброе дело, не оказавши благотворного результата тотчас же по совершении, могло бы приютиться в глубине сердца и отрыгнуться потом, в свободную минуту, при раздумье, при вспоминанье, и принесло бы, глядишь, пользу для души и ума… Но является тут как тут жизнь, суета, тщеславие, кичливое тупоумие и влачит наше доброе дело на позорище, не разбирая грязи, и мнет его, и пачкает, и обращает в конце концов в отвратительную ветошь, запятнанную грубыми руками, вгоняющую в досаду и смущение самого героя, владельца этой ветоши. Распространяюсь я в этой философии потому, что с одним из наших героев, с Васильем Петровичем, произошло как раз нечто подобное.]

После остановки прошло около часу[, в течение которого по-видимому шло, наряду с тонкими филе-соте, пережевывание и «эроизма»], и сытая публика международных вагонов [, ковыряя в зубах] нашла, что ей надо развлечься [для пищеварения]. По ее требованию был послан, при первой же получасовой остановке, один из кондукторов на паровоз, чтобы привести в роскошную столовую машиниста. Не худо заметить, что пассажиры, жаждавшие видеть машиниета [по какому-то недосмотру], совсем не поинтересовались узнать, как его имя и кто он такой [и каков его характер.]. «Привести сюда нашего машиниста», — повелели пассажиры, и кончено дело.

Таким образом, не успел еще паровоз отцепиться под воду, как на лесенке появился [и поехал на ней] посол-кондуктор, принявшийся [«как можно»] убеждать неподатливого механика[-мужичка «сей же час»] отправиться в вагон-ресторан [и предстать пред ясные очи их превосходительств

и высокородий таких-то и таких-то, «оченно желающих» видеть господина механика].

— Много там их? — спрашивал он по дороге к вагону-ресторану [, из широких окон которого лились далеко на землю потоки ослепительного электричества].

— Да все, что ни на есть!.. Весь поезд, без малого… Опричь генералов и прочих офицеров, дам с этой с баронессой, иностранные господа… [Они, пущай, сами по себе, стороной, хоша в разговор вступают. Ну, потом, сибирячки, золотопромышленники… Миллионеры…] Да всякого народу там довольно! — закончил кондуктор [к вящему беспокойству Василья Петровича, очень смущавшегося предстоящим ему разговором с пассажирами «высокого давления»].

Роскошный вагон-ресторан был [ему] хорошо знаком Марову, так как приходилось ездить с экспрессом десятки раз; но знаком лишь по внешности, бывать же внутри [всех этих шикарных вагонов] надобности до сих пор не представлялось. Василий Петрович остановился на минуту в раздумье у двери, которую поспешил распахнуть перед ним забежавший кондуктор, — не вернуться ли уж?.. Но устыдился малодушия и вступил в проход [мимо кондуктора, с высоко поднятой головой].

Он был положительно ослеплен, очутившись после ночной темноты среди моря света, среди богатства [гобеленовых стен, яркого золота люстр и кэнкетов], среди обворожительной смеси запахов вина, тонких яств и духов; он замер на месте, почти в самом проходе, около посудного шкапа из черного дерева… Но всего более смутило его именно то, чего он и боялся всего более: блестящая высокомерная толпа, обилие дам. Тут было несметное, как показалось ему, число высокопоставленных особ, военных и партикулярных, людей молодых и старых, с одинаково презрительными манерами, лиц красивых и дурных [, с одинаково надменными минами]; дамы, молодые и старые, но все в [роскошных] дорогих платьях; все в изысканных прическах, [расположились букетам, от которого, по-видимому, и исходил тонкий аромат, а вокруг этого букета возвышались стоя величественные, гордые господа], офицеры [в эполетах,] в аксельбантах, в белоснежных кителях [из замши], а меж них и штатские, не менее [их гордые.] важные. И все это блестящее общество беспощадно [пронзало взглядами] смотрело на прокопченную фигуру машиниста, казавшуюся пятном грязи на [лилейно-] белом фоне. Можно было подумать, что эти господа и дамы[, цвет высшего общества] собрались здесь, чтобы засудить невзрачного машиниста, что они уже заранее подписали ему приговор и теперь казнят уже его убийственными взглядами. Даже лакеи [в тонких суконных] во фраках и белых галстуках, просунувшиеся в дверь напротив Марова, смотрели на него, как судебные приставы, пытливо и неодобрительно… Выражение его лица, [постать] манеры, костюм не могли и вызвать чьего-либо одобрения: крепко стиснутые от нервного волнения челюсти и прищуренные глаза придали его худощавому лицу вызывающий вид; грязные руки он глубоко спрятал от глаз публики в карманы, зажавши под мышку засаленный картуз с гербом дороги; рабочий же его пиджак из дешевой коломенки, с оттянутыми карманами, где чаще покоился гаечный ключ, чем носовой платок, — этот пропитанный салом и копотью пиджак мог внушить только отвращение…

— Вы, машинист… только что… спасли ребенка… — проговорила одна из дам.

[И остановила свою милостивую речь, изумленно расширив глаза на машиниста, резко двинувшегося вперед.] Василий Петрович имел [прекрасное] намерение [поправить редакцию этого манифеста, в котором шла речь о нем, а не о Саве,] внести поправку, сказать, что ребенка спас не он, а его помощник Сава, но не успел: [едва он заикнулся на первом звуке,] тотчас же произошло общее движение, послышалось внушительное тсс!.. и чей-то высокочиновный бас с хрипотцой еще более внушительно крякнул; Маров так и остался с раскрытым ртом и вытянутой шеей… [А величественная дама, выждав паузу с опущенными глазами, произнесла уже менее милостивым и более утомленным голосом:]

— Такой поступок […а…а…] достоин поощрения, — произнесла дама. — И мы, собравшиеся[…а…а…] здесь, нашли нужным вознаградить вас, машинист…

[Одобрительный, но и почтительно сдержанный ропот на мгновение прервал этот манифест; бас снова крякнул, на этот раз восторженно, а ослепительно яркие пятна платьев, кителей, эполет зашевелились оживленно, но и скромно. Когда это минутное движение улеглось, дама закончила манифест уже усталым, едва слышным голосом:]

— Тут…а-а… небольшая сумма…

Она осторожно коснулась тонким мизинчиком кучки золота, лежавшей на столике, близ ее локтя[, произнеся с гримаской: ].

— Каких-нибудь триста рублей… Возьмите себе, любезный, вы […а-а…] заслужили эту безделицу…

И вдруг все разом лишили Марова своего [упорного] внимания! Дамы защебетали о чем-то [веселом], склонив друг к другу головки, мужчины взяли друг друга под локоть, чтобы обменяться вполголоса интересным сообщением… Все, точно по уговору, отвели глаза, чтобы дать возможность этому чумичке сгрести со стола в грязную ладонь кучку золота… Маров выронил фуражку, желая поднять руки к ушам, которых коснулось раскаленное железо… Краска залила ему лицо, и тотчас же он побледнел. Но это [тупоумно-неделикатное] выражение милости, оскорбительность которого он не сознал, а почувствовал, вернуло ему способность владеть собой, хотя его била лихорадка [от злобы]. Он поднял фуражку и сказал громким, слегка дрожащим голосом.

[9.] 8

На станции же Перегиб, в двух часах от Криворотова, с Хлебопчуком произошло уж и черт знает что. Побежал он за кипятком, как и всегда это делается в Перегибе, где чудная родниковая вода и где поезд стоит четверть часа, — побежал за кипятком, да и пропал. Василий Петрович, проверявший воздухопровод в то самое время, когда Сава шел по платформе с чайником, и глядевший из будки на осмотрщика, который подавал ему сигналы проверки, видел, [дело было уже утром, на свету], что Хлебопчука остановили на платформе двое кондукторов и смазчик Ленкевич [, полячишко досужий и не по чину совкий], остановили и начали что-то ему рассказывать, махая руками, смеясь, приседая от смеха… О чем уж они там ему рассказывали, — неизвестно, только Хлебопчук вернулся на паровоз перед самым отправлением и без кипятку. Вскочил в будку, лица на нем нет, уронил чайник на стлань и глянул на Марова с каким-то испугом, «как черт на попа» [, по определению Василья Петровича]. А потом сел на свое сиденье с таким видом, как будто [бы] и делать ничего не желает — оперся на локотник, глаза уставил в одну из нижних котельных заклепок, сам дрожит, губы ходенем ходят… Поломал-таки Василий Петрович голову, допытываясь понять, в чем причина такой перемены с Савой!.. И, само собой разумеется, надумал всякое… [опричь того, что могло бы способствовать выяснению действительной причины их внезапно возникших неладов, пока еще немых, бездеятельных, но тем более тяжелых, мучительных.] Конечно, он первым делом предположил, что «лягаши», — как величают движенцев-кондукторов их антагонисты из других служб, — что «лягаши» [куроцапы] рассказали Хлебопчуку о случае с машинистом в вагоне-ресторане. [И описали всю эту катавасию с наградой, причем, известное дело, приврали с три черта, по своему обыкновению, набрехали чего и не было. И ежели это так и случилось, ежели Сава действительно собрал у куроцапов их сплетни, то…]

«Уж чего и лучше!.. Заместо того, чтобы расспросить толком, по-дружески своего близкого человека, как и что было, [стреканул] пошел лягашей пытать, чужие пересуды выведывать!.. Как будто и не видал, что я вернулся оттуда как с виселицы, себя не памятовал, не соображал, что и делаю!.. Тут бы и мог спросить, что-де с тобой, Василий Петрович? — ежели бы совесть-то в нем была чиста… Так вот — нет! выдумал дело, чтобы побежать сплетни сбирать, чайник схватил, за кипятком побежал!.. Как будто уж и потерпеть не мог пару часов до дому!» — ворчал Василий Петрович, забывая, что и сам он никогда не мог отказать себе в наслаждении попить [на зорьке] чайку на прекрасной перегибовской водице.

Василий Петрович, позавтракав «с приварочком», не так как в дороге, где все одна сухомятка, хорошо выспался и спросил у Петюшки лист бумаги, перо новое, чтобы составить черновичок рапорта. Письменная работа была для него тяжелее самой тяжелой туры, при снеговых заносах, в бурю, в сильный ветер; он сидел за столом целый вечер. Составивши черновик, он аккуратно отрезал от бланка маршрута узкую и длинную полосу, с печатным заголовком «Донесение машиниста» и принялся переписывать свой рапорт набело.

«Господину начальнику XI участка тяги, — писал он. — Имею честь донести следуя с поездом № первый ведя нормальный состав 24 оси подъезжая к казарме 706 версты произошла остановка скорого поезда по случаю девочки промежду рельсов на самой пути. Которая оказалась ремонтного рабочего фамилие неизвестное. Заметя промежду рельсов полагая в стах саженях чего-то белое полагая лист бумаги стенное расписание поезда не остановил. Приближаясь ближе, полагая живое существо домашнее животное гусь и сомневаясь принял меры к остановке и пославши помощника удалить посторонний предмет. Оказалось девочка лет двух от рождения без получения повреждения. Причем порчи пути подвижного состава и несчастия с людьми не было, что могут подтвердить главный кондуктор и проводник международных вагонов Кливезаль. Кроме того ничего не произошло поезд пришел благополучно с опозданием на четырнадцать минут. О чем и имею честь донести господину начальнику машинист Маров».

Вытеревши лоб и глонувши чаю из стакана, который дрожал в руке, окоченевшей от работы, Василий Петрович перечитал донесение и аккуратно сложил его с привычной тревогой: «Думаю, чай ничего не нагорит…» Потом крикнул Петюшку и послал его в депо положить рапорт в ящик, а сам отправился поразмять косточки по полю, имея в предмете зайти к куму Курунову, с которым давно уже не видался. О Саве же думать упорно не желал и вспоминаний о событиях минувшей ночи старательно избегал, промявши косточки, сидел у кума, где собрались кое-кто из машинистов, играл в карты, выпивал, разговаривал о лошадях, об охоте… Провел, одним словом, время по-криворотовски и вернулся домой в полночь, довольно навеселе. Давно уж он не проводил время по-криворотовски, «по случаю Хлебопчука», и на первое время чувствовал некоторое довольство от перемены режима, как будто освободился от какого-то тяжелого обязательства, из плена бежал, что ли.

И спустя еще дня два, начальник читал новый рапорт о случае на 706 версте, подписанный уже Хлебопчуком.

«Господину начальнику, — писал Сава прямо начисто, не обдумывая, как Маров, выражений [и не округляя периодов деепричастиями], — прошу, коль так, дать мне награду за спасение девочки, которую обещали дать машинисту Марову, медаль за спасение погибающих, который не спас девочку, которую спас я с опасностью для жизни, чему есть свидетели. И если Маров захотел выхвалиться перед начальством, то он поступил не по-товарищески [и очень меня глубоко обидел, так как я всегда относился к нему по совести, хотя он, как известно, по характеру тяжелых свойств человек и помощники с Маровым не могут ездить]. И если в рапорте он утаил, что я бросился под паровоз, вследствие которого получил увечье, плечо болит и лишился поверстных, то прошу допросить жену ремонтного рабочего Павлищева, которая оказалась мать девчонки, которую я спас, а нисколько не машинист Маров. Сам бог не потерпит, если криводушные люди будут в медалях ходить. Я же мог погибнуть под паровозом вследствие своего стремления туда, как паровоз был в ходу со скоростью восьмидесяти верст и получил ушиб плеча до боли по сей час[, которое ударило бегущим цилиндром и сбило с ног на рельсы, держа ребенка на руках, с опасностью для жизни]. Он [же] оставался на паровозе и соскочил тогда, когда я был под паровозом, вследствие чего поступил крайне недобросовестно, подтвердил свой характер злостный, написал, что это он спас девчонку с опасностью для жизни. [Тогда как этого не было, совсем напротив, так как я не помня себя устремился под движущий паровоз и выхватил ребеночка.] Почему прошу не давать Марову никакой медали, за его лживый характер и обман. А также и мне никакой медали не надо за божье дело, а только я не могу допустить неправды[, хоша бы меня уволили от службы]. В чем и удостоверяю покорнейший проситель Хлебопчук».

Пожал плечами Николай Эрастыч, покрутил седой головой и представил начальству донос Савы, надписав на нем.

Но, окончив и прочитав новое донесение, показавшееся длинным, так как работа над ним утомила до боли в спине, Василий Петрович усомнился, удалось ли ему напеть: писал как будто долго, а чего-то не хватало!.. [Движимый этим сомнением, он отправился к машинисту Шмулевичу, который в молодости обучался в пансионе и потому был большой мастер составлять донесения.

— Самого дела ты не изложил, понимаешь, — сказал Шмулевич, выпутывая из непроходимого леса своей аароновской бороды проволоку очков, сквозь которые он читал сочинение Марова. — Твой друг Хлебопчук…

— Не друг он мне! — отрекся Василий Петрович глухим, но решительным тоном. — Он низкий обманщик, предатель!..

— Ну, не знаю там, дело ваше, — усмехнулся в густую бороду старик. — Я говорю, понимаешь, что он просит себе медаль на том основании, что это он, понимаешь, а не ты спас малютку…

— Слов нет, это пущай правда, — чистосердечно подтвердил Маров.

— Ага! Тогда о чем же и хлопотать… Пусть себе достает и носит свою медальку, — сказал Шмулевич, смеясь одними глазами и сохраняя серьезную мину первосвященника-советодателя.

— Ни за что! — воскликнул Василий Петрович. — Как? После всех подлосте[в]й, которые допущены[е] им [су]против меня?! Он ценить не умел, как к нему относится человек!.. Напакостил, ушел от меня, марает в глазах начальства меня! Таких подобных низких обманщиков в тюрьму, а не медали им за их за коварство!.. Нет, уж ты обмозгуй, Исак Маркыч, как бы так изложить, чтобы ни мне, ни ему ничего не вышло!

— Гм?.. Ну, хорошо, давай обмозгуем. Надо оформить так, как будто он и спасал, и не спасал малютку, понимаешь?.. Гм!.. Ну, хорошо. Он, говоришь ты, твердил: «Гусь, гусь».

— Да как же! Гусь, говорил, и — кончено дело!.. И как он это сказал, мне в ту пору и самому казаться начало — гусь!.. Вижу, — крыльями машет, бежит вперевалку, ни дать ни взять по-гусиному!.. Ведь вот ты история-то, братец ты мой!.. Точно он глаза отвел мне,

околдовал меня!.. Как сказал, так и я сам начал понимать! гусь — и больше ничего…

— Сам черт их не разберет, чего им надо! — ругался бедный Николай Эрастыч, представляя на благоусмотрение и этот рапорт.

Начальник тяги, потратив немало времени на чтение всей этой переписки, махнул рукой на свое ходатайство о награде [за спасение ребенка], от которой упорно отказывались оба спасителя, и все последующие донесения их помечал не читая: «К делу».

«Дело о наезде на человека на 706 версте» располнело на зависть другим своим соседям в синих папках; но полнота его была водяночная и кроме кончины ничего не обещала.

Последним вздохом безнадежно больного дела была последняя бумага, вшитая в папку журналистом и содержавшая прошение Хлебопчука об увольнении от службы. Изложив обычную формулу прошения об увольнении «по семейным обстоятельствам», Хлебопчук не преминул присовокупить в конце прошения [страстную мольбу и угрозу: ] следующее:

А.С. Писарева. Счастье[*]

Посвящается дорогой А. К. Острогорской

— К Тимофеевой пришли. Кто Тимофеева? — спросила, входя в платную палату № 17, дежурная акушерка[33].

— Сюд[ы]а, сюд[ы]а! Мы — Тимофеевы, к нам! — ответила, приподнимая голову с подушки, крупная рыжая женщина [, широкоплечая, с большим поднимавшим одеяло животом, точно она не родила вчера, а только должна была родить двойню].

[34]Лежавшая ближе к дверям молоденькая больная [курсистка-бестужевка], казавшаяся совсем девочкой рядом со своей соседкой, с любопытством посмотрела на дверь. Вошла старая женщина в большом платке и темном подтыканном платье; [за]а с ней [шла, отставая и оглядываясь на первую кровать и на акушерку,] маленькая закутанная девочка. Женщина остановилась в нескольких шагах от кровати; [и] глядя на больную с тем выражением, с каким смотрят на мертвого, [молча] она сморщила лицо и всхлипнула.

— Ну, здравствуй! Чего плачешь-то? Да поди поближе!

— Вот тебе булочек… — почти шепотом, сквозь слезы сказала посетительница.

[— Да куды их? Думаешь, здеся нету? «Полосатка»] Феня в розовом платье и с красным бантиком на шее, с [преобладающим у нее] выражением глупой радости на лице, принесла ширмы и закрыла от молоденькой больной соседей, а с ними и светлое окно, с видневшимся в него голубым осенним небом[35].

Елена Ивановна (в отделении [как-то] не знали ее фамилии, ребенок был незаконнорожденный [и отца его записали в билете для посетителей первой попавшейся фамилией Петров или Иванов]) была одна из самых симпатичных [всем] больных, что редко бывает между платными.

Она вела себя «первой ученицей», как выразился о ней молодой доктор-немец, приходивший в палату каждое утро. Это название так и осталось за ней.

Новая больная, Тимофеева, была жена портного. [; у нее были вторичные очень трудные роды, и она] Целый день до прихода мужа она рассказывала Елене Ивановне, как ей дома вступило, [«в живот — в поясницу, в живот — в поясницу»,]как было трудно рожать, как один доктор не позволил ей походить, а другой позволил… [и «кабы не он — умереть бы мне и с ребеночком».] До двух часов она только и делала, что поминутно кормила свою крупную крикунью-девочку; а после двух к ней начали приходить посетители: муж, очень скромный веселый человек, [низко кланявшийся в сторону кровати Елены Ивановны,]и целая толпа родственниц в платочках, с кульками булок и винограду, боявшихся швейцара и не решавшихся садиться на венские стулья; они ходили до самого крайнего срока приема, а вечером, уже после 8 снова пришел муж «на одную минуточку» и тоже принес винограду.

К Елене Ивановне в этот день не пришел никто. И только ученицы, бывшие при ее родах, [и другие, которым о ней рассказывали,]забегали в палату № 17 и подолгу говорили с [Еленой Ивановной] ней. Они заставали ее всегда все в той же спокойной позе, с задумчивым счастливым лицом, и снова желание сказать что-нибудь ласковое, приятное больной являлось у каждой, с кем говорила Елена Ивановна[36].

Уже после восьми в палату вошла Поля — швейцарка, полная, важная женщина, получавшая очень много на чаи; [и, став в полуоборот к кроватям, небрежно спросила: ]— «В [17-ую] семнадцатую палату Петров звонили в телефон, — сказала она, — к кому это?»

Елена Ивановна [(] — она в это время кормила девочку [)] — вспыхнула и [слегка двинув головой к двери, точно этим движением она могла через палаты, коридоры и через весь огромный город, разделявший двух людей, говоривших по телефону, приблизиться к тому человеку,] ответила:

— Это ко мне.

— Спрашивают, как здоровье?

— Скажите, что здорова… и…

Она остановилась, посмотрев на девочку, которая, перестав сосать, вдруг полуоткрыла мутный темный глазок и сердито, точно предостерегая, взглянула на мать, — почти шепотом прибавила:

— Больше ничего.

Так прошел первый день. Сегодня солнце светило особенно радостно и празднично. Елена Ивановна лежала, повернув голову ко входной двери, и невольно слушала разговоры за ширмами.

— Дохтур, милый, говорю я ему, дозвольте мне разочек пройтиться, моченьки моей нету! Нет, говорит, нету такого правила!

— Положить бы тебя рожать, так ты бы узнал!

— Да как же можно! Ну, известно, немец, нехристианская душа. Другой пришел, старенький, тот и дозволил, дай ему бог здоровья!

[— Ишь какую принесла (в добрый час сказать, в худой промолчать) большую, белую!

— А гла́зы-то черные, в папа́ньку! У нас ведь и у мужа черные глаза, это у моей природы белые… Кушай, матушка, кушай, динечка!

О чем бы ни говорили женщины, через несколько минут разговор снова попадал на прежнюю колею, и опять жена портного подробно и с какой-то любовью описывала свои роды.]Эти разговоры[37] не надоедали Елене Ивановне, не раздражали ее, — наоборот, ей была понятна и близка радость этой женщины; [ее негодование против доктора, ее полная жалости любовь к ребенку; ей было понятно все это не только потому, что она сама пережила нечто подобное, а еще и оттого, что] все существо ее было теперь полно какими-то новыми хорошими чувствами, [какой-то] любовью ко всем людям. И [сейчас] она думала о том, как будет она теперь жить с этими новыми прекрасными чувствами? Как сделать, чтобы огромная любовь к ребенку и еще к одному человеку не помешала ей [быть справедливой] относиться [хорошо] [любовно] справедливо ко всем другим людям? [И как согласить переполнявшую ее душу любовь и желание счастья с тем злом, которое существовало и, вероятно, будет существовать и в ней и кругом нее? В детстве она переживала такое состояние после исповеди. Да, есть зло, есть несчастные, больные, забытые люди, есть сильные и слабые,]И как же вообще быть [с этим], когда так хорошо, светло, так небесно-радостно на душе? Елена Ивановна [глубоко вздохнула и] готова была почему-то заплакать, но в это время в маленькой кроватке под белым пологом послышалось кряхтенье, и готовые навернуться слезы мгновенно исчезли [куда-то. Елена Ивановна]. Она подняла голову и чутко прислушалась — кряхтенье затихло.

— Нет, Лелик, я не могу, тут чужие! — сказал он мягко, [но решительно,] и его печальные глаза без слов попросили у нее извинения за этот отказ. — Ну, что же, как ты себя чувствуешь?

— Сережа, посмотри ее! Ма-аленькая! Посмотри, она там спит. Ах, Сережа, Сережа! Как много надо бы сказать тебе!..

Он подошел к маленькой кроватке, поднял полог и все с тем же печальным выражением долго смотрел на маленькое серьезно-спокойное личико, повязанное белым платочком и от этого казавшееся совсем стареньким. Что думал он — неизвестно! Елена Ивановна с кровати тоже смотрела на ребенка, но ее глаза сияли одной только ясной радостью. Потом он опустил полог и сел на стул около кровати. [Он сидел в позе усталого человека, подперев голову рукой.]

— Что же, Лелик, ты очень страдала?

— Представь, Сережа, не очень, — с оживлением заговорила Елена Ивановна, — я не поверила, когда все кончилось, все время можно было терпеть… И потом все это произошло так быстро!

— Да, разумеется! Рассказы об этих муках преувеличены. Нормальные женщины почти не страдают.

Елена Ивановна посмотрела на него пристальным, слегка потухшим взглядом и опустила глаза. Она много готова была перенести для ребенка и действительно ожидала худшего [чем это было на самом деле], но слова Сергея: [задели ее] почему-то не понравились ей.

Помолчали.

— Сережа, а как мы ее назовем? Что ты так смотришь на меня? [— перебила они себя.]

— Ничего.

Елена Ивановна была хороша и миловидна в эту минуту; глаза ее, щеки, рот — все горело возбуждением, [точно] какой-то внутренний огонь зажегся за этим лицом и освещал его своим светом. Но он своим мужским взглядом [видел] уже приметил ту перемену, [котор]какую налагают на женщину первые роды: [что-то] молодое, чувственно[е]-задорное исчезло с[о знакомого] ее милого лица, [и] появилось взамен этого [нечто] что-то новое, духовное, что в эту минуту красило лицо, но в то же время и старило его.

Тебя серенький волчок,

Он ухватит за бочок.

— А что же у вашей знакомой было? — спросила она.

— Рак.

— Отчего?

— От неприятности. Немцы они; ну, конечно, и приехала к ней сестра гостить из-за границы. Он это и поиграй с ней маленько, а она и увидай в замочную скважину. От этого с ней и случилось. А стали резать, и зарезали до смерти.

— Еще станете? — спросила Феня.

— Нет, видно убирай, больше не стану.

Феня унесла чайники.

— Да, дохтора хоть кого так залечат, — продолжала Тимофеева, зевая. — А вот, кажется, и простое дело от пьянства вылечить, а ведь не могут! Вот и мой-то, как я замуж за ево вышла, два года пил.

— Теперь бросил?

— Бросил. Дохтора ничего ему помочь не могли; а приехал странник один, я и стала его просить, чтобы к нам пришел, уговорил бы е[в]го. Ну, он стал говорить: нехорошо, мол, Гриша, люди вы молодые и должны вы из-за этого друг друга потерять. Стал ему писание читать, в церковь его водить почаще. Говел с ним раза четыре. Ну, потом Гриша и бросил. [Почесть семь лет жил у нас странник этот, обували мы, одевали его на свой счет.]

Тимофеева опять зевнула и продолжала рассказывать о своем первом ребенке, который умер, о мастерской мужа, о том, как вступило… Елена Ивановна закрыла глаза и тотчас же задремала. Действительность смешалась со сном. Тимофеева еще говорила, а ей отвечал Сережа.

— Тесно у нас, — говорит Тимофеева. — Тут и мастерская, тут и спальня, такое стесненье!

— Нельзя стеснять свободы, — возражает Сережа.

— Я и не буду стеснять, — говорит уже Елена Ивановна. — Но ведь она маленькая, как же ты ей объяснишь?

— Теперь поздно говорить об этом, — говорит Сережа. Елена Ивановна не видит его лица, но чувствует, какое оно должно быть недовольное в эту минуту.

— Спите? — раздается над ней молодой голос, который тотчас же покрывается тоненьким живым криком: «Ла-а! Ла-а!» Елена Ивановна просыпается всем существом, сон мгновенно отлетает. Над ней стоит стриженая молоденькая бледная девушка[41] в белом переднике [со смешно падающими, как у мужика, волосами]. В руках у нее маленький, аккуратно сделанный сверточек, издающий крики.

— Покормите-ка своего птенца, — важно говорит барышня, встряхивая короткими прямыми волосами.

[42]Она следит за тем, как Елена Ивановна взяла девочку, как она, волнуясь, устраивала ее у груди, пока та сердито тыкалась в мягкую грудь, сопя носиком, и когда наконец нежная щечка стала мерно вздуваться и опускаться от сосанья, а Елена Ивановна подняла на дежурную свои сияющие глаза, — та невольно спросила ее:

— Ну, что, хорошо?

— Да.

— А не скучно?

— Нет, нисколько, — почти шепотом ответила ей Елена Ивановна, кося глаза на девочку.

— А то попросили бы разрешение у доктора, я бы вам достала что-нибудь порядочное почитать — «Воскресение», например.

Елена Ивановна представила себе читанный ею роман, и он показался ей теперь таким невыносимо-трогательн[о]ым, прекрасным, что слезы сжали ей горло. Она отрицательно покачала головой [и, сдержавшись, ответила]:

— Нет, спасибо, мне право не скучно.

— Я у вас нынче дежурю. Насытится, так позвоните меня.

И дежурная вышла в коридор.

Елена Ивановна осталась одна со своим счастьем. Если бы она не стеснялась выражать свою любовь, [она бы] то глядя на пушистое маленькое личико, с волосатым лобиком и приподнятыми вверх закрытыми глазками, такое нежное, крошечное [, что казалось невероятным то, что она может каждую минуту поцеловать его], — она бы тоже, как соседка, говорила [ей]: «Голубчик мой беленький, желанная моя! Скоро домой поедем, ро́дная. Папа ванночку купит, колясочку!» Но вместо этого бесконечного ряда ласковых [имен] слов она только шепчет: «Дружочек мой…» и не может продолжать, потому что, скажи она еще одно слово — слезы хлынут у нее из глаз неудержимым потоком. Она замолкает, и только сияющие коричневые глаза говорят о всей ее любви и нежности. Елена Ивановна смотрит на плавно поднимающуюся и опускающуюся щечку, это мерное движение убаюкивает ее, и через несколько минут она дремлет, прислонясь щекой к маленькой черной головке. Одна рука ее обхватила маленькое тельце, другая лежит на одеяле. На белой подушке резко выделяются темные волнистые волосы, нежное лицо и темная тень ресниц. Лицо ее спокойно и счастливо, дыхание мерно и ровно.

Два дня тому назад без криков, почти молча она родила крошечную живую девочку. Было что-то торжественно-радостное, хорошее и достойное уважения в этих молчаливых родах; и это сознавала и акушерка, добродушная маленькая некрасивая женщина, и стоявшие полукругом молоденькие ученицы, и молодой доктор, державший больную за руку и глядевший на нее с какой-то грустной нежностью. Когда же [это молчаливое страданье окончилось] роды окончились, и раздалось сначала точно кряхтенье, а потом тоненький, но живой крик: «Ла-а! Ла-а!», и акушерка виноватым голосом сказала: «Девочка!» (она знала, что Елене Ивановне хотелось мальчика [, и было как-то совестно за эти терпеливые роды не наградить ее так, как ей хотелось]), — все придвинулись к кровати, и у всех было одно желание — сказать больной что-нибудь хорошее [и], ласковое.

— Да неужели конец? — спросила Елена Ивановна слабым радостным голосом; и выражение ее коричневых сиявших радостью глаз и всего лица с нежно разгоревшимися щеками было такое, [точно] как будто она не страдала, а пережила что-то хорошее, к чему хотела бы вернуться. — Мне было совсем не трудно!

Одна из учениц, толстенькая розовая девушка [купеческого типа] со множеством браслеток и с нарядными золотыми часиками поверх халата, не выдержала и расплакалась.

— Милая, милая вы моя, — сказала она, лаская тонкую руку Елены Ивановны.

И после родов больная слушалась доктора, не просила лечь на бок, не беспокоила дежурных звонками, на все вопросы отвечала, что ей хорошо и ничего не нужно. И то, что ей было хорошо, и она действительно не нуждалась не только в лекарствах, но вообще ни в чем [внешнем], чувствовалось без слов при одном взгляде на нее, спокойно лежавшую на спине под белым одеялом, в белой казенной слишком широкой [ей] кофточке, с вытянутыми поверх одеяла тонкими руками без колец и глубокоспокойным, задумчивым и нежным лицом.

Назавтра после родов Елены Ивановны, рано утром, когда «полосатки» еще мыли полы и в коридорах, борясь с дневным полусветом, желтовато-красными пятнами горели лампы, — по лестнице и в коридоре раздалось тяжелое топанье и затем двое огромных мужиков внесли на носилках новую больную; [за ними] потом ученица внесла ребенка. Платных рожениц не кладут по двое, и акушерка долго объясняла Елене Ивановне, что это отступление от правил были вынуждены сделать, так как мест мало, извинялась, убеждала, что лежать вдвоем еще лучше, веселее, а Елена Ивановна терпеливо слушала ее и [после каждого нового убедительного периода] повторяла, что она очень рада и что ей никто не помешает.

За ширмами прощались.

— [Да] Выписывайся поскорее! Дома-то все лучше.

— Да как же можно! Одно слово — дома! Опять и мальчишки у нас, сама знаешь, Гриша в лавку уйдет, они балуются, не работают. Беспременно проситься стану.

— Прощай, Зинушка!

— Прощай, тетушка!

Минут десять и в коридоре и в палате было тихо. Жена портного убаюкивала девочку, Елена Ивановна дремала, закрыв глаза. И вдруг среди этой тишины она уловила звуки, которые [с]охватили ее [за сердце] до боли острым, почти невыносимым чувством счастья: по длинному коридору кто-то шел мягкими медленными шагами. Елена Ивановна приподнялась на кровати, коричневые глаза ее засияли, по худому нежному лицу разлился горячий румянец.

— Палата [№ 17] номер семнадцатый? — спросил тихий голос.

— Самая последняя направо.

В комнату вошел высокий господин в черном длинном сюртуке и в pince-nez, красивый, бледный, с [о странно неподходящими для такого визита] печальными усталыми глазами.

— Сережа! — сказала Елена Ивановна задыхающимся голосом.

[38]Она засмеялась, и в то же время глаза ее заблестели от слез[ами]. Она взяла его руку и потянула к себе доверчивым любящим движением, ожидая, что он поцелу[я]ет ее. [Гость отвел ее руку и опустился на стул.]

Елена Ивановна почувствовала значение этого взгляда.

— Нет, скажи мне, отчего ты так странно посмотрел на меня? — покраснев, повторила она[39].

— Я сказал, что ничего, и оставим это.

Они опять замолчали, но на этот раз в молчанье почувствовалось что-то жесткое, недоброе, точно замолчали они для того, чтобы не сказать друг другу неприятного.

— Что же, скоро домой? — начал он. — Здесь так неприятно, точно в тюрьме. И потом, отчего ты не одна?

— Нет, уверяю тебя, Сережа, здесь хорошо. Так все внимательны, добры, и за нее я спокойна. А соседка мне нисколько не мешает, она такая интересная, типичная!

— Ну, меня бы это страшно стесняло… [на твоем месте. Мне и теперь неприятно.]

— Отчего? Она очень славная, так мучилась, бедная! Ребенок вдвое больше нашей, зовут ее Лелей. А как же мы нашу назовем, Сережа?

— Да не все ли равно?

Елена Ивановна мечтательно посмотрела на маленькую кроватку. Тут, за белым пологом лежало [то] существо, которое пробуждало в ней какие-то новые надежды, новые ожидания; и от этих ожиданий жизнь, начавшая одно время казаться ей изжитой, слишком понятной, состоящей из отдельных мелочей, — опять стала представляться загадочной, цельной, новой — одним словом, такой, какой она всегда кажется в своем начале.

— Ты будешь ее любить, — тихонько сказала она, и нельзя было понять, задавала ли она вопрос или просто мечтала вслух.

— Я вообще люблю детей, — ответил он, — что за несправедливость любить своих детей больше чужих.

Елене Ивановне хотелось сказать, что тогда и любовь к взрослому — несправедливость; [но это возражение замерло в ней;] несколько минут она смотрела на его бледное лицо с устало прищуренными глазами, стараясь видом этого дорогого лица усмирить протест в своей душе; она знала, что для этого ей нужно было посмотреть на его висок с вьющимися седеющими волосами, почему-то этот висок всегда вызывал в ней особенную любовь и жалость.

— Ты устал, Сережа? — спросила она [, а глаза ее договорили остальное, что пряталось в душе].

— Да… впрочем, я как-то привык к усталости; и больше физической усталости меня тяготит этот недостаток свободы, эта необходимость делать не то, что хочется.

Елена Ивановна подавила вздох и слегка отвернулась.

— В университете опять неспокойно, — заговорил он. — Наше положение самое дурацкое, пока ничего не выяснилось, мы, разумеется, читаем, а уже начинаются враждебные взгляды, свистки…

Елена Ивановна [оторвалась от своих мыслей,] посмотрела на него, стараясь проникнуть в настоящий, не внешний смысл его слов и, точно проснувшись, переспросила:

— Что ты сказал? Ах, да, об университете! Расскажи, пожалуйста, что у вас там?

[И разговор перешел на общие темы.]

Часы в коридоре гулко пробили пять.

— Ну, Лелик, я должен идти, надо пообедать, потом заседание. И завтра я прийти не могу.

Она испуганно смотрела на его протянутую к ней руку, не веря, что он уже прощается.

— Разве нельзя еще немного? — слабым голосом произнесла она.

— Не могу, Лелик, ты же знаешь… — Он наклонился и поцеловал ее в лоб. Потом подошел к маленькой кроватке и, подняв полог, опять молча посмотрел на маленькое пушистое личико. И затем так просто, как будто тут не было ничего особенного, он взял шляпу и вышел…

После его ухода Елена Ивановна несколько минут лежала неподвижно. В ее счастливой ясной душе что-то смутилось, точно в спокойную воду пруда бросили камень, и по ней заходили, разбегаясь, волны… [Такие же неспокойные волны задрожали в ней…] Стемнело, в коридоре уже зажгли лампы, а в палате № 17 было полутемно. Жена портного тихонько напевала:

Откуда-то доносился [звонкий] звук перемываемой металлической посуды, сквозь который прорывались голоса и смех. Дневная жизнь в палате и коридоре кончалась, вечерняя еще не началась. А в этом затишье, которое приносят с собою сумерки, всегда сильнее говорят темные мысли…

«Полосатка» Феня внесла лампу и в другой руке поднос с чайниками.

— Чайку вам испить, — сказала она, расплываясь в своей обычной праздничной улыбке.

— Вот, Феня, это отлично, что вы принесли чай, — сказала Елена Ивановна, радуясь свету, от которого мгновенно стало светло и на душе.

— Спит? — спросила Феня [, у которой твердо установился шаблон разговора с матерями].

— Да, Феня, и давно уже, с половины второго, — ответила Елена Ивановна, принимаясь за кружку с молоком [, которую Феня поставила ей на грудь], — я уж соскучилась даже.

— Придеть время — и встанеть, — поддерживала разговор Феня.

— Твоя-то хошь время знает, — заговорила жена портного, говорившая ты всем в палате, начиная с докторов и кончая полосатками, а моей только и дела что [на сиське висеть] сосет… Что, Феня, матушка, чайку-то даешь?

— Сию минутую.

Феня приняла кружку у Елены Ивановны и, налив ей ча[й]ю, ушла за ширмы.

— Што это дохтурши сегодня не было? — спросила у ней Тимофеева.

— В перционной были, женщине одной там руку резали.

— Ах ты, страсти! Уж операции эти — беда одна!

— Так что же! Порежут это, а потом и заживеть, — объясняла Феня, воспитанная в духе уважения к хирургии.

— Заживет! Моя знакомая одна от операции в сырую землю пошла. Не спите? — обратилась она к Елене Ивановне.

— Нет, нет!

[40]Елена Ивановна протянулась под полотняной свежей холодящей простыней и, сознавая снова всю полноту и ясность своего счастья, своего вновь пришедшего в равновесие настроения, приготовилась слушать рассказы Тимофеевой. Не все ли равно, что та станет говорить? Елена Ивановна будет слушать, изредка вставляя вопросы, будет смотреть на белый потолок, на ясный круг [на нем] от лампы, на маленькие кроватки под белыми пологами. Может быть, будет слушать, а, может быть, просто помечтает [под монотонные рассказы], и мечты эти будут неопределенные, глупые, детские, вроде того, что у девочки черные глазки [, и, верно, ей пойдет красный капор]…

Жизнь — несправедливая, беспощадная, платящая за месяцы счастья годами серых дней и не[сча]настья, — забыта, и только прекрасное, как рассвет нового дня, настоящее грезится ей.

[Да и не в том ли счастье, чтобы обманываться и не знать будущего?..]

Комментарии

Условные сокращения.

Архивохранилища

ГБЛ — Государственная библиотека СССР имени В. И. Ленина. Отдел рукописей (Москва).

ГЛМ — Государственный литературный музей (Москва).

ГПБ — Государственная публичная библиотека имени М.Е. Салтыкова-Щедрина. Отдел рукописей (Ленинград).

ДМЧ — Дом-музей А. П. Чехова в Ялте.

ИРЛИ — Институт русской литературы (Пушкинский дом) Академии наук СССР. Рукописный отдел (Ленинград).

ТМЧ — Литературный музей А. П. Чехова (Таганрог).

ЦГАЛИ — Центрапроизведений заслуживающим премиильный государственный архив литературы и искусства (Москва).

Печатные источники

В ссылках на настоящее издание указываются серия (Сочинения или Письма) и том (арабскими цифрами).

Вокруг Чехова — М. П. Чехов. Вокруг Чехова. Встречи и впечатления. Изд. 4-е. М., «Московский рабочий», 1964.

Записки ГБЛ — Записки Отдела рукописей Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина. Вып. VIII. М., Госполитиздат, 1941.

Летопись — Н. И. Гитович. Летопись жизни и творчества А. П. Чехова. М., Гослитиздат, 1955.

ЛН, т. 68 — «Литературное наследство», т. 68. Чехов. М., изд-во АН СССР, 1960.

Письма — Письма А. П. Чехова в 6-ти тт. Изд. М. П. Чеховой. М., 1912–1916.

Письма, изд. 2-е — Письма А. П. Чехова. Изд. М. П. Чеховой. Т. 1–3. Изд. 2-е. М., 1913–1915.

Письма Ал. Чехова — Письма А. П. Чехову его брата Александра Чехова. Подготовка текста писем к печати, вступ. статья и коммент. И. С. Ежова. М., Соцэкгиз, 1939 (Всес. б-ка им. В. И. Ленина).

Письма М. Чеховой — М. П. Чехова. Письма к брату А. П. Чехову. М., Гослитиздат, 1954.

Слово, сб. 2 — Слово. Сборник второй. Под ред. М. П. Чеховой. М., Кн-во писателей, 1914.

ПССП — А. П. Чехов. Полное собрание сочинений и писем в 20-ти тт. М., Гослитиздат, 1944–1951.

Чехов в воспоминаниях, 1954 — Чехов в воспоминаниях современников. М., Гослитиздат, 1954.

Чехов в воспоминаниях — Чехов в воспоминаниях современников. М., Гослитиздат, 1960.

Чехов и его среда — Чехов и его среда. Сб. под ред. Н. Ф. Бельчикова. Л., «Academia», 1930.

Чехов и наш край — Чехов и наш край. Сб. статей. Ростов н/Д, 1935.

Чеховский сб. — Чеховский сборник. Новонайденные статьи и письма. Воспоминания. Критика. Библиография. М., изд. Об-ва А. П. Чехова и его эпохи, 1929.

1

В заключительный, восемнадцатый том Полного собрания сочинений входят произведения Чехова длительного периода — начиная с его гимназических лет и кончая последними годами жизни.

Не считая помещенных в томе двух гимназических сочинений, из сочиненного в юношеские годы до нас дошли буквально крохи, хотя, по свидетельствам мемуаристов, художественная активность юного Чехова была достаточно велика — он писал водевили, «сцены с натуры», «очерки», «анекдоты», пародии, участвовал в гимназическом журнале «Досуг» (редактору журнала, С. Н. Борисенко, запомнилось, что это было что-то «из семинарской жизни»[43]) и сам издавал рукописный журнал «Заика» (существовало, по крайней мере, два номера[44]). Достоверно известно, что уже в 1877 г. старший брат Ал. П. Чехов, живший в Москве, пытался опубликовать в «Будильнике» некоторые «анекдоты» и «остроты», присланные из Таганрога Чеховым-гимназистом. В 1879 г. среди отвергнутых «Будильником» вещей значатся «Скучающие филантропы» Антоши Чехонте (см. Сочинения, т. 1, стр. 556[45]). По всей вероятности, Чехов стал печататься не позже 1879 г., может быть, даже раньше.

Писал Чехов и стихи. Как вспоминала М. Д. Дросси-Стейгер, Чехов-гимназист «рисовал много карикатур, писал надписи к ним, часто в форме четверостиший» (ЛН, стр. 541). Стихи были, очевидно, не только комические: по воспоминаниям А. А. Долженко, Чехов в день его именин «торжественно прочитал <…> стихи собственного сочинения» (А. П. Чехов. Сборник статей и материалов <вып. I>. Литературный музей Чехова. Ростов н/Д, 1959, стр. 335). Но за исключением лирического «Милого Бабкина яркая звездочка…» все остальные дошедшие до нас в рукописях чеховские стихотворения носят юмористический характер (к четверостишию «Милого Бабкина…», впрочем, тоже добавлена «снижающая» приписка) и, свидетельствуя о ярко выраженной способности Чехова «уметь сказать хорошую нелепость» (И. А. Бунин. Собр. соч. в 9 томах, т. 9. М., 1967, стр. 236), тяготеют к абсурдной поэзии или фольклорным «нелепицам».

Шуточные записи в альбомах, не предназначавшиеся автором для печати, тем не менее легко вписываются в общий контекст чеховских пародий. Как и печатные юморески этого рода, они пародируют различные литературные, а также «бытовые» социально-речевые жанры: аттестат, просительное письмо, перечень прав и обязанностей, театральную рецензию; высмеивают литературные штампы бульварного романа 1880-х — 90-х годов или литературы «Детского отдыха» и «Игрушечки». «Новые открытия в области человеческой мысли» примыкают к шуточным афоризмам Чехова первых лет его творчества. Несомненно литературно полемической является запись Чехова в альбоме В. М. Лаврова[46], своими нарочитыми прозаизмами резко контрастирующая с традиционными «поэтизмами» гражданской лирики 1890-х гг. в стихотворении Г. А. Мачтета, предшествующем чеховской записи.

В раздел «Коллективное» входят произведения, участие Чехова в сочинении которых бесспорно, но степень этого участия установить не удалось. В этом разделе впервые в чеховское собрание сочинений включаются объявления о подписке на журнал «Зритель», о выходе в свет сборника «Сказки Мельпомены», заметка «Из-под Москвы», отказ от участия в газете «Крымский курьер», воззвание ялтинского благотворительного общества и Устав Грибоедовской премии. Сюда же отнесены стихотворения «Последнее прости» и «Прости меня, мой ангел белоснежный», до сих пор печатавшиеся в основном корпусе сочинений Чехова (в сочинении этих стихов предполагается участие младшего брата, Н. П. Чехова).

2

В разделе Dubia публикуются произведения, автором которых с большой долей вероятности можно считать Чехова. В разных случаях степень этой вероятности различна, как разнятся и самые способы атрибуции.

Произведения раннего Чехова известны далеко не в полном объеме. Сохранились сведения о многочисленных не дошедших до нас сочинениях. Если даже иметь в виду только тексты, посланные Чеховым в редакции и отвергнутые ими в 1879–1885 гг., то число рассказов, пародий, «мелочишек», рецензий, подписей к рисункам и тем для них превысит три десятка. Возможно, что некоторые из них отправлялись Чеховым в другие издания и были напечатаны там под другими названиями и неизвестными нам песвдонимами или совсем без подписи.

До 1883 г. Чехов вообще подписывался только псевдонимами. В изданиях, где он сотрудничал, были обнаружены произведения, подписанные псевдонимами, близкими к известным чеховским (С. Б. Ч., Нте, Гайка № 0,006 — см. в наст. томе: «Моя семья», «Корреспонденции», фельетоны в «Будильнике» 1885–1886 гг.). Вместе с тем одно только сходство псевдонимов или криптонимов, при отсутствии других данных, не может быть решающим аргументом в пользу авторства Чехова. Так, инициал Ч. только в изданиях, где он печатался, под своими произведениями ставили Е. С. Федоров-Чмыхов (в «Стрекозе»), В. А. Черни (в «Шуте»), Ал. П. Чехов (в «Новом времени»); в «Стрекозе» 1883 г. (№ 27, стр. 3) встречается подпись — Че— (ср. чеховский криптоним Ан. Ч-е).

В других случаях предположение об авторстве Чехова (иногда с высокой степенью достоверности) основывается на подсчете строк, соответствующих присланным Чехову гонорарным расчетам (см. «Осколочки»), на упоминаниях в «заказных» или ответных письмах редакторов, сообщениях мемуаристов, различных косвенных свидетельствах («Среди милых москвичей», «На обсерватории „Будильника“» и др.; см. также подпись к рисунку «Раздумье», ранее печатавшуюся среди достоверно чеховских текстов).

При отсутствии или недостаточности такого рода данных решающую роль в атрибуции подписанных неизвестными псевдонимами или анонимных текстов приобретают доказательства, связанные с анализом собственно произведения — его содержания, поэтики, языка. Применительно к Чехову это связано с рядом специфических трудностей.

В ранний период своего творчества, сотрудничая в юмористических журналах, Чехов работал почти во всех жанрах, обычных для этих журналов.

Одним из самых распространенных был жанр комического календаря и разнообразных «пророчеств». Таковы «Брюсов календарь» и «частные и общие» предсказания «Стрекозы», «Новый астрономический календарь» журнала «Развлечение», предсказания «Осколков» и др. Чехов вел подобный юмористический календарь в марте — апреле 1882 г. в журнале «Будильник».

Среди чеховских «мелочей» этих лет часты различные афоризмы, изречения, «мысли» людей разных профессий, исторических и псевдоисторических лиц («Мои остроты и изречения», «Философские определения жизни», «Плоды долгих размышлений»), остроты, объединяемые Чеховым обычно под традиционными для малой прессы заголовками «И то и се», «О том, о сем», «Вопросы и ответы». Подобные «мелочи», «финтифлюшки» — пожалуй, самый распространенный жанр юмористических журналов. В «Искре» уже в первый год ее существования (1859) появился отдел «Искорки» (шутки в стихах и прозе, новости, стихи и заметки — внутренние и заграничные); в «Гудке» (1862) — «Погудки. Извещения, слухи, афоризмы и замечания»; в «старом» «Будильнике» (1865–1866 гг.) шутки такого рода объединялись под общими заголовками «Звонки», «Старые анекдоты», «Повседневные шалости», «Из записной книжки наблюдателя (заметки, выводы, измышления и пр.)», «Вопросы без ответов», «На память (Вопросы, разные мысли и заметки)». В журналах чеховского времени были уже десятки рубрик, под которыми помещались эти юморески. Например, в «Стрекозе» 1878 г.: мысли и афоризмы; всего понемножку; крупинки и пылинки; кое-что; анекдоты, шутки, вопросы и ответы; мелочи; комары и мухи; passe temps, из архивной пыли; каламбуры, анекдоты, шутки. Или в «Будильнике» 1877–1884 гг.: клише, наброски, негативы, корректуры; инкрустации; афоризмы, парадоксы, монологи, анекдоты; мелочишки; современные анекдоты; монологи, парадоксы и цитаты; пестрядь; росинки; мелочи, штрихи, наброски; пустячки; афоризмы, шутки, каламбуры; снежинки и кристаллы; между прочим. В юморесках такого рода «давление» жанра наиболее ощутимо. И когда авторство Чехова не устанавливается документально, принадлежность ему тех или иных кратких афоризмов или острот в общей подборке установить достаточно сложно (см. «Комары и мухи» и «Пестрые сказки» в наст. томе). Между тем есть все основания предполагать, что вклад Чехова в подобные «сборные» отделы «Стрекозы», «Будильника», «Зрителя» был значительно большим, чем известно теперь. Когда Чехов в письме к А. Н. Плещееву, перечисляя жанры, в которых он работал, сообщал, что писал «комаров и мух» для «Стрекозы» (см. Письма, т. 3, стр. 248), то он вряд ли имел в виду только тот единственный случай участия в этом отделе, который известен нам (см. стр. 75 наст. тома); есть свидетельства об участии Чехова в «Калейдоскопе» «Будильника» (см. редакционную статью «Чехов в „Будильнике“». — «Будильник», 1909, № 25, стр. 2) и возможном авторстве других мелочей (письмо В. Д. Левинского Чехову от 6 июня 1885 г. — ГБЛ; А. В. Амфитеатров. Собр. соч. СПб., 1911–1916, т. 14 (б/д), стр. 162).

Много параллелей отыскивается и к «Конторе объявлений Антоши Ч.», чеховским «Комическим рекламам и объявлениям» (например, «Объявления „Стрекозы“» или «Справочный отдел „Развлечения“»), его «Обер-верхам». Несколько произведений раннего Чехова построено на использовании названий газет и журналов («Мой юбилей», «Мысли читателя газет и журналов»). Подобная игра названиями — один из любимых приемов малой прессы. Примыкали к юмористической традиции и такие произведения раннего Чехова, как «Словотолкователь для барышень», «3000 иностранных слове вошедших в употребление русского языка», «Краткая анатомия человека», «Дачные правила», «Руководство для желающих жениться». Шутки подобного рода чрезвычайно распространены в юмористической прессе 80-х гг. (и в юмористике вообще; так, пародийные грамматики и шуточные юридические кодексы известны еще в средние века; ср. также русскую семинарскую комическую традицию этого рода).

Чехов сам отчетливо осознавал традиционность малых форм. «Просматривал сейчас последний номер „Осколков“, — писал он Н. А. Лейкину в июле 1883 г., — и к великому ужасу (можете себе представить этот ужас!) увидел там перепутанные объявления. Такие же объявления я неделю тому назад изготовил для „Осколок“ — и в этом весь скандал…» (см. эти «Перепутанные объявления» — т. 2 Сочинений, стр. 183).

В истории приписываемого Чехову можно найти немало случаев, когда за индивидуально-чеховское принималось общее, т. е. свойственное данному юмористическому жанру в целом.

Вместе с тем атрибуция произведений этих жанров не представляется делом вовсе безнадежным. Индивидуальные черты обнаруживаются и здесь — в характере авторских оценок явлений общественной жизни, в излюбленных реалиях, каламбурах, словосочетаниях, в композиции «мелочей» и т. п. (см. примечания к «Библиографиям»[*] в наст. томе). Чехов дал блестящие образцы оригинального и новаторского использования внутренних возможностей жанра в таких ставших классическими вещах, как «Письмо к ученому соседу», «Жалобная книга» или «Из дневника помощника бухгалтера».

Для юмористики раннего Чехова характерна повторяемость фактов, реалий. Явление, злободневное событие, упомянутое в фельетоне, шуточном календаре, может снова всплыть в рассказе, «картинках», «мыслях», «филологических заметках», мелочах типа «кое-что». Эти понятные при многописании «автоплагиаты» облегчают атрибуцию. Здесь, однако, необходимо учитывать вероятность и другой причины совпадений, особенно реальной в жанре анекдота, комического афоризма — «бродячие» юмористические сюжеты. Не исключена возможность и наличия общего источника — например, иностранного журнала (в использовании такого материала открыто признавались тогдашние издатели — см. редакционные уведомления о подписке в «Свете и тенях», «Сверчке» и др.; ср. Сочинения, т. 3, стр. 595–596). Так, в № 10 «Будильника», 9 (ценз. разр. 6) марта 1886 г. был помещен рисунок А. Кланга «На катке». И почти одновременно в другом юмористическом журнале — «Сверчок» (№ 11; 19, ценз. разр. 17 марта) — появился рисунок Н. П. Чехова — тоже «На катке», очень похожий и с подписью под ним, почти дословно совпадающей с подписью под рисунком в «Будильнике».

Одним из доводов при атрибуции может быть пристрастие Чехова к некоторым литературным цитатам — из Крылова, Грибоедова, Некрасова, Шекспира. Например, грибоедовское «с толком, с чувством, с расстановкой» в точной или видоизмененной передаче находим в рассказах «Осенью» (1883), «Художество» (1886, журнальный вариант), «Тоска» (1886). Иные из цитат сопровождали Чехова всю жизнь: «Он ахнуть не успел» встречаем в «Каникулярных работах институтки Наденьки N» (1880), в «Осколках московской жизни» (1885), в письме к М. В. Киселевой от 11 марта 1891 г., в рассказе «У знакомых» (1898), в пьесе «Три сестры» (1900). Довод этот, впрочем, не может считаться решающим, ибо всегда остается возможность использования тех же цитат другими авторами. Так, строки из басни Крылова «Прохожие и собаки» («Шли два приятеля вечернею порой и дельный разговор вели между собой»), использованные в первой пьесе Чехова (см. Сочинения, т. 11, стр. 341, варианты), в его рассказе «Хитрец» (1883) и повторенные в водевиле «Юбилей» (1891), обнаруживаем в «Летучих заметках» Аркадия Фиалкина <И. Н. Потапенко и П. А. Сергеенко> («Новороссийский телеграф», 1889, № 4401, 27 апреля); часто в юмористике обыгрываются любимые Чеховым шекспировские «сорок тысяч братьев».

Нередки в рассказах Чехова уже однажды использованные им фамилии. Иногда хронологический разрыв этих самоповторений велик, но в раннем творчестве они встречаются даже в пределах одного года: Фон-Трамб («Ушла») и барон Трамб («Раз в год») — оба рассказа написаны в 1883 г.; Кулдаров из рассказа «Радость» (1883) и граф Кулдаров в «рассказце» «О том, как я в законный брак вступил» (1883). Такие совпадения особенно многозначительны, если фамилия — явно сочиненная.

Повторяются не только цитаты или фамилии — но и темы, мотивы, образы. «Самоповторение более обычное явление в литературе, чем принять думать», — писал В. Б. Шкловский[47], а А. И. Белецкий заявлял еще решительнее, что «самоповторения свойственны всем писателям, в известной мере даже обязательны для сложившегося окончательно дарования»[48]. Давно были замечены автозаимствования Пушкина и Лермонтова, переклички отдельных произведений других писателей с их остальным творчеством. Так, отмечались «многочисленные языковые и стилистические параллели, совпадения между предшествующими сочинениями Л. Толстого и „Войной и миром“ <…> в которых сходство доходит до „самоповторения“»[49], случаи использования «накопленных» в предшествовавшем творчестве образов и мотивов в чеховском «Архиерее»[50].

Самоповторения в сфере лексики и синтаксиса открывают возможности лингво-стилистической атрибуции. Естественным образом внимание обращается прежде всего на наиболее заметные явления — неожиданные метафоры и эпитеты, слова, выходящие за границы норм литературного языка, необычные речения, подмеченные или придуманные писателем. У Чехова немало случаев подобных повторов: «выдающее (выделяющее) из ряда обыкновенного» («Происшествие», «Полинька»), «до чрезвычайности» («Мороз», «Бабы»), «я такие чувствую чувства, которых вы никогда не чувствовали» («Перед свадьбой», «Свадебный сезон»), «дурандас» («Он понял», <«Безотцовщина»>, «Цветы запоздалые»), «махамет» («Клевета», «Либерал»), «Аллах керим» («Именины», письма к Н. А. Лейкину 14 сентября 1885 г., Ал. П. Чехову 24 ноября 1887 г., А. Н. Плещееву 5 февраля 1888 г.), «отдирай, примерзло» («Ворона», «Ванька»), «во всем (своя) умственность есть» («Агафья», «Свирель»), «нет никакой моей возможности» («Ванька», «Свирель», запись на книге С. Н. Терпигорева «Собр. соч., Т. IV. СПб., 1899» — см. Письма, т. 12), «хуже собаки всякой» («Мечты», «Ванька», «Мороз»); ср.: «ему голос такой в горле даден» («День за городом»), «сила ему такая дадена» («Лошадиная фамилия»), «большая власть ей дадена» («Шило в мешке») и мн. др. Но повторяются, конечно, не только подобные стилистически отмеченные элементы. Язык всякого писателя характеризуется в числе прочего известным набором определенных лексико-синтаксических клише. В качестве примера можно привести часто встречающееся у Чехова словосочетание «больше ничего», присоединенное союзом «и» и замыкающее предложение или синтаксическое целое: «Когда-то он был в университете, читал Писарева и Добролюбова, пел песни, а теперь он говорил про себя, что он коллежский асессор и больше ничего» («Муж», 1886). Впервые эта стилистическая формула встречается в рассказе «Перед свадьбой», а затем повторяется в произведениях «Беспокойный гость» (1886), «Свадьба» (1889), «Попрыгунья», «Дуэль» (1891), «По делам службы», «У знакомых» (1898), а также в письмах И. Л. Леонтьеву (Щеглову) от 14 августа 1888 г., А. С. Суворину (15 мая 1889 г. и 20 октября 1891 г.), Е. К. Сахаровой (13 января 1889 г.), А. С. Киселеву (7 марта 1892 г.), Л. С. Мизиновой (13 августа 1893 г.) и др. Это клише обслуживает самое разнообразное содержание. «Раз построенная и отработанная фраза, — писал о подобном явлении у Тургенева Б. М. Эйхенбаум, — где бы и с чем в связи она ни явилась, оказывается пригодной и на другие случаи, в другом жанре, в другом контексте»[51]. В рассказе «В море» упоминание о ветре, который «хлестал по нашим лицам, как плетью» (1883, журн. вариант), имеет пародийный оттенок, но в рассказе «Страшная ночь» (1884) и особенно в «Рассказе неизвестного человека» (1893) этот образ употреблен в изобразительно-позитивном смысле. Наличие в атрибутируемых текстах подобных совпадений может стать звеном в цепи доказательств (см. комм. к «Моей семье»[*] и «Беседе нашего собственного корреспондента с князем Мещерским»).

Но при чисто языковых совпадениях всегда остается возможность того, что одна и та же, даже не совсем обычная форма, может встретиться у разных писателей — в случае, когда они черпают из общего источника, например городского просторечия этого же времени. Так, приводившаяся выше употребляющаяся у Чехова форма «даден» встречается у В. А. Слепцова («Вечер», 1862) и у Д. С. Дмитриева («Зарок даден». — «Свет и тени», 1881, № 2). Очевидно, гораздо большую доказательную силу представляют собой совпадения другого рода — тождество пар «ситуация — форма» («предмет — слово»). Определенная связь между ситуацией и речевыми (шире — стилистическими) формами ее выражения есть у всякого писателя, и его стиль может быть описан способом составления правил этой зависимости. В разных произведениях, но в сходных положениях появляются одни и те же словесные формулы. Таковы у Чехова формулы «искусство ведь» («поэзия ведь», «Тургенев ведь») или «воздух и экспрессия», многократно возникающие в речах невежд или дилетантов при обсуждении ими вопросов искусства (см. «Скверная история», «Теща-адвокат», «В ландо», «О драме», «Контрабас и флейта», «Юбилей», «Произведение искусства», «Талант», «В Москве», «Ариадна»; ср. включение этих слов в общий иронический контекст в письме к Ф. О. Шехтелю от 8 июня 1886 г.). В произведениях отдела «Dubia» настоящего тома есть немало случаев, когда некий объект или коллизия в атрибутируемых текстах описывается в тех же или близких речевых формах, что и сходная ситуация в вещах доподлинно чеховских (см. комментарии к «Московской езде»[*], рассказам «Ревнивый муж и храбрый любовник», «Мачеха», фельетонам[*] «Будильника» 1885–1886 гг.).

Если в юмористических мелочах Чехов в значительной мере опирался на традицию юмористических журналов, то совершенно иная картина была при обращении его к жанру рассказа-сценки. Разумеется, и здесь он кое-что нашел готовым в юмористической традиции. Это были прежде всего некоторые технические приемы, например обозначение места действия в начале рассказа номинативным предложением, диалогическое начало, использование комических фамилий и названий (особенность, надолго сохранившаяся в прозе Чехова), изображение душевных движений через внешние их проявления — мимику, жесты. Но, хотя проблема влияния юмористики и малой прессы на создание нового типа литературного мышления у Чехова достаточно сложна, в целом можно сказать, что в коротком рассказе он с самого начала был достаточно своеобразен.

Оригинальность поэтики, стиля и языка раннего Чехова в жанре рассказа-сценки отчетливо видна при сопоставлении с произведениями писателей-юмористов 80-х гг. XIX века. Оно показывает, что поэтика рассказа раннего Чехова чрезвычайно далека от шаблонной поэтики его предшественников и современников — авторов сценок и рассказов юмористических журналов этого времени: В. В. Билибина (И. Грэк), И. А. Вашкова, А. М. Герсона, А. М. Дмитриева (Барон И. Галкин), Ф. В. Кугушева, Н. А. Лейкина, В. О. Михневича, И. И. Мясницкого, А. Немеровского, А. М. Пазухина, А. П. Подурова, А. А. Плещеева, Л. Г. Рахманова, А. В. Ястребского и др. В юмористике 70-х — 80-х годов Чехов не видел авторитетного и влиятельного предшественника.

Все это, облегчая задачи атрибуции, не исключает необходимости рассмотрения продукции всех других возможных претендентов на авторство (дизатрибуция) — сотрудников тех же журналов. Эта задача связана с целым рядом трудностей.

Малая пресса 1870-1890-х гг. почти сплошь псевдонимна, настоящие фамилии в ней — исключение. Значительная часть псевдонимов до сих пор не раскрыта (некоторые вряд ли будут раскрыты вообще). Но даже в случаях, когда носители псевдонимов известны, задача остается достаточно сложной. Некоторые авторы имели десятки псевдонимов и сотрудничали на протяжении многих лет в самых разных изданиях. Так, известный тогда юморист В. В. Билибин (1859–1908), с 1879 по 1908 г. печатался в «Будильнике», «Новостях и Биржевой газете», «Одесском листке», «Петербургской газете», «Петербургской жизни», «Петербургском листке», «Стрекозе», «Шуте» и, кроме того, постоянно и интенсивно с 1881 по 1908 г. сотрудничал в «Осколках». Зарегистрировано 65 его псевдонимов (самый известный — И. Грэк; было около 30 его модификаций: Грэк, Гр-и, И. Г. Р., К. Эрги и т. п.). А. С. Лазарев (Грузинский) имел 98 псевдонимов; в словаре Масанова учтено 107 псевдонимов А. М. Герсона (1851–1888), и список этот неполон; К. А. Михайлов (1868—?), сотрудничавший в юмористических журналах с конца 1880-х до 1910-х гг., имел свыше 320 псевдонимов. Библиографические указатели авторов малой прессы отсутствуют, нет росписей ее журналов и газет. Основным способом выявления произведений ее сотрудников является сплошной просмотр периодических издании 80-х годов.

Специфические трудности представляет атрибуция публицистических статей Чехова. Корпус их до сих пор неполон, однако не приходится надеяться, что будут найдены материалы вроде статьи о Пржевальском, — скорее это могут быть заметки конкретно-фактического характера типа «Среди милых москвичей». В заметках такого рода, конечно, нельзя ожидать развернутого изложения общественной или этической программы, которая служит компасом, например, при установлении в публицистических сочинениях авторства Достоевского. Кроме того, при сужении жанрового диапазона и уменьшении «многописания» в чеховских произведениях к концу 80-х гг. резко сократилась повторяемость фактов. Небогат здесь материал и для стилистической атрибуции. Особенно скуден он при определении авторства театральных рецензий. Происходит это отчасти из-за малого их объема, отчасти из-за давления газетно-информационных клише (типа: «В — ом театре состоялся…» или «Театр был переполнен»), которые находим и в известных чеховских заметках о театре. Задачи дизатрибуции осложняет и отсутствие в «Новом времени» (наиболее вероятном месте публикации чеховских рецензий) среди театральных обозревателей ярких критических индивидуальностей (включая самого Суворина как театрального критика). Печатаемыми в 16 и 18 тт. настоящего Собрания произведениями сотрудничество Чехова в «Новом времени», несомненно, не исчерпывается, как предполагаемыми его юморесками и фельетонами не исчерпывается его участие в таких «чеховских» журналах, как «Стрекоза», «Осколки», «Зритель», «Будильник».

Розыски анонимных и псевдонимных произведений Чехова начались уже в первые годы после смерти писателя. За это время было опубликовано немало вещей, автором которых назывался Чехов. Наряду с явно ошибочными публикациями, когда настоящий автор был впоследствии установлен, были и такие, где вопрос об авторстве и принадлежности Чехову до сих пор в какой-то степени остается открытым. Приводим список в разные годы приписывавшегося Чехову и не вошедшего в настоящий том.

1. «Археологический рапорт городничего». — «Стрекоза», 1879, 23 декабря, № 51, стр. 7. Подпись: Н. Г. Перепечатано: «Нева», 1964, № 5, стр. 188–189. Криптоним «Н. Г.» («Непризнанный гений») принадлежит П. А. Сергеенко (см. Сочинения, т. 1, стр. 555).

2. «Карл и Эмилия. Квази-поэма». — «Будильник», 1880, № 17, ценз. разр. 24 апреля, стр. 447–450. Подпись: А. Ч-х-в. О принадлежности Чехову (в предположительной форме): <А. В. Смирнов>. К библиографии сочинений Ант. П. Чехова. — «Владимирские губернские ведомости», 1904, № 29, 16 июля, стр. 10; то же отд. отт.: Ант. П. Чехов. 17 января 1860 — 2 июля 1904. Владимир, 1904 (под предисл. — подпись: А. В. С-в), стр. 50. Автор рассказа — Ал. П. Чехов. 5 апреля 1906 г. писал И. Ф. Масанову: «Мне принадлежат: 1) „Карл и Эмилия“, 2) „Сомнамбула“, 3) „Дудочка“, 4) „Непонятные речи“» (ЦГАЛИ, ф. 317, оп. 1, ед. хр. 389). Однако в «Словаре псевдонимов» И. Ф. Масанова (правда, вышедшем в свет после смерти автора) этот рассказ по-прежнему приписывается Чехову (т. III, М., 1958, стр. 230).

3. «Сомнамбула». — «Будильник», 1881, № 7, 9, 10 и 11 (ценз. разр. 7, 18, 28 февраля и 6 марта). Подпись: А. Чехов. Рассказ приписывался Чехову А. В. Амфитеатровым (с ошибочным заглавием — «Сладострастный мертвец»). См.: Аббадона. Отклики. — «Русь», 1904, № 207, 10 июля; то же: А. В. Амфитеатров. Собр. соч. СПб., 1911–1916, т. 14 (б/д), стр. 39: см. также: <А. В. Смирнов>. К библиографии сочинений Ант. П. Чехова. — «Владимирские губернские ведомости», 1904, № 37, 10 сентября, стр. 10. Автор рассказа — Ал. П. Чехов.

4. «Нормальный контракт». — «Стрекоза», 1880, № 3, 20 (ценз. разр. 17) января, стр. 6. Без подписи. Перепечатано: журн. «Поток», 1910, № 4, стр. 3. В перепечатке подпись: Человек без селезенки. Принадлежит В. В. Билибину (см. Сочинения, т. 1, стр. 555).

5. «Как понимать?» — «Шут», 1881, № 31, 1 августа, стр. 3. Без подписи. Перепечатано: «Литературная Россия», 1965, № 1(105), 1 января.

6. «На представлении Сальвини». — «Осколки», 1882, № 14 (ценз. разр. 2 апреля), стр. 6. Подпись: И. Недосугов. Перепечатано: «Литературная Россия», 1965, № 1 (105), 1 января.

7. «Обиднейшая из заграничных уток», — «Будильник», 1882, № 7 (ценз. разр. 12 февраля), стр. 80. Подпись: А. Приписано Чехову в статье: В. Каллаш. Литературные дебюты А. П. Чехова. — «Русская мысль», 1905, № 7, стр. 82. Напечатано в гранках дополнительных томов посмертного издания сочинений Чехова в изд. А. Ф. Маркса (ЦГАЛИ, ф. 549). Юмореска принадлежит С. М. Архангельскому, постоянно выступавшему в журнале под этим псевдонимом.

8. «К истории рекламы», — «Будильник», 1882, № 9 (ценз. разр. 26 февраля), стр. 107. Без подписи. Перепечатано в указ. гранках.

9. «Выписывают». — «Будильник», 1882, № 10 (ценз. разр. 6 марта), стр. 118–119. Без подписи. Приписано Чехову: В. Каллаш. Указ. соч.

10. «Женский костюм в Париже». — «Будильник», 1882, № 12 (ценз. разр. 20 марта), стр. 145. Без подписи. Перепечатано в тех же гранках.

11. «После долгой разлуки». — «Свет и тени», 1882, № 16 (172), 3 мая, стр. 242–243; № 17 (173), 11 мая, стр. 258–259. Подпись: А. П. Перепечатано: «Неделя», 1964, № 26.

12. «Разбитая жизнь». — «Москва», 1883, № 7 (ценз. разр. 26 марта), стр. 69–70. Подпись: Бел-ов. Перепечатано: «Уч. записки Вильнюсского пед. ин-та», т. VI, 1959. Рассказ принадлежит М. Белобородову (см.: Н. Гитович. Чехов или Белобородов? — «Вопросы литературы», 1959, № 12).

13. «Магнетический сеанс». — «Московский листок», 1883, № 22, 23 января. Без подписи. Вошло в ПССП, т. I, стр. 571. Опровержение см. там же, т. XIII, стр. 244.

14. «Зимогоры». — «Зритель», 1883, № 22, 26 марта, стр. 2–3. Подпись: Ч. Включено в список чеховских произведений: И. Ф. Масанов. Библиография сочинений А. П. Чехова. М., 1906, стр. 7. Обоснование непринадлежности Чехову см.: М. П. Кленский. Библиографический список сочинений А. П. Чехова (1880–1904). — В сб.: А. П. Чехов, Затерянные произведения. Неизданные письма. Воспоминания. Библиография. Л., «Атеней», 1925, стр. 269.

15. «Рассказ-реклама». — «Новости дня», 1883, № 46, 15 августа, подпись: Некто. Перепечатано: «Чудак», 1929, № 25; «Литературная газета», 1969, № 37, 10 сентября. См.: Сочинения, т. 2, стр. 482.

16. «Из дневника человека, „подающего надежды“». — «Будильник», 1883, № 35 (ценз. разр. 10 сентября), стр. 320. Подпись: Неудалый. Перепечатано: Изд. А. Ф. Маркса, изд. 2-е, т. 18, стр. 279. При решении вопроса о включении рассказов Неудалого в дополнительные тома сочинений Чехова, возможно, сыграл роль следующий документ, хранящийся ныне в ГЛМ: «Я, Алексей Алексеевич Ходнев, сим удостоверяю, что с 1877 г., сотрудничая в „Будильнике“, „Северной звезде“ и других журналах, подписывал свои оригинальные статьи псевдонимами Nada, Неудалый, Алексей Волгин и др. Ныне, познакомившись со всем материалом, входящим в 12 дополнительных книг Сочинений Ант. П. Чехова, даваемых в виде приложения к „Ниве“ в сем 1911 году, перепечатываемых из „Будильника“ старых годов и других журналов, сим удостоверяю, что в означенных 12 книгах моих рассказов, ошибочно приписываемых А. П. Чехову, нет. Также не являются моими два рассказа из журн. „Будильник“ за 1883 год, № 35 и 44, под названием: 1) «Из дневника человека, „подающего надежды“» и 2) „Две ночи“, подписанные псевдонимом „Неудалый“ и, по моему мнению, эти рассказы принадлежат перу Антона Павловича Чехова. Ал. Ходнев» (ГЛМ, Оф 5246/1,2). А. С. Лазарев (Грузинский) считал, что эти рассказы не принадлежат перу Чехова.

17. «Две ночи (совсем прозаическая историйка)». — «Будильник», 1883, № 44 (ценз. разр. 11 ноября), стр. 437. Подпись: Неудалый. Перепечатано: Изд. А. Ф. Маркса, изд. 2-е, т. 19, СПб., 1911, стр. 182 (см. № 16).

18. «Рождественская ночь (Святочная быль)». — «Московский листок», 1883, 26 декабря (без номера, «не в счет абонемента»). Подпись: А. Чехов. Предположение об авторстве Чехова: А. В. Смирнов. Указ. соч. (см. № 2)[52]. Перепечатано: «Поток», 1910, № 35, стр. 5–6. Автор рассказа — Ал. П. Чехов. (См. Письма, т. 1, стр. 93–94, 363).

19. «Из дорожных разговоров». — «Будильник», 1884, № 40 (ценз. разр. 11 октября), стр. 484. Подпись: Антонсон. Значится в списке Масанова (И. Ф. Масанов. Указ. соч., стр. 5). Перепечатано: Изд. А. Ф. Маркса, т. 19, стр. 195. Возможность принадлежности Чехову этого псевдонима обсуждалась в переписке С. Д. Балухатого и И. Ф. Масанова (ЦГАЛИ). Вопрос, очевидно, был решен отрицательно — рассказ не вошел ни в издания 1929 и 1930 гг. под ред. Балухатого, ни в ПССП.

20. «Ванька». — «Волна», 1884, № 2 (ценз. разр. 14 января), стр. 14. Подпись: М. Б. Перепечатано: «Уч. записки Вильнюсского пед. ин-та», т. VI, 1959. Рассказ принадлежит М. Белобородову (см. № 12).

21. «Популярная история медицины (Лекция практического врача без практики)». — «Будильник», 1884, № 37 (ценз. разр. 20 сентября), стр. 449. Без подписи. Перепечатано: «Чудак». 1929, № 25: «Литературная газета», 1969, № 37, 10 сентября. «Авторство Чехова в нем не доказано», — писал в 1929 г. Балухатый публикатору юморески Масанову (ЦГАЛИ, ф. 317, оп. 1, ед. хр. 53).

22. «Непонятные речи». — «Развлечение». 1884, № 46, 29 ноября, стр. 366–367. Подпись: А. Ч. Вошло в изд.: Ю. Соболев. Антон Чехов. Неизданные страницы. М., 1916, стр. 21–24; А. П. Чехов. Несобранные рассказы. Л., 1929, стр. 209–213. Автор шутки — Ал. П. Чехов (см. № 2).

23. «Эпидемия бешенства». — «Русское слово». 1904, № 192, 12 июля, в заметке «Юный Чехов»; там же, 1912, № 72, 28 марта, в заметке «Страшная пьеса» с отсылкой к газете «Новости дня» «при самом ее возникновении»; Ант. Гинкен. О чтении и книгах. Вып. III. СПб., 1914, стр. 100; «Неделя», 1973, № 5, 29 января — 4 февраля.

24. «Выбор невесты». — «Поток», 1910, № 31, стр. 6. Подпись в перепечатке: Антоша Чехонте.

25. «Везде берут. Сценка». Подпись: А. Ч. — «Поток», 1910, № 33, стр. 6.

26. «Роковая женщина». — «Известия книжных магазинов т-ва М. О. Вольф», 1910, № 3, стр. 43. В заметке «Неизданный Чехов» сообщается о дополнительных томах издания А. Ф. Маркса, редактором которых «будет П. В. Быков, собравший уже свыше 200 произведений Чехова, в том числе <…> „Роковая женщина“, „Сомнамбула“ и много других».

27. «О долговечности». — «Новое время», 1888, № 4489, 28 августа. Перепечатано: «Наука и жизнь», 1979, № 11, стр. 138–139.

3

Тема «Чехов-редактор» связана не только со сравнительно немногочисленным сохранившимся материалом чеховский редакторской правки. Она гораздо шире.

Чехов принадлежит к числу писателей, активно выражающих свои эстетические пристрастия и литературные вкусы. Об этом говорят его рецензии, его высказывания, зафиксированные мемуаристами, его письма. В числе его первых произведений — пародия «Что чаще всего встречается в романах, повестях и т. п.?» (1880).

Чехов подходил к литературному произведению как к тексту, который соответствует или не соответствует его представлениям о художественном совершенстве и в зависимости от этого должен изучаться как образец («Тамань» Лермонтова) или быть исправлен. Самыми поразительными примерами такого подхода являются конкретные критические высказывания Чехова о прозе Тургенева или сохранившиеся сведения о правке им толстовских произведений, производившейся для себя. «Один знакомый, — вспоминал мемуарист, — однажды видел у него сочинения Толстого; одну повесть Чехов всю исчертил карандашом и вставками.

— Что это Вы делаете? — спросил он у Чехова.

— Я исправлял повесть (не помню, к сожалению, ее названия) Толстого. Мне хотелось показать, как я бы ее написал…» (Н. М. Ежов. А. П. Чехов. — «Исторический вестник», 1909, т. 117, № 8, стр. 515). Известно, что Чехов подготовил для печати сокращенный вариант романа А. Дюма «Граф Монте-Кристо» (посланный Суворину оригинал утрачен).

Сохранились материалы подобной правки для себя уже известного опубликованного произведения — рассказа В. Г. Короленко «Лес шумит».

Понятно, что еще более деловое, «хозяйское» отношение было у Чехова к текстам произведений литераторов младшего поколения или его литературных сверстников. Оценки их произведений находятся в чеховских письмах уже начала 1880-х годов. Характернейшая черта этих оценок — их сугубо «редакторская» конкретность. Так, в первом же из дошедших отзывов (1883 г. брату Ал. П. Чехову) сказано: «Есть у тебя рассказ, где молодые супруги весь обед целуются, ноют, толкут воду… Ни одного дельного слова, а одно только благодушие! <…> А опиши ты обед, как ели, что ели, какая кухарка, как пошл твой герой, довольный своим ленивым счастьем, как пошла твоя героиня, как она смешна в своей любви к этому подвязанному салфеткой, сытому, объевшемуся гусю… Всякому приятно видеть сытых, довольных людей — это верно, но чтобы описывать их, мало того, что они говорили и сколько раз поцеловались… Нужно кое-что и другое: отречься от того личного впечатления, которое производит на всякого неозлобленного медовое счастье… Субъективность ужасная вещь. Она не хороша уже и тем, что выдает бедного автора с руками и ногами…» (Письма, т. 1, стр. 55).

Через три года в письмах Чехова появляются первые свидетельства о его собственно редакторской работе: «Я должен мотивировать кое-какие поправки в Ваших рассказах… Например, в Вашем „Кто счастливей“ начало совсем плохое… Рассказ драматичен, а Вы начинаете с „застрелиться“ в самом юмористическом тоне. Потом, „истерический смех“ слишком устарелый эффект… Чем проще движение, тем правдоподобней и искренней, а стало быть, и лучше… В „Калошах“ много ошибочек вроде „дом № 49“. В Москве нумерации в адресах не существует…» (М. В. Киселевой, 29 октября 1886 г.).

В письме к Лазареву (Грузинскому) от 1 ноября 1889 г. наряду с советами общего характера о сценичности или знаменитым замечанием о «заряженном ружье» адресат находил совершенно конкретные советы по исправлению текста водевиля: «Горшков хорош, только в приеме его воспоминаний чувствуется некоторое однообразие… Нужно побольше увлечения и побольше разнообразия. Так, наприм<ер>, об актрисах, за которыми ухаживает Кашалотов, он говорит таким же тоном, как о картах и кутузке, те же переходы, точно арифметическая прогрессия. А мог бы он так говорить: „А какие прежде актрисы были! Взять, к примеру, хоть Лепореллову! Талант, осанка, красота, огонь! Прихожу раз, дай бог память, к тебе в номер — ты тогда с ней жил, — а она роль учит…“ И т. д. Тут уж другой прием. <…> Я бы так сделал, входит муж и рекомендует жене старого друга, которого встретил в „Ливорно“: „Напой его, матушка, кофейком, а я на минутку сбегаю в банк и сейчас вернусь“; остаются на сцене жена и Горшков; последний начинает вспоминать и выбалтывает все, что нужно; вернувшийся муж застает разбитую посуду и старого друга, спрятавшегося от страха под стол; кончается тем, что Горшков с умилением, с восторгом глядит на разъяренную супругу и говорит: „Из вас, сударыня, вышла бы славная трагическая актриса! Вот бы кому Медею играть!“ Супруги бранятся, а он говорит страшный монолог из „Лира“, якобы под бурю… или что-нибудь вроде…»

При содействии Чехова были напечатаны рассказы многих начинающих, причем большинство из этих произведений прошли, по собственному выражению писателя, его «цензуру» (Е. М. Шавровой, 20 июня 1891 г.). «В письменном столе Чехова вечно лежали чужие рассказы, — вспоминал Лазарев (Грузинский), — он исправлял их, рассылал в те издания, где сам работал, и даже в те, где сам не работал, в „Московскую иллюстрированную газету“, например; давал советы начинающим авторам» (Чехов в воспоминаниях, стр. 156). Так, по чеховской рекомендации (и почти всегда после его правки) только в конце 80 — начале 90-х годов были напечатаны рассказы: «Ларька-Геркулес» М. В. Киселевой (Чехов правил рассказ еще в 1886 г., опубл. — «Родник», 1888, № 3) и ее же «За лосями» («Русский охотник», 1890, № 1–2), «Леля» Н. М. Ежова («Новое время», 1888, № 4537, 15 октября), «Мытарства грешной души» Е. Ф. Кони («Новое время», 1889, № 4640, 28 января), «Наташа» и «Таперша» Е. Орловой («Новое время», 1889, № 4923 и № 4930, 11 и 18 ноября), «Утро натариуса Горшкова» И. Я. Гурлянда («Новое время», 1890, № 4977, 6 января), «Лиза» Н. В. Голубевой («Русский вестник», 1892, № 9), «Эпизод из жизни графа Л. Н. Толстого» Н. П. Овсянникова (отредактирован в 1889 г., опубл. — «Русское обозрение», 1896, № 11) и др.

Наибольший размах чеховская работа по редактированию чужих произведений приобрела, очевидно, с конца 1888 г.; в последующие годы он редактировал даже медицинский отдел в «Русском календаре» на 1890 г. и статьи медицинского характера в «Новом времени» (см. письмо А. А. Суворина Чехову от ноября 1892 г. — ГБЛ). «Если бы я жил в Петербурге, — писал Чехов А. С. Суворину 23 октября 1889 г., — то напросился бы к Вам в редакторы беллетристического отдела. Я бы чистил и шлифовал все одобренные Вами и Бурениным рассказы и протежировал бы тем, по-видимому, никуда не годным вещам, из которых путем сокращения наполовину и путем корректуры можно сделать сносные рассказы. А я наловчился корректировать и марать рукописи. Знаете что? Если Вас не пугает расстояние и скука, то пришлите мне заказною бандеролью все то беллетристическое, что имеется у Вас под руками и Вами забраковано. Пришлите сами, никому не поручая, иначе ничего не выйдет. Я читаю быстро. Помнится, зимою, ночью, сидя у Вас, я из плохого брошенного рассказа Кони сделал субботник, который на другой день многим понравился). Суворин говорил, что Чехов «отлично редактирует беллетристику» (Слово, сб. 2, стр. 278); в письмах Чехов не раз писал ему о своем интересе к этой работе. «Присылайте еще рассказов, — просил он 15 ноября 1889 г. — Я готов служить. Сия работа меня развлекает, да и приятно сознавать, что некоторым образом, так сказать, имеешь власть над чужими музами: хочу лучину щиплю, хочу — с кашей ем». «Чтение рассказов и поправки, — писал он через несколько дней тому же адресату, — отнимают у меня каждый раз не более 1/2-1 часа и развлекают меня. Гимнастика для ума некоторым образом».

Рассказов с этой целью Чехов, очевидно, прочел очень много. «Юные девы и агнцы непорочные носят ко мне свои произведения, — извещал он Суворина в конце декабря 1889 г., — из кучи хлама я выбрал один рассказик, помарал его и посылаю Вам». А. А. Суворин шутя называл эту деятельность Чехова «фабрикой ангелов» (письмо Чехову от 7 марта 1890 г. — ГБЛ). Рукописи всех этих произведений с чеховской правкой того времени до нас не дошли, за исключением рассказа Е. М. Шавровой «Софка», который печатается в настоящем томе. Но по письмам и мемуарам можно установить некоторые особенности чеховского редактирования.

Начиналось оно, как правило, с заглавия. Так, рассказ Ежова «Одна» стал называться «Леля» («Назовем Ваш рассказ попроще», — вспоминал слова Чехова автор. — Письма, т. 3, стр. 327), «Певички» Шавровой — «Птички певчие» (там же, стр. 288), ее же «Невесты» — «Замуж!» и др. Почти всегда правилось начало: «Начало не было бы шаблонно, если бы было вставлено куда-нибудь в середину рассказа и раздроблено» (Ал. П. Чехову, начало августа 1887 г.); «Начинать надо прямо со слов: „Он подошел к окну“ и проч.» (Л. А. Авиловой, 21 февраля 1892 г.); «Рассказ очень хорош, начиная с тою места, которое я отметил красным карандашом. Начало же банально, не нужно» (Р. Ф. Ващук, 27 марта 1897 г.); «Первый монолог Даши совершенно не нужен» (Лазареву-Грузинскому, 1 ноября 1889 г.). Не менее придирчиво Чехов относился и к концовкам. Часто рассказ подвергался коренной композиционной перестройке: «В „Певичке“ я середину сделал началом, начало серединою и конец приделал совсем новый» (А. С. Суворину, 20 ноября 1889 г.). Обычны были существенные сокращения: «Сегодня утром я послал Вам рукопись Овсянникова: я выкинул немножко меньше половины» (ему же, 7 декабря 1889 г.). «Рассказ безграмотен, сделан по-бабьи аляповато, но есть фабула и некоторый перец. Я, как увидите, сократил его вдвое» (ему же, 30 ноября 1891 г.). Исключались эпизоды, целые сюжетные линии, отдельные герои. «Рассказ хорошо сделан <…> Но к чему Вам понадобилась бритая рожа? <…> она портит рассказ; чувствуется, что она притянута искусственно» (Е. М. Шавровой, 28 января 1891 г.). «Верочку — вон, гречанок — вон, всех вон, кроме доктора и купеческого отродья» (ей же, 16 сентября 1891 г.). Исправлялись ошибки в реальных подробностях: «Где Вы видели церковного попечителя Сидоркина? <…> воробьев никаким калачом не заманишь из деревни в поле <…> В конце рассказа дьячок поет <…> Такой молитвы нет. Есть же такая…» (Н. А. Хлопову, 13 февраля 1888 г.). «Возвращаю Вам, — писал Чехов Суворину 30 ноября 1891 г., — две присланные Вами через контрагентство рукописи. Один рассказ — индийская легенда. Цветок лотоса, лавровые венки, летняя ночь, колибри — это в Индии-то! Начинает с Фауста, жаждущего младости, и кончает „благом истинной жизни“ во вкусе Толстого. Я выкинул кое-что, выгладил, и получилась сказка, хотя и неважная, но легкая и которая прочтется с интересом». Но, пожалуй, наиболее часты замечания относительно стиля, языка, синтаксиса, употребления провинциализмов, иностранных слов, вульгаризмов: «Начать хоть с того, что то и дело попадаются фразы, тяжелые, как булыжник. Например, на стр. 2 фраза: „он заходил ко мне два раза в продолжение получаса“. Или „на губах Ионы появилась долгая, несколько смущенная улыбка“. Нельзя сказать „брызнул продолжительный дождь“, так, согласитесь, не годится фраза „появилась долгая улыбка“» (Хлопову, 13 февраля 1888 г.).

Новая полоса интенсивной работы с рукописями начинающих авторов началась у Чехова в 1903 г., когда он был приглашен редактором беллетристического отдела «Русской мысли» (см. письмо А. С. Суворину от 17 июня 1903 г.) и читал «рассказы неизвестных авторов, известных читает Гольцев» (И. Л. Леонтьеву-Щеглову, 18 января 1904 г.). Сохранились сведения о чтении Чеховым следующих: рассказов: Е. П. Аннин. Перед жизнью; Богдан Лупа (Таврошевич Антон). История о малолетнем котенке: он же. Филантропия: Н. А. Крашенинников. Рассказ об одной женщине (опубл.: «Русская мысль», 1903, № 11); Вас. Брусянин. Тайна Вихровской степи (опубл. там же, 1904, № 8); Д. М. Герц-н. Картинки петербургской бедноты (там же, 1904, № 12). В ДМЧ хранятся рукописи рассказов Глеба Зарского «Огонек» (авторская дата 14–30 января 1903 г.). «Пара серых» (7 октября 1903 г.) и «Акцизный» (23 августа 1903 г.), большая пьеса в 4-х д. Вл. Вольного (псевдоним В. Г. Вальтера; его рассказ по рекомендации Чехова был помещен в «Крымском курьере» в 1898 г. — см. стр. 299 наст. тома). К этому же времени, очевидно, относится и рукопись рассказа «Марзя» Янтемировой (о любви учительницы Катерины Александровны к молодому татарину Дзиганьше) с чеховскими подчеркиваниями и вычерками нескольких слов. Помимо этой, из всех исправленных Чеховым рукописей в настоящее время известны только две: рассказа А. С. Писаревой «Счастье» (опубликован впервые: ЛН, т. 68) и рассказа А. К. Гольдебаева «Ссора», впервые печатающегося в данном томе. 28 ноября 1903 г. Гольдебаев послал Чехову еще один рассказ. «Если найдете его удобным для „Р<усской> м<ысли>“, — писал он, — то покорнейше прошу распоряжаться рукописью, как благоусмотрите: сокращать, изменять и т. п. без траты времени на запросы» (ГБЛ). Сведений об этом рассказе не сохранилось. В мае 1904 г. Чехов прочитал и дал отзыв о рассказе Екатерины Эк «Адя Сумцова».

Тексты и примечания подготовили: «Гимназическое, стихотворения, записи в альбомах» — Э. А. Полоцкая; «Сапоги всмятку» (Э. А. Полоцкая, А. П. Чудаков), «Рецензия» — З. С. Паперный. Раздел «Dubia» — М. П. Громов («Актерам-ремесленникам», «Разочарованным», «Кому платить»); А. П. Толстяков («Одна из „этих дам…“»); А. П. Чудаков («Осколочки», <«До нового пожара»>, юморески в журнале «Мирской толк», «Моя семья», статьи в газете «Новое время»); Н. А. Подорольский («Московская езда»); Э. А. Полоцкая («Состояние московского театрального рынка»); М. А. Соколова («Усовершенствованный способ стрижки публики», «Формулярный список петербургских дам»); Н. И. Гитович (заметки и юморески в «Будильнике» 1885–1887 гг.). Раздел «Коллективное» — М. П. Громов («Комары и мухи», «Специальная почта», «И еще юбилей»); А. С. Мелкова (Объявления в журнале «Зритель» и газете «Крымский курьер»), Л. М. Долотова (Объявление о выходе в свет сборника «Сказки Мельпомены»); Э. А. Полоцкая («Последнее прости», «Прости меня, мой ангел белоснежный»); Н. И. Гитович («Пестрые сказки», «Исторические каламбуры»); Н. А. Роскина («Устав Грибоедовской премии»). Раздел «Редактированное» — Э. А. Полоцкая («Какие следы остались…»); А. П. Чудаков (Е. М. Шаврова. Софка; В. Г. Короленко. Лес шумит; А. К. Гольдебаев. Ссора); Л. М. Долотова («Из-под Москвы»); Л. Д. Опульская (А. С. Писарева. Счастье).

Вступительную статью к примечаниям написал А. П. Чудаков.

Указатели к серии Сочинений составила Н. А. Роскина.

КИРГИЗЫ

Впервые — в статье С. Д. Балухатого «Неизданные материалы Чеховской комнаты в г. Таганроге» («Литературная мысль». Вып. 2. М., 1923, стр. 210–211); в том же году — в кн.: М. П. Чехов. Антон Чехов и его сюжеты. М., 1923, стр. 25; факсимиле — в Чеховском сб., стр. 36.

Печатается по автографу (ТМЧ).

М. П. Чехов считал гимназическое сочинение «Киргизы» первым известным литературным произведением брата («Антон Чехов и его сюжеты», стр. 25). Текст сочинения исправлен преподавателем (в первой публикации С. Д. Балухатого названы неразборчивые подписи двух учителей — ср. ПССП, т. I, стр. 575). Слева от подписи преподавателя, тем же пером (более тонким, чем написано сочинение) — фамилия гимназиста, подавшего работу, в родительном падеже (как указание на то, чья это работа) — «А. Чехова». Подпись учителя: Емельянов (Я. И. Емельянов, учитель истории и географии в Таганрогской гимназии в 1875 и 1876 гг.).

В воспоминаниях одноклассника Чехова Л. Ф. Волькенштейна приводятся слова Чехова, сказанные в 1890-е годы: «Недавно, перебирая бумаги в сундуке, я нашел сочинение, написанное мною в шестом классе гимназии… Без преувеличения скажу, что и сейчас не написал бы на эту тему чего-либо лучшего. А Мальцев (наш учитель словесности) поставил мне обычную мою тройку. Между тем некоторые наши товарищи получили за это сочинение пятерки и четверки. Думаю, что Мальцев эти сочинения лучше понимал, они были ему ближе по духу» («Иллюстрированная Россия», 1934, № 28, 7 июля; отрывок — в публикации Н. И. Гитович — «Учительская газета», 1960, № 12, 28 января). Видимо, в этих словах, тщательно отредактированных мемуаристом (его воспоминания не отличаются точностью — см. аннотацию в ЛН, т. 68, стр. 890), имелись в виду сдержанность тона и короткие, скупые фразы, которые могли быть «не по духу» учителю-словеснику. Следов «тройки» на рукописи нет, а подпись А. Мальцева, имеющаяся на Аттестате зрелости Чехова (ЦГАЛИ), ничего общего не имеет с подписью под работой «Киргизы».

Если в воспоминаниях Л. Ф. Волькенштейна речь идет действительно о «Киргизах», то остается предположить, что по каким-то причинам сочинение на географическую тему проверил Я. Емельянов, а оценку в классном журнале поставил А. Мальцев. Я. Емельянов в 1875 и 1876 гг. вел в классе Чехова историю (география в 5 и 6 классах не преподавалась) и мог в отсутствие словесника проверить сочинение.

География преподавалась в 4 классе и в 7 классе, но подпись под «Киргизами» также не соответствует фамилиям преподавателей географии (в 4 кл. — И. К. Карамон, в 7 кл. — В. И. Логинов). См. данные о преподавателях Таганрогской гимназии в кн.: Э. Рейтлингер. Краткая историческая записка о Таганрогской гимназии. Составил директор гимназии Э. Рейтлингер (за время с основания гимназии до 1875 года) и секретарь педагогического совета И. Островский (с 1875 по 1879 г. включительно). Таганрог, 1880, стр. 53–54): об учебной программе гимназий — в кн.: А. Алешинцев. История гимназического образования в России (XVIII и XIX в.). СПб., 1912, стр. 302; см. также гимназические балльники Чехова за 5 и 6 классы (1875/1876 и 1876/1877 гг.) в ЦГАЛИ.

Таким образом, сочинение «Киргизы» датируется 1875 или началом 1876 года (Я. И. Емельянов умер в феврале 1876 г.), когда Чехов был в 5-м классе (в 1874/1875, и, оставшись на второй год, в 1875/1876 учебном году).

Просмотр всех учебников 1870-х годов по географии приводит к выводу, что текст гимназического сочинения Чехова не имеет прямого источника. В «Каталоге учебных руководств и пособий, которые могут быть употребляемы в гимназиях и прогимназиях ведомства Министерства народного просвещения» за 1875 год (см. «Журнал Министерства просвещения» за 1875 г., № 10, стр. 24–26), значатся следующие издания, где упоминаются реалии, использованные в работе Чехова: П. Белоха. Учебник географии Российской империи. СПб., 1863 (верховая езда на лошадях); А. Брызгалов. География России. Курс средних учебных заведений. М., 1875 (кочевая жизнь в степи): Я. Кузнецов. Учебный курс географии Российской империи. СПб., 1852 (кочевая жизнь и суровый климат киргизских степей): Е. Лебедев. Учебная книга географии. Российская империя. Курс гимназический. 4-е изд., СПб., 1871 (красноватый цвет кожи, финский тип лица). Из пособий, вошедших в «Каталог», ближе всего к содержанию гимназической работы Чехова две: М. Мостовский. Энтографические очерки России (Учебное пособие). М., 1874 (описание внешности киргизов: выдающиеся скулы, узкие глаза, крепкое физическое здоровье: здесь же упоминаются жилища киргизов, но не юрты, а кибитки) и Д. Семенов. Отечествоведение. Россия по рассказам путешественников и ученым исследованиям. Учебное пособие для учащихся. Том III. СПб., 1871 (в главе «Летние кочевья киргизов» рассказано о том, как киргизские женщины строили юрты, «сначала скрепив старательно плетенки из тонких прутьев (тереги), ставили, укрепляли их и обвешивали войлоком» — стр. 181).

В ТМЧ хранятся еще две гимназические работы Чехова — по арифметике, с подписями учителей и директора гимназии Э. Рейтлингера, и по тригонометрии (без подписи учителей, но, как и предыдущая, эта работа написана на экзаменационном листе, подписанном директором).

Известно также заглавие сочинения, написанного Чеховым на выпускном экзамене Таганрогской гимназии 15 мая 1879 года: «Нет зла более, чем безначалие». Тема была прислана попечителем одесского учебного округа: Чехов подал сочинение последним и получил четверку. См. заметки без подписи в газетах: «Аттестат зрелости А. П. Чехова». — «Одесские новости», 1904, № 6378, 29 июля; «Как и с кем учился Чехов». — «Приазовская речь». 1910, № 40, 15 январи. В «Одесских новостях», в частности, приводились строки из протокола от 26 января 1880 г.: «в сочинениях за 1879 г. часто встречается мысль, что при безначалии прекращается и сильно страдает торговля». Младший товарищ Чехова по гимназии, В. В. Зелененко, впоследствии писал о выпускном сочинении Чехова: «Тема, что называется, из „щекотливых“, и ученики держали двойной экзамен: не только на „аттестат зрелости“, но и на „аттестат благонадежности“» (В. В. Зелененко. Таганрогская гимназия времен А. П. Чехова. Отрывки из воспоминаний. — В кн.: А. П. Чехов. Сб. статей и материалов. Ростов н/Д, 1959, стр. 374). Старший товарищ Чехова, историк П. П. Филевский, также рассказывал об этом сочинении: «В гимназии Чехов особенно не выделялся. Его заметил только законоучитель Федор Платонович Покровский <…> Шел выпускной экзамен. Преподаватель русского языка и литературы Иван Семенович Стефановский говорит товарищам-учителям: „Представьте себе, кто удачнее всех написал сочинение? — Антон Чехов!“ Учителя удивила литературная отделка и логика изложения работы» (Е. Балабанович. Современники вспоминают… — «Вопросы литературы», 1980, № 1, стр. 132).

«О, ПОЭТ ЗАБОРНЫЙ В ЮБКЕ…»

Впервые — в статье-воспоминаниях М. П. Чехова «Антон Чехов на каникулах» (Чеховский сб., стр. 98).

Печатается по этому тексту.

М. П. Чехов рассказывает, что во дворе таганрогского дома Чеховых жила гимназистка Ираида Савич. Однажды она «написала в саду на заборе какие-то трогательные стихи. А. П. ей тут же, на заборе, ответил мелом следующим четверостишием: „О, поэт заборный в юбке…“» (Чеховский сб., стр. 98; см. также: Вокруг Чехова, стр. 55). Чехову было тогда 14 лет.

«В то время, — отмечал М. П. Чехов, — А. П. вообще предпочитал стихи прозе, как, впрочем, и всякий гимназист его возраста» (Чеховский сб., стр. 98). Есть свидетельства и более ранних попыток Чехова сочинять стихи. По воспоминаниям одноклассника Чехова, М. А. Рабиновича, он написал в четвертом классе «едкое четверостишие» на инспектора А. Ф. Дьяконова для рукописного журнала, который издавался старшеклассником Грахольским (Чехов и наш край, стр. 38). См. также следующее четверостишие[*].

«ЭЙ, ВЫ, ХЛОПЦЫ, ГДЕ ВЫ, ЭЙ!»

Впервые — в статье-воспоминаниях М. П. Чехова «Антон Чехов на каникулах» (Чеховский сб., стр. 97).

Печатается по этому тексту.

По воспоминаниям младшего брата, Чехов гимназистом 5-го класса (1874–1875 гг. или 1875–1876 гг.) хотел сочинить сказку.

Четверостишие «Эй, вы, хлопцы…» — начало этой сказки (Чеховский сб., стр. 97).

«МИЛОГО БАБКИНА ЯРКАЯ ЗВЕЗДОЧКА…»

Впервые — Слово, сб. 2, стр. 67 (факсимиле).

Печатается по автографу (ГЛМ).

Написано 12 мая 1886 г. в альбоме Саши Киселевой (Александра Алексеевна Киселева, род. в 1875 г.), дочери владельцев имения Бабкино, Воскресенского уезда, А. С. и М. В. Киселевых, где Чеховы проводили летние месяцы 1885–1887 гг. Долгое время альбом А. А. Киселевой считался утерянным (см.: Н. В. Голубева. Воспоминания об А. П. Чехове. Три встречи с ним в 1887, 1893 и 1899 гг. — ЛН, т. 68, стр. 566), но с 1961 г. он хранится в ГЛМ.

На обложке альбома рукой А. А. Киселевой сделана надпись: «10 янв<аря> 1886 г. подарил мне этот альбом дедушка А. П. Бегичев». Это типичный «уездной барышни альбом», заполненный стихами известных авторов (Пушкина, Лермонтова, А. К. Толстого, Надсона), рисунками и виньетками, шуточными записями родных и друзей. В рисунках и стихах М. П. Чехова запечатлен быт бабкинского населения (см. примечания к следующим стихотворениям).

Порядок страниц альбома, ныне разрозненных, здесь не принимается в расчет (тем более, что записи в подобных альбомах обычно делались не подряд). Из пяти записей, сделанных Чеховым, сначала приводятся три датированные автором, а затем остальные, не имеющие даты.

«Милого Бабкина яркая звездочка…» — единственная из стихотворных миниатюр Чехова, не имеющая юмористического оттенка: она вполне серьезна. Стихотворение написано вскоре после переезда Чеховых в Бабкино в 1886 году (из весенней поездки в Петербург Чехов вернулся в Москву, вероятно, 8 мая; см. Письма, т. 1, стр. 241, а четверостишие, написанное уже в Бабкине, датируется 12 мая), Чехов был полон тогда впечатлений о том «переполохе», который поднялся в Петербурге с появлением его первых рассказов в «Новом времени» (см. Письма, т. 1, стр. 242). Немного спустя он писал Н. А. Лейкину о настроении этих дней: «Что со мною подеялось, не ведаю. Вероятно, вещуньина с похвал вскружилась голова <…> Вообще эти поездки в Питер всегда действуют на меня скверно. Выбиваюсь из колеи и долго не могу выпустить из головы угар…» (24 мая 1886 г. — Письма, т. 1, стр. 243). Эпитет «милое» по отношению к Бабкину в письмах Чехова повторяется много раз, сделавшись почти постоянным (см. Письма, т. 3, стр. 156; т. 5, стр. 32, 292 и др.).

Все стихотворения из альбома Саши Киселевой в год появления книги Слово, сб. 2 были напечатаны также в харьковской газете «Утро», 1914, № 2357, 2 июля (в тексте статьи П. Киселева «Из записной книжки А. П. Чехова»).

БИТВА

(Рассказ старого солдата)

Впервые — Слово, сб. 2, стр. 68 (факсимиле).

Печатается по автографу (ГЛМ).

Написано 3 июня 1887 г. в альбоме Саши Киселевой.

Среди шутливых прозвищ, принятых в веселой компании обитателей Бабкина, имя Василиса (Василиса Пантелеевна), присвоенное Чеховым Саше Киселевой, было одним из первых и самых постоянных (так он называет ее в письмах Киселевым и тогда, когда она стала уже взрослой). Письма Саши Киселевой к Чехову, также полные шуток, часто начинаются с обращения: «Васенька» (ГБЛ).

В автографе часть подписи: «и Петухов» является дополнением к первоначальной «Индейкин», уже известной детям (см. «Сапоги всмятку» в наст. томе), — листок альбома, выбранный Чеховым, украшен картинкой — пестрое, похожее на петушиное, перо.

В последнее бабкинское лето Чехов особенно сдружился с детьми Киселевых, и ему «так жалко было расставаться с ними» (письмо М. В. Киселевой Чехову, 9 сентября 1887 г. — ГБЛ).

Шутка Чехова была вызвана появлением летом 1887 года большого количества статей и материалов, посвященных 10-летию русско-турецкой войны (например, военные специалисты, участвовавшие в боях за Плевну в июле — ноябре 1877 года, много спорили об этом центральном эпизоде войны на страницах «Русской старины», «Военного сборника» и других изданий).

БАСНЯ

Впервые — в тексте воспоминаний И. А. Бунина «Памяти Чехова» (Сборник товарищества «Знание» за 1904 год. Книга третья. СПб., 1905, стр. 256).

Печатается по автографу (ГЛМ).

Написано 19 июня 1887 г. в альбоме Саши Киселевой. И. А. Бунин рассказывает о том, как ему стал известен текст «Басни». Это было в первый день его посещения дачи Чехова в Аутке, весной 1900 года. «Ясно помню это веселое, солнечное утро, которое мы провели с Чеховым в его садике. Он был очень оживлен, много шутил и, между прочим, прочитал мне единственное, как он говорил, стихотворение, написанное им: „Зайцы, басня для детей“» (далее следует текст стихотворения, в котором есть одно отличие от автографа, в четвертой строке: вместо торопились — поспешали. См. «Сборник товарищества „Знание“ за 1904 год. Книга третья». СПб., 1905, стр. 255–256).

В Письмах, т. IV, стр. 64, текст «Басни» был опубликован по подлиннику — в примечании к письму Чехова Л. А. Авиловой от 29 апреля 1892 г., в котором упоминается «Басня» (см. ниже).

Известно еще два автографа этого стихотворения, сделанные в 1895 году. Первый из них — в альбоме А. Л. Селивановой (Краузе), который хранится в ТМЧ. Запись эта была сделана 17 августа 1895 г. в Мелихове (авторская дата), где Селиванова гостила.

Другой автограф, принадлежавший Т. Л. Щепкиной-Куперник (хранится в ее архиве — ИРЛИ), был, видимо, предназначен специально для нее. Щепкина-Куперник, приехавшая в Мелихово 15 августа (см. Дневник П. Е. Чехова — ЦГАЛИ), на следующий день внесла несколько своих стихотворных записей в альбом Селивановой; первая из них датирована: 16 августа.

Оба автографа 1895 года отличаются от первоначального другим делением на стихотворные строки: первые восемь строк в них составляют четыре; подписи — иные: в альбоме Селивановой Чехов подписался полной фамилией и проставил дату, на листе в архиве Щепкиной-Куперник нет даты и подпись состоит из инициалов: А. Ч. Кроме того, в автографе альбома Селивановой вместо: «встав от сна» читается: «встав со сна», а вместо «Стреляй» — «Лови». (Этот текст с неточностями был опубликован в «Одесских новостях», 1910, № 8019, 19 января.)

Видимо. Чехов часто читал свою «Басню»; так, у Ю. И. Фаусек сложилось впечатление, что Чехов даже «сочинил» ее в доме А. Н. Плещеева, в кругу литераторов (Ю. И. Фаусек. Воспоминания. ГПБ, ф. 807, ед. хр. 3, тетрадь № 14).

В письме к Авиловой от 29 апреля 1892 г. Чехов утверждал, что «отродясь не писал стихов», и продолжал далее: «Впрочем, раз только написал в альбом одной девочке басню, но это было очень, очень давно. Басня жива еще до сих пор, многие знают ее наизусть, но девочке уже 20 лет, и сам я, покорный общему закону, изображаю уже из себя старую литературную собаку, смотрящую на стихоплетство свысока и с зевотой».

Летом 1921 года текст «Басни» был записан этнографом Л. А. Мервартом со слов крестьянина из деревни Петроково, Старицкого уезда, Тверской губ. (см. Чеховский сб., стр. 51).

ЭЛЕГИЯ

Впервые — Слово, сб. 2, стр. 70–71 (факсимиле).

Печатается по автографу (ГЛМ).

Написано в альбоме А. А. Киселевой.

«ПОШЕЛ С ВИЗИТОМ ПОТОЛОК…»

Впервые — Слово, сб. 2, стр. 69 (факсимиле).

Печатается по автографу (ГЛМ).

Написано в альбоме А. А. Киселевой.

ПРИЗНАНИЕ

Впервые — Чеховский сб., стр. 50 (вместе с факсимиле).

Печатается по автографу (ТМЧ).

Написано 24 декабря 1887 г. в альбоме Александры Львовны Селивановой (Краузе).

С Сашей Селивановой, племянницей Г. П. Селиванова и Н. П. Кравцовой (жены Г. П. Кравцова, владельца хутора Рагозина Балка), Чехов был дружен с детства. Перед поступлением Саши в гимназию Чеховы приютили ее в качестве нахлебницы, одно время Чехов давал ей частные уроки. С детских лет, когда Чехов впервые придумал для нее прозвище «козявка» (Саша ходила в красном платьице с черными горошками), его отношение к Саше Селивановой было отмечено веселой шуткой и подтруниваньем. См., например: Чехов и наш край, стр. 34.

«Признание» было написано, когда Саша Селиванова приехала в Москву и остановилась в доме Чеховых на Садовой-Кудринской. Перед этим Чехов неожиданно встретился с ней в Славянске, на обратном пути из Таганрога в Москву. «Замуж она не выходила <…> Она весела, служит на каком-то заводе учительницей, одета щеголевато и вообще производит приятное впечатление», — писал Чехов об этой встрече 23 июня 1887 г. Г. М. Чехову в Таганрог (в Таганроге Чехов видел пустой дом Селиванова, который не жил в нем, а поселился в имении; Саша же, как он узнал тогда, была «в изгнании» — см. Письма, т. 2, стр. 58). Позже Чехов шутя писал А. Л. Селивановой о встрече с ней: «Мне помнится, что впечатление Вы на меня произвели в Славянске (я тогда хотел броситься под поезд)» (там же, стр. 192.).

В эту встречу Чехов обещал Селивановой прислать свою новую книгу, о чем она напоминала ему в письме от 22 июня 1887 г. (ГБЛ); книга «Невинные речи» с дарственной надписью от 2 ноября 1887 г. хранится в ГЛМ (см. ПССП, т. XX, стр. 329 — с ошибками). Селиванова писала также о возможном ее приезде в Москву — по делам школы (она служила учительницей на Макеевском руднике). Возможно, что она была у Чеховых в Москве и летом и в декабре 1887 года. О ее первом приезде и шутках брата вспоминал М. П. Чехов: «…она приезжала к нам уже взрослой, веселой, жизнерадостной девицей и пела украинские песни. Она остановилась у нас, прожила с нами около месяца, и мои братья, Антон и Иван Павловичи, заметно „приударяли“ за ней, а я писал ей в альбом стишки и на братьев — стихотворные эпиграммы» (Вокруг Чехова, стр. 72). Стихи М. П. Чехова см.: Чеховский сб., стр. 52–34. О том, как братья мистифицировали тогда гостью телеграммой, сочиненной Чеховым будто бы от имени ее «вздыхателя»: «Ангел, душка, соскучился ужасно, приезжай скорее, жду ненаглядную. Твой любовник») — см. Вокруг Чехова, стр. 73.

Двустишие относится, очевидно, ко второму приезду Селивановой к Чеховым, под новый год. В самом конце альбома, на следующей странице после чеховского текста — последней записи в альбоме, — ее рукой записаны даты: «23-го Дек. 1887» и «27. Выехала из Москвы». 2 января 1888 г. она писала Чехову о своем сожалении по поводу того, что «поспешила с отъездом» (ГБЛ; в автографе — описка: 2 января 1887 г.). В эти предновогодние дни в доме Чеховых был и В. А. Гиляровский, записавший в альбом «Песню Дона» (дата: 25 декабря 1887 г.).

Мотив «директора» в двустишии вызван тем, что муж Селивановой, А. К. Краузе, инженер путей сообщения, занимал должность директора технического училища (видимо, замужество Селивановой к этому времени состоялось или было намечено). В Чеховском сб. (стр. 54), со слов М. П. Чехова сказано, что Селиванова приезжала на Садовую-Кудринскую вдовой; это могло относиться к следующим приездам Селивановой, действительно рано овдовевшей (в книге Вокруг Чехова слова о вдове сняты — см. стр. 73). См. также примечания к следующему стихотворению[*].

«Я ПОЛЮБИЛ ВАС, О АНГЕЛ ОБАЯТЕЛЬНЫЙ…»

Впервые — Чеховский сб., стр. 50 (вместе с факсимиле).

Печатается по автографу (ТМЧ).

Написано в середине августа 1895 г. в альбоме А. Л. Селивановой (Краузе).

Селиванова вдовой приезжала в Мелихово несколько раз, в августе 1895 г. она была в Мелихове дважды (Дневник П. Е. Чехова — ЦГАЛИ). В эти годы она переменила род занятий, и на ее визитной карточке, сохранившейся в архиве Чехова, значится: «Массажистка и акушерка Московского Родовспомогательного заведения при императорском Воспитательном доме. Рождественка, Варсонофьевский пер., д. Волкова». Это и послужило основой шутки и мистификации в стихотворении.

Четверостишие датируется по стихотворным записям Т. Л. Щепкиной-Куперник в том же альбоме; одна из них («Где красота?») датирована 16 августа 1895 г., другая является откликом на стихотворение Чехова:

Хотя и бабушка знакома

С поэтом нашим дорогим,

Не воспитательного дома

Ему уход необходим:

Стихи хоть мыслью и богаты,

Но все ж клинической палаты

Хирург необходим для них:

Тут ведь хромает каждый стих! (написано на той же странице альбома, что и чеховский текст, справа от него; опубл.: Чеховский сб., стр. 51).

Спустя два месяца Чехов интенсивно работал над «Чайкой»; в одном из ранних ее текстов был использован мотив нарочито плохого стихотворчества. Во втором действии цензурного экземпляра пьесы Нина Заречная говорит о Тригорине: «Вчера я попросила его дать мне автограф, и он, шаля, написал мне плохие стихи, нарочно плохие, чтобы всем стало смешно…» (Сочинения, т. 13, стр. 265).

Некоторые обстоятельства жизни Селивановой нашли отклик в творчестве Чехова (работа в школе, жизнь у тети, замужество — всему этому можно найти аналогии, например, в рассказе «В родном углу»).

<«ВИД ИМЕНИЯ ГУРЗУФ…»>

Впервые — «Голос Москвы», 1910, бесплатное иллюстрированное приложение к № 13 от 17 января, стр. 4 (в тексте статьи «Рисунок А. П. Чехова», за подписью Н. М-в); в том же году — в «Известиях книжных магазинов т-ва М. О. Вольф», 1910, № 3, март, стр. 69–70.

Печатается по автографу (собрание Е. Г. Киселевой, Москва).

Автограф — карандашом, на отдельном листе. Датируется 1884 годом на основании воспоминаний В. А. Гиляровского (см. ниже).

Гиляровский впервые рассказал об обстоятельствах, при которых был сделан рисунок, в статье-воспоминаниях «Веселые дни А. П. Чехова» («Заря», 1914, № 26, 6 июля):

«Как-то собрались у меня все Чеховы и еще кой-кто из художников. Был и И. Левитан. За чаем Левитан нашел у меня альбом с набросками разных друзей-художников и сделал в нем два прекрасных карандашных рисунка: „Море при лунном свете“ и „Малороссийский пейзаж“. Николай Чехов взял альбом, достал красный и синий карандаш и набросал великолепную женскую головку. Все присутствующие были в восторге от рисунков. Антон Павлович с серьезным видом долго рассматривал рисунки и пустился в строгую критику.

— Разве так рисуют? Что это такое? Никто ничего не поймет! Ну, море! А какое море? Вот головка… Ну, головка! А чья головка — не пояснено… Так не рисуют! Надо рисовать так, чтобы каждому было понятно, что хотел изобразить художник. Вот я вам покажу, как надо рисовать! — И Ан. П. взял альбом, карандаш и ушел в мой кабинет. Через несколько минут еще с более серьезным видом он вернулся в столовую и положил его перед Левитаном:

— Учись рисовать.

На листке альбома изображено море, по которому идет пароход, слева гора, по ней идет человек в шляпе и с палкой, направляясь к дому с башнями и вывеской, в небе летят птицы. А под каждым изображением подпись: море, гора, турист, трактир. А внизу подпись: Вид имения Гурзуф Петра Ионыча Губонина. Рис. А. Чехова.

— Вот как рисуют! А ты, Гиляй, береги это единственное мое художественное произведение: никогда не рисовал и никогда больше рисовать не буду, чтобы не отбивать хлеб у Левитана».

Впоследствии Гиляровский вернулся в своих воспоминаниях к этому эпизоду и рассказал, по какому случаю в этот день в его доме оказались братья Чеховы и Левитан: «В 1884 году я женился, наши семьи познакомились. Помню, как-то в субботу, получив в „Русских ведомостях“ гонорар за неделю, что-то около ста рублей, я пришел в „Будильник“ и там встретил Чехова. На его долю гонорара в „Будильнике“ пришлось что-то мало, а я похвастался деньгами.

— Ну так вот — завтра пеки пирог у себя и скажи Марии Ивановне, что мы все придем. И Левитана приведем…» (В. А. Гиляровский. Друзья и встречи. М., 1934, стр. 31; вошло в кн.: В. А. Гиляровский. Собрание сочинений в 4-х томах, т. 3. М., 1967, стр. 288–289). Обыкновенно в доме Гиляровского друзья собирались по субботам. Об этих встречах Чехов вспомнил в последнюю встречу с Гиляровским, накануне своего отъезда в Баденвейлер: «Кланяйся Марии Ивановне, да скажи, что приеду обязательно ее наливки пить… Помнишь, тогда… Левитан, Николай, опенки в уксусе…» (В. А. Гиляровский. Друзья и встречи, стр. 58).

Стр. 12. Гурзуф. — В путеводителях того времени характеристика Гурзуфа начиналась словами: «Гурзуф, имение тайного советника Петра Ионовича Губонина…» (см.: В. А. Щепетов. Гурзуф на южном берегу Крыма. Его лечебные средства. Одесса, 1890). Губонин купил Гурзуф у потомков сенатора Фундуклея и превратил его в оживленное дачное место.

АТТЕСТАТ

Впервые — Записки ГБЛ, вып. VIII, стр. 29 (вместе с факсимиле чеховского автографа).

Печатается по автографу (ГБЛ).

В настоящем издании, как и в Записках ГБЛ, публикуется полный текст «Аттестата». А. Янов указал в своем отзыве месяц и число (24 февраля), Н. Чехов — год написания «Аттестата» (1885). Отзыв, написанный Н. Чеховым, — еще одно свидетельство того, насколько органичны были для старших братьев Чеховых атмосфера непринужденной шутки и владение в совершенстве пародией на псевдолитературный стиль.

Чехов был дружен с семейством Марковых с 1884 года и как врач часто оказывал им помощь. С Е. К. Марковой (в 1886 г. она вышла замуж и приняла фамилию мужа, художника А. А. Сахарова) Чехов встречался в Москве, Звенигороде, Бабкине. В ее неопубликованных воспоминаниях о Чехове (ЦГАЛИ) есть строки, посвященные Чехову-врачу. В частности, рассказывается, как сестры Марковы в благодарность за лечение придумывали оригинальные подарки: однажды вручили ему старинную турецкую лиру, в другой раз Е. К. Маркова вышила подушку к дивану для его комнаты. Жили тогда Чеховы на Сретенке (дом Елецкого в Головине пер.).

МЕДИЦИНСКОЕ СВИДЕТЕЛЬСТВО

Впервые — Письма, т. I, стр. 130 (факсимиле).

Печатается по автографу (ГБЛ).

В ПССП печаталось в серии писем (т. XIII, стр. 161).

На автографе слева внизу — круглая печать с текстом: «Врач А. П. Чехов».

При первой публикации — пояснение М. П. Чеховой: «А. П. сотрудничал в газете „Новости дня“ и в журнале „Москва“, где ему платили гонорар не очень аккуратно. Чтобы не терять времени, он посылал за гонораром своего брата — студента Михаила Павловича, которому и выдал для этого шуточное удостоверение» (Письма, т. 1, стр. 130). М. П. Чехов рассказал об этом подробнее: «С этим „медицинским свидетельством“ я ходил получать для брата Антона гонорар в „Новости дня“. Ах, что это были за дни тяжкого для меня испытания!.. Бывало, придешь в редакцию, ждешь-ждешь, когда газетчики принесут выручку.

— Чего вы ждете? — спросит, наконец, издатель.

— Да вот получить три рубля.

— У меня их нет. Может быть, вы билет в театр хотите или новые брюки? Тогда сходите к портному Аронтрихеру и возьмите у него брюки за мой счет» (Вокруг Чехова, стр. 120).

Известны и другие случаи, когда М. П. Чехов получал гонорар брата по его доверенности. Имеется письмо Чехова к казначею Общества русских драматических писателей и оперных композиторов А. А. Майкову от 31 марта 1888 г. с соответствующим распоряжением и расчетный лист № 102 с указанием суммы, причитающейся Чехову за постановку «Иванова» и «Калхаса»; на листе — подпись М. П. Чехова: «По доверенности получил сполна. Мих. Чехов» (В. Я. Лакшин. Неизвестный автограф. — В кн.: Чеховские чтения в Ялте. Чехов и русская литература. Сб. научных трудов. М., 1978, стр. 150–153).

<«ВИД КИПАРИСА…»>

Впервые — Письма, т. I, стр. XXII, в тексте «Биографического очерка», написанного М. П. Чеховым.

Печатается по автографу (ИРЛИ).

Автограф — на лицевой стороне акварельного рисунка И. И. Левитана. Датируется летом 1886 года, когда Левитан был еще полон свежих воспоминаний от весенней поездки в Крым, откуда он привез 70 этюдов и картин. См. Письма, т. 1, стр. 253 и 447.

САПОГИ ВСМЯТКУ

Впервые — Письма, изд. 2-е, т. I (факсимиле), стр. 241–255.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ).

Написано между 9 и 16 октября 1886 г. Первая дата — выход № 39 журнала «Сверчок», из которого вырезано и наклеено в автографе несколько иллюстраций. Вторая — дата письма Чехову А. С. Киселева с отзывом на рассказ (ГБЛ).

Рассказ был написан для детей А. С. и М. В. Киселевых — Саши (р. в 1875 г.) и ее брата Сережи (р. в 1876 г.).

С ними, как со всем семейством Киселевых, Чехов познакомился летом 1885 г. в Бабкине. Среди хозяев и гостей Бабкина были в ходу шутливые прозвища: Сашу Чехов именовал Василисой, Киселева — Барином, Н. И., И. П. и М. П. Чеховы носили прозвища Кокоша, Жан, Финик, самого Чехова Саша прозвала Васей (Васенькой), в более поздних письмах Чехова Сережа именуется Грипом, Коклюшем и т. п.

Происхождение подписи Индейкин как-то связано, очевидно, с индейским петухом, существовавшим в птичьем хозяйстве Бабкина: о нем братья Антон и Николай писали 8 июля 1886 г. Ф. О. Шехтелю (см. Письма, т. 1, стр. 249).

7 сентября 1886 г. Чехов уехал из Бабкина в Москву (см. Письма, т. 1, стр. 257); в письмах этого месяца к Киселевой он вспоминает бабкинскую жизнь, общих знакомых и аккуратно передает поклоны «Василисе и Сергею». В сопроводительном письме к «Сапогам всмятку», которое датируется, таким образом, не июнем (см. Письма, т. 1, стр. 446), а десятыми числами октября 1886 г., он писал:

«Материалисты скажут, что разумнее было бы прислать сначала соды, а потом уж рассказ, но скромный автор думает, что интересы изящного должны преобладать над интересами желудка.

Надеясь на снисхождение критиков, автор просит немедленно выслать деньги за рассказ, иначе его жена и деточки поколеют с голоду.

Адрес автора: во втором этаже около кухни, направо от ватера, между шкафом и красным сундуком, в том самом месте, где в прошлом году собака и кошка в драке разбили горшочек.

Автор: А. Индейкин.»

29 октября Чехов в письме к Киселевой снова обращается к своим читателям: «Сереже и Василисе кланяется бедный Индейкин. Он ждет от них собственноручной критики. Если они почтят его вниманием, то он не замедлит поднести им еще что-нибудь назидательное и иллюстрированное…» На чеховскую юмореску откликнулся Киселев: «Высокоталантливый Индейкин! Ваше произведение, как в колбасном заведении, тронуло до глубины души Василису и Сергея. Я, как разумный отец, разъяснил детям смысл столь высокого творения и внушил им, что не пройдет и ста лет, как эта сказка будет би<бли>ографическая редкость. Умолял и просил их беречь, на тот конец, что они этим могут составить себе капитал и обеспечить себя на всю жизнь после ста лет. Ежедневно объясняю моим милым детям о гениальности Индейкина вообще и как о человеке развратном в особенности. Нюх у моих детей замечательный, они тотчас поняли, о ком идет речь и с кем они имеют дело. Громогласно заявляют, что все эти Индейкины, Чехонте, Pince-nez, Богемские, Политковские, Петры Боборыкины с его пьесой Клеймо не что иное, как полный упадок нашей литературы и расстройство умственных способностей этих господ» (16 октября 1886 г. — ГБЛ).

Эти имена не случайно выплыли в шуточном отзыве Киселева — в «Сапогах всмятку» есть литературные темы. «Детское утомление» — пародийное название журнала «Детский отдых», в котором сотрудничала Киселева и в № 8 которого в этом году напечатал свой рассказ М. П. Чехов под псевдонимом М. Богемский (ср. другую шутку Чехова: «Детско-Богемский отдых» — Письма, т. 1, стр. 263). Упоминаемую в рассказе Е. Я. Политковскую Чехов еще в 1884 г. рекомендовал по ее просьбе Н. А. Лейкину (отозвавшемуся об ее рассказах отрицательно); как раз накануне 7 октября Чехов вспомнил ее имя в письме к Лейкину (Письма, т. 1, стр. 266). «Какое у Вас дурное общество! — шутил Чехов в письме к Киселевой от 21 сентября, имея в виду сотрудников „Детского отдыха“, — Политковская, Богемский… Я бы застрелился».

Представление о бабкинском стиле и тоне дают некоторые места из писем Чехова Киселевым, напоминающие тон «Сапог всмятку»: «Коклюшу передайте, что мы уже очистили для него чуланчик, где он будет жить с собачкой без спины и с кошкой. По условию, заключенному у меня с Алексеем Сергеевичем, Коклюша мы будем сечь два раза в неделю, а Василису всякий раз, как она будет приезжать. За сеченье особая плата. Обедать будем давать пансионеру на Пасху и на Троицу» (Киселевой, Письма, т. 2, стр. 235). «Потратившись на подарки и находясь поэтому без всяких средств к существованию, Прошу Вас выслать мне денег. А если у Вас денег нет, то украдьте у Папаши и пришлите мне» (Саше Киселевой, Письма, т. 4, стр. 7). Ср. в письмах Киселевых: «Вы ошиблись — я не Высокоблагородие, а Высокородие, фамильярности не терплю и ставлю Вам это на вид. Полиция теперь у нас, в лице станового, хорошая и не придирчивая — не бойтесь, приезжайте» (Киселев — Чехову, 19 декабря 1885 г. — ГБЛ). «Завтра же делаю духовное завещание и аптечку отказываю Сысоевой, а Вам — к….!!! Вы завистник!» (Киселева — Чехову, 18 ноября 1888 г. — Письма, т. 3, стр. 359).

Рассказ в значительной мере построен на бабкинской «домашней семантике» и бабкинских реалиях — и то и другое не во всех случаях может быть ныне расшифровано. Так, безусловно какой-то намек содержится во фразе рассказа «потому что главное в жизни — чистописание», которую находим в письме Чехова к Киселевой от 29 сентября 1886 г. «Не правда ли, что я помню Ваши уроки чистописания?» — писала Саша Киселева (письмо без даты), разукрасив многие буквы завитками (ГБЛ). Она и позже прибегала к этому виду «чистописания» в письмах к «Васеньке» и «Василию Макарычу» (14 и 16 января 1890 г. — там же). В ее письме от 12 января 1898 г. обыгрываются слова рассказа о «веществах, необходимых для хозяйства»: «…утюг заведен, также и прочие вещества, необходимые для домашнего хозяйства» (там же).

«Миша-терентиша» — обращение в письме Чехова к М. П. Чехову от 10 мая 1885 г., Кикишу встречаем в письме к Ал. Чехову из Бабкина от 16 июля 1887 г. (ср. в рассказе: Миша, Терентиша, Кикиша). Вика, Мерлитон, Жозефина Павловна — шутливые упоминания в письмах Чехова (Письма, т. 1, стр. 264 и 454) и Киселева: «Захватите с собою Вику и Мерлитона» (27 декабря 1886 г.); «Если по Вашему мнению сии рассказы никуда не годятся, то употребите сию мягкую бумагу по Вашему усмотрению на пользу Жозефины Павловны» (28 октября 1886 г. — ГБЛ). Встречаются в письмах Чехова и слова: «рылиндрон», «мордемондия» (указания см.: Письма, т. 1, стр. 454). М. П. Чехов рассказывал об осле, на котором во время разыгрываемых в Бабкине комических представлений выезжал И. И. Левитан (Вокруг Чехова, стр. 156) — в чеховской юмореске упоминается и осел.

Дополнительным источником комизма были, несомненно, иллюстрации — в качестве портретов Макриды Ивановны, Миши и Терентиши были использованы фотографии, очевидно, знакомые читателям «Сапог всмятку»; рисунки копейки и мыши были вырезаны из ребуса, составленного М. П. Чеховым (об авторстве М. П. Чехова см.: Вокруг Чехова, стр. 126).

Кроме фотографий, все иллюстрации представляют собою наклеенные в автографе вырезки из юмористических журналов.

Стр. 16 и 17. Он был лысенький……и вы, дети, увидите, как он красив. — «Осколки», 1886, № 39, 27 (ценз. разр. 26) сентября, стр. 7. Из серии рисунков М. Е. Малышева «Лечение от политикомании».

Стр. 16. …как бутылка с водкой. — «Свет и тени», 1882, № 40, 1 ноября (ценз. разр. 28 октября), стр. 505.

Стр. 19. …или у папы копейку — «Свет и тени», 1882, № 12, 29 (ценз. разр. 20) марта, стр. 189 (ребус).

За это он не в пример прочим раскрашен здесь. — «Осколки», 1886, № 39, 27 (ценз. разр. 26) сентября, стр. 8. Из серии цветных рисунков М. М. Далькевича «Времена меняются».

…дедушка Пантелей Тараканович. — «Свет и тени», 1882, № 9 (ценз. разр. 4 марта), стр. 139. Из серии рисунков Буша «Щепотка табаку».

Стр. 20. ..съедены мышами. — Из указ. ребуса.

…завел кошку…, купили себе новые сапоги… — Вырезано из неустановленных французских иллюстрированных журналов, возможно старых, которых было много у Киселевых (см. письмо Чехова М. П. Чехову от 10 мая 1885 г.).

Стр. 20, 24, 25, 26. …съели бы и остальные брюки…, папаша делал выговор…, тетя Жозефина Павловна…, и стали давать обеды…, выходили на веранду курить. — «Сверчок», 1886, № 39, 9 (ценз. разр. 8) октября, стр. 310–311. Из этого же номера «Сверчка» (стр. 309) вырезан фигурирующий в качестве «портрета автора» шарж П. Д. Боборыкина из рубрики «Галерея знаменитых современников» французского карикатуриста Р. Люка (в сб. «Несобранные рассказы». Л., 1929, отсылка к кн. В. О. Михневича «Наши знакомые». СПб., 1884, ошибочна. В этой книге другой шаржированный портрет Боборыкина; он же воспроизведен в «Осколках», 1885, № 17, 27 (ценз. разр. 26) апреля, стр. 6).

Стр. 21. …лакей Никита и кухарка Перепетуя. — «Свет и тени», 1882, № 4, январь (без точной даты), стр. 60. Из серии рис. А. Виноградова «Наши пословицы».

…грозил им кулаком. — «Свет и тени», 1882, № 1, ценз. разр. 5 января, стр. 13 (ребус).

…лошадь, которая быстро бегающая. — «Свет и тени», 1882, № 8, ценз. разр. 27 февраля, стр. 123. Из серии карикатур «Цирк в будущем».

Стр. 22. …их учитель Дормидонт Дифтеритович Дырочкин… — Там же, стр. 64. Из «Иллюстраций к питейному вопросу» С. А. Любовникова.

Стр. 23 и 25. …и иногда рыбу…остатками от обеда. — «Свет и тени», 1882, № 5, ценз. разр. 5 февраля, стр. 80 (ребус).

Стр. 22, 23 и 26. …дом Брючкиных поражал всех тишиною;…где по вечерам учился играть на трубе;…хозяева и гости задавали концерты. — «Осколки», 1886, № 38, 20 (ценз. разр. 19) сентября, стр. 8. Из серии цветных рисунков А. И. Лебедева «Музыкальный дом (из петербургской жизни)». Подписи: «Счастливый отец семейства», «Ученик консерватории, занимающий комнату „с мебелью“», «Благородные музыканы-любители».

ЛЮБОВЬ БЕЗ ЗЫБИ…

(Роман)

Впервые — Письма, т. I, стр. 184.

Печатается по автографу (ГБЛ).

Шутка адресована М. В. Киселевой (1850–1921), владелице имения Бабкино, детской писательнице. При первой публикации датировано июнем 1886 г. и снабжено примечанием М. П. Чеховой: «Пародия на женские романы».

М. В. Киселева в 1886 г. только начинала свою литературную деятельность, в основном при содействии Чехова. Письма Чехова к ней в значительной степени имеют литературный характер (см. Письма, тт. 1 и 2). В какой-то мере «Любовь без зыби», обращенная к начинающей писательнице, может рассматриваться как предостережение (пример того, как не следует писать), но в целом Чехов относился к литературной деятельности Киселевой достаточно серьезно, считая ее манеру «мужской» (Письма, т. 1, стр. 278). Впоследствии Чехов писал Н. А. Лейкину, недовольному ее рассказами, что у нее «из русских писательниц есть то солидное и благородное по духу, чего <…> нет у М. Крестовской и стриженой Назарьевой» (Письма, т. 5, стр. 32).

К. В. Назарьева (1847–1900), фамилию которой, очевидно, обыгрывает Чехов в подписи под своей шуткой, — одна из наиболее плодовитых писательниц 80-х годов; печаталась под многочисленными псевдонимами. До 1886 г. появились ее романы: «В когтях нищеты» (журнал «Родина», 1884; №№ 21–33 и 35–36). «Из огня да в полымя» (СПб., 1884; 2-е изд. 1885), «Скорбный путь» (СПб., 1885; 2-е изд. 1889; в 1892 г. — под заглавием: «Во имя долга (Скорбный путь)». Среди ее произведений — роман «Любовь» и повесть «Без любви»; существует отдельное издание: Любовь (роман). — Без любви (повесть) и др. СПб., 1898.

В шутке Чехова высмеиваются пристрастие к описаниям природы и мелодраматическим сюжетам (в романах Назарьевой пейзажных описаний мало, а в сюжете действительно преобладает острая любовная интрига, чаще всего уголовного характера), а также фактические ошибки, которыми изобиловала так называемая «женская литература». Здесь и закат солнца в полдень, и птицы, поющие зимой и свистящие в полете, зимой — перепела и т. п.

По поводу подобных ошибок Чехов говорил, что они коробят читателя и подрывают авторитет писателя, и приводил примеры: «Вот наш беллетрист Н., специалист по описанию красот природы, пишет: „Она жадно вдыхала опьяняющий аромат анемонов“. А анемоны-то совсем без запаха. Нельзя сказать: душистые кисти сирени рядом с розовыми цветами шиповника, или: соловей пел на ветке благоухающей, цветущей липы — это не правда; шиповник цветет позднее сирени, а соловей умолкает раньше цветения липы. Наш удел писателя наблюдать, следить за всем…» (Н. Х<уде>кова. Мои воспоминания о Чехове. — «Петербургская газета», 1914, № 178, 2 июля). У самой Киселевой Чехов также находил «ошибочки» (см. письмо к ней от 29 октября 1886 г.).

НОВЫЕ ОТКРЫТИЯ В ОБЛАСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ МЫСЛИ

Впервые — в заметке без подписи «Из альбома А. П. Чехова», без второй фразы («Одесские новости», 1914, № 9400, 4 июля); полностью — в кн.: Ю. Соболев. Антон Чехов. Неизданные страницы. М., 1916, стр. 14.

Печатается по автографу (ГЛМ).

Написано в альбоме М. М. Дюковского (см. также следующую запись и примечания к ней[*]).

М. М. Дюковский (1860–1902) был дружен с семейством Чеховых с конца 1870-х годов; в 1878 г. он познакомился с Н. П. Чеховым, в 1879 г. — с А. П. Чеховым и, по словам М. П. Чехова, скоро стал пламенным почитателем их таланта. «Он дорожил каждой строчкой Антона и каждым обрывочком от рисунка Николая и хранил их так, точно собирался передать их в какой-нибудь музей» (Вокруг Чехова, стр. 94). Альбом в значительной степени заполнен рисунками Николая Чехова (самая ранняя дата на них — 1 апреля 1880 г.); среди авторов стихотворных записей — В. А. Гиляровский, И. А. Белоусов, Ал. П. Чехов. Страницы, заполненные Чеховым: «Новые открытия в области человеческой мысли» — на стр. 53, «О правах и обязанностях помощника инспектора» — на обороте стр. 54 и на стр. 55.

В гостеприимной квартире Дюковского (она находилась в помещении московского Мещанского училища, у Калужских ворот) молодые писатели и художники находили приют, он выручал их и материально, что видно из его переписки с Чеховым (см. Письма, т. 1). Альбом долгие годы хранился у дочери Дюковского — Евгении Михайловны, которая в 1954 году передала его вместе с рукописью рассказа «Шведская спичка» в Дом-музей А. П. Чехова в Москве (филиал ГЛМ). В письмах Чехова к М. М. Дюковскому за 1886 год упоминается какой-то альбом, обещанный ему адресатом (Письма, т. 1, стр. 206); упоминается альбом также в письме Н. П. Чехова к Дюковскому б. д. («Михаил Михайлович! Вчера в Большом театре…» — ГЛМ).

Стр. 29. Цукки… — Итальянская танцовщица Вирджиния Цукки гастролировала в России с 1885 по 1892 г. В 1885–1888 гг. выступала в Мариинском театре, позднее — в частных театрах Петербурга и Москвы; ее имя не раз упоминается в фельетонах и юморесках Чехова. Запись сделана не ранее 1885–1886 гг., видимо, в тот же период, что и следующая.

О ПРАВАХ И ОБЯЗАННОСТЯХ ПОМОЩНИКА ИНСПЕКТОРА

Впервые — в заметке без подписи «Из альбома А. П. Чехова» («Одесские новости», 1914, № 9400, 4 июля); вошло в кн.: Ю. Соболев. Антон Чехов. Неизданные страницы. М., 1916, стр. 14–15 (в обоих случаях — без третьего и четвертого пунктов). Полностью публикуется впервые.

Печатается по автографу (ГЛМ).

Написано в альбоме М. М. Дюковского.

Дюковский служил с 1881 по 1893 г. в Мещанском училище, основанном московским купечеством. Занимал различные должности (от эконома до инспектора). Помощником инспектора значится в адрес-календаре г. Москвы, начиная С 1887 года (см. «Адрес-календарь г. Москвы на 1887 год», 1887, ценз. разр. 9 октября 1886 г.); должность инспектора в это время занимал И. П. Веревкин. 1886 годом предположительно и следует датировать эту запись, когда назначение Дюковского на должность помощника инспектора было еще новинкой (в 1885 году он исполнял должность помощника надзирателя с тем же начальником; в 1886 году произошло переименование должности: вместо надзиратель — инспектор).

Стр. 30. Извлечение… — III том Свода законов Российской империи, «извлечения» из которого пародирует Чехов, имел заглавие: «Уставы о службе гражданской». Права и обязанности чиновников излагались в разделе III этого тома («Об общих правах и обязанностях гражданской службы»).

<ЗАПИСЬ В КНИГЕ ПОЧЕТНЫХ ГОСТЕЙ НОВО-АФОНСКОГО МОНАСТЫРЯ>

Впервые — в кн.: Григорий Москвич. Иллюстрированный практический путеводитель по Кавказу. Изд. 16-е. СПб., 1911, стр. 365.

Печатается по тексту путеводителя.

В собрания сочинений Чехова не входило. В 1964 году С. М. Чехов обнародовал текст в статье «Забытая запись» («Советская Абхазия», № 143, 24 июля). В первых изданиях путеводителя было отмечено посещение монастыря осенью 1888 года членами царской семьи. Начиная с 16-го издания, в путеводителе появляются иные строки: «В монастырской книге имеются характерные записи разных знаменитостей. Вот какими строками запечатлел свое пребывание на св. Афоне А. П. Чехов…» (далее следует текст записи).

Чехов сделал эту запись 25 июля 1888 года в книге почетных гостей монастыря в Новом Афоне (Грузия). В Новом Афоне он провел сутки 24–25 июля во время своего путешествия по Кавказу; ночевал в монастырской гостинице (см. Письма, т. 2, стр. 302–310).

Ново-Афонский Симоно-Кананитский монастырь, расположенный близ Абхазских гор, недалеко от Сухума, был основан в 1876 г. группой монахов, пришедших из русского монастыря св. Пантелеймона у Афонской горы в Греции. Монастырь славился высокой культурой хозяйства (виноградарство и виноделие, каменоломня, водяная мельница, сады и огороды, цитрусовые рощи, конный завод и т. д.). При монастыре была открыта школа для абхазских мальчиков, библиотека, почтово-телеграфная контора, книжно-иконописная лавка, больница, аптека и т. д. Уже в одном из первых изданий путеводителя (3-е изд., Одесса, 1898, стр. 546–547) монастырь назван «передовым постом современной культуры, клином, врезавшимся в дебри абхазских гор и лесов». В письмах с Кавказа Чехов обратил внимание на красоту природы, а также на то, что было связано с хозяйством (см. Письма, т. 2, стр. 302, 310).

В Новом Афоне Чехов познакомился с епископом Абхазской епархии Геннадием, славившимся образованностью и высокой культурой («любопытная личность» — см. Письма, т. 2, стр. 302). «Миссионерскими трудами епископа Геннадия и его сподвижников», как говорилось в изданиях того времени, с 18 по 29 июня 1888 года было присоединено к православию 1918 абхазцев.

Ныне Ново-Афонский Пантелеймоновский собор — филиал Абхазского государственного музея, а в здании монастыря помещается турбаза. Архив монастыря не сохранился.

<РЕЦЕНЗИЯ>

Впервые — Письма, изд. 2-е, т. III, стр. 268–270.

Печатается по этому тексту.

Шутливая рецензия, пародирующая штампы тогдашних театральных критиков, написана по поводу домашнего спектакля, который состоялся 15 июля 1891 г. в усадьбе Богимово (близ Алексина Тарусского уезда Калужской губернии). Чехов упоминает предстоящий спектакль в письме от 5 июля к Н. М. Линтваревой: «15-го июля у нас спектакль. Будут живые картины и факельное шествие…» В письме ей же от 20 июля: «Бывают у нас спектакли, живые картины и пикники». О домашних спектаклях, которые устраивали в богимовском парке девочки Киселевы, вспоминает М. П. Чехова в книге «Из далекого прошлого» (М., 1960, стр. 105–106).

Усадьба Богимово, где семья Чеховых провела лето 1891 г., принадлежала помещику Е. Д. Былим-Колосовскому. Еще там жили семьи зоолога Вагнера и художника А. А. Киселева.

В. А. Вагнер (1849–1934) занимался зоологией, энтомологией, позднее — зоопсихологией. Его разговоры с Чеховым по вопросу о наследственности и другим вопросам естествознания отразились в повести «Дуэль» (см. примечания в т. 7 Сочинений, стр. 694–695). В том же письме к Линтваревой от 5 июля 1891 г. Чехов отзывался о нем: «превосходный зоолог и большой философ». Вагнер дал писателю материал для фельетона «Фокусники» (см. т. 16 Сочинений).

Домашний спектакль в Богимове исполнялся семьей Киселевых. Чехов писал 20 июля 1891 г. М. В. Киселевой, владелице имения в Бабкине: «В одной усадьбе с нами живут <…> Киселевы, но не те Киселевы, а другие, ненастоящие».

А. А. Киселев (1838–1911) — художник-пейзажист, академик живописи, организатор передвижных выставок. В шутливой рецензии Чехова упоминаются он, его жена («г-жа Киселева 1-я»), дочери Вера («г-жа Киселева 2-я») и Надя («г-жа Киселева 3-я»). В письме Линтваревой Чехов шутя называет девочек «киселятами».

Александра Эрастовна — экономка Былим-Колосовского (см. о ней в письме Чехова к Киселевой от 20 июля 1891 г.).

<ЗАПИСЬ В АЛЬБОМЕ Ф. Ф. ФИДЛЕРА>

Впервые — «Журнал журналов», 1915, № 36, стр. 12.

Публикуется по автографу (ГБЛ).

Написано 7 января 1892 г. в альбоме Федора Федоровича Фидлера (1859–1917), переводчика, собирателя литературных материалов, автора книги «Первые литературные шаги. Автобиографии современных русских писателей» (СПб., 1911).

С 27 декабря 1891 года по 9 или 10 января 1892 года Чехов находился в Петербурге. 7 января он был на именинах И. Л. Леонтьева (Щеглова). В дневнике Леонтьева (Щеглова) этот вечер отмечен словами: «Необыкновенно удачные именины»; в числе гостей названы Чехов и Фидлер (ЛН, т. 68, стр. 484).

Запись Чехова следует в альбоме после записи А. С. Суворина, сделанной прежде: «Так как Ваш альбом только начинается, то я желаю от всей души, чтобы в нем было побольше людей, над именами и наречениями которых можно было задуматься. 25 окт<ября> 91. А. Суворин».

Параллель к этой записи Чехова обнаруживается в ранней его юмористике. Ср. в рассказе 1882 г. «Свидание хотя состоялось, но…»: «Слово „нетерпение“ в слоге „не“ пишется не чрез „ять“, а чрез „е“» (Сочинения, т. 1, стр. 178).

<ЗАПИСЬ В АЛЬБОМЕ В. М. ЛАВРОВА>

Впервые — в статье А. И. Роскина «История одного провала и одного триумфа» («Красная новь», 1938, № 9, стр. 194), по копии, сделанной автором публикации с автографа. В ЛН, т. 68, стр. 276 перепечатано с той же копии.

Печатается по автографу (собрание В. М. Лаврова, Москва).

Написано 5 ноября 1893 года в альбоме редактора-издателя «Русской мысли» Вукола Михайловича Лаврова (1852–1912). В альбоме — записи разных лиц с 1888 по 1924 г. (А. Н. Майков, Д. Н. Мамин-Сибиряк, Я. П. Полонский, Вл. С. Соловьев, Э. Росси, Д. В. Григорович, Вл. И. Немирович-Данченко и др.).

Отражая интересы владельца альбома, возглавлявшего популярный либеральный журнал, авторы записей касались серьезных общественно-литературных и философских вопросов, подчас выражая свои мысли в программной форме. Г. П. Данилевский внес в альбом строки о роли просвещения с обыгрыванием слова «мысль» в названии журнала: Григорович высказал свое понимание любви как «высшего дара», «высшего чувства человека»; П. И. Вейнберг переписал свое стихотворение 60-х годов «Нашим врагам»; С. В. Максимов рассказал об одном эпизоде из писательского быта Тургенева, заключив свой очерк словами о «честном направлении» «Русской мысли», и т. д.

Когда альбом попал к Чехову, последняя запись в нем была сделана Г. А. Мачтетом 19 марта 1893 года. С торжественным обращением к «глубокоуважаемому и дорогому другу Вуколу Михайловичу Лаврову» Мачтет записал стихотворение:

…Я долго по темному миру блуждал,

Но ярко светил мне по тьме идеал.

И полною грудью я рвался к нему

Сквозь бурю, и грозы, и мрачную тьму…

И, бурею сбитый, я падал порой, —

Но снова из праха вставал я живой!..

И с горько рыдавшим я горько рыдал,

И с правды алкавшим я тоже алкал.

И с ближних своих возлюбившим — любил,

И правде и истине ближних учил…

И с теми, что к битве рвалися душой,

За правду бросался в отчаянный бой…

Чеховская запись с глаголами «ночевал», «проспал» после этого патетического стихотворения с «блуждал», «рыдал», «алкал» и т. д. приобретает иронический, едва ли не пародийный характер. Запись Соловьева, которую часто противопоставляют чеховской (см. ЛН, т. 68, стр. 276), была сделана позже (21 мая 1894 г.).

С 27 октября по 8 ноября 1893 г. Чехов был в Москве. В это время он числился на службе по медицинскому департаменту, которая не давала ему формального права жить в Москве, поэтому он не мог остановиться в гостинице. Он писал А. С. Суворину 11 ноября 1893 г. по приезде в Мелихово: «Никогда раньше я не чувствовал себя таким свободным. Во-первых, квартиры нет — могу жить, где угодно, во-вторых, паспорта все еще нет…»

Вид на жительство в Москве Чехов мог получить только уволившись со службы. Подробнее см. Письма, т. 5.

Стр. 32. Иванюков Иван Иванович (1844–1912) — профессор-экономист, сотрудник «Русских ведомостей» и «Русской мысли». В библиотеке Чехова сохранились три книги Иванюкова с дарственными надписями Чехову, без дат: «Падение крепостного права в России». СПб., 1882; «Основные положения теории экономической политики с Адама Смита до настоящего времени». Изд. 3-ье М., 1891; «Политическая экономия как учение о процессе развития экономических явлений». Изд. 3-ье. М., 1891 (ТМЧ: см. Чехов и его среда, стр. 346–347).

Соболевский Василий Михайлович — редактор-издатель газеты «Русские ведомости». Чехов был с ним в переписке с 1892 года.

«МОЙ БРАТ-ДОКТОР…»

Впервые — ЛН, т. 68, стр. 264.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ).

Написано на обороте записки М. П. Чеховой без даты: «Многоуважаемая Соф<ья> Павл<овна>. К великому огорчению, я не могу завтра быть в Кремле, ибо у меня еще настолько опасно болит горло, что брат-доктор не решается меня отпустить. Жму руку. М. Чехова. P. S. Кланяюсь Вашему мужу».

В автографе сестры Чехов исправил имя Соф<ья> на Жоз<ефина> (ср. упоминание «тети» Жозефины Павловны в рассказе-шутке «Сапоги всмятку» на стр. 24 настоящего тома) и свой вариант письма написал как пародию на записку М. П. Чеховой.

Датируется по почерку (конец 1880 — начало 1890-х годов) и на основании следующих фактов. М. П. Чехова с 1886 года преподавала историю и географию в частной гимназии Л. Ф. Ржевской; эту гимназию Чехов называл «молочной», так как родственники Ржевской были владельцами молочной фермы и молочных магазинов (см. Письма, т. 1, стр. 262 и 453). Л. С. Мизинова («Лидия Устахиевна») с 1889 года также служила в гимназии Ржевской учительницей и той же осенью, в октябре, познакомилась с семьей Чеховых; в марте 1894 года она уехала из России. В адресе-календаре г. Москвы имена преподавателей гимназии Ржевской начали публиковаться с 1893 года, но имени Софья Павловна среди них нет.

Таким образом, записка могла быть написана между концом 1889 и началом 1893 года.

Посещение Кремля предполагалось, очевидно, в связи с какими-либо официальными торжествами, во время которых преподаватели должны были сопровождать учащихся. Ср. упоминания подобного эпизода в письме Чехова к А. С. Киселеву от 20 октября 1888 г.: «Сейчас ждут в Москве государя. Всех студентов, гимназистов и гимназисток погнали в Кремль».

«ВАШЕ ВЫСОКОБЛАГОРОДИЕ! БУДУЧИ ПРЕСЛЕДУЕМ…»

Впервые — в тексте воспоминаний М. П. Чехова «Об А. П. Чехове» («Новое слово». Товарищеские сборники. Кн. I. М., 1907, стр. 201).

Печатается по тексту «Нового слова». В Письмах (т. 4, стр. 522) и ПССП (т. XII, стр. 347) печаталось в составе писем.

В воспоминаниях М. П. Чехова упомянут факт ранней мистификации Чехова с подобным просительным письмом: в гимназические годы он нарядился нищим, прошел в этом костюме через весь Таганрог в дом к дяде М. Е. Чехову и подал ему просительное письмо. «Дядя не узнал его и подал ему три копейки».

Комментируемая записка, как утверждает мемуарист, была написана в Мелихове для жены М. П. Чехова, Ольги Германовны: Чехов помог ей одеться «хулиганом» и вручил это письмо. Эпизод относится к 1896–1898 гг.: 22 января 1896 г. состоялась свадьба М. П. Чехова, и с тех пор молодые супруги часто приезжали в Мелихово (Дневник П. Е. Чехова — ЦГАЛИ).

<ЗАПИСЬ В АЛЬБОМЕ А. Ф. ОНЕГИНА>

Впервые — в статье А. Б. Дермана «В гостях у А. Ф. Онегина» («Огонек», 1941, № 14, стр. 15, вместе с факсимиле).

Печатается по автографу (ИРЛИ).

Онегин (наст. фамилия — Отто) Александр Федорович (1840–1925) — коллекционер, основатель Пушкинского музея в Париже. Альбом Онегина — заполненная записями разных лиц календарная книга: «Дума за думой. Памятная книга на каждый день». Изд. Т-ва М. О. Вольф. СПб., 1885.

Автограф — на стр. 30 альбома, под датой 17 января (день рождения Чехова), ниже стихотворных эпиграфов, отпечатанных в типографии, — из поэмы Лермонтова «Хаджи-Абрек» и стихотворения Н. М. Языкова «Слава богу». После даты 17 января Чехов поставил год своего рождения: «р. 1860» и сделал запись в форме пояснительной сноски ко второй строке лермонтовского двустишия:

Поверь мне, — счастье только там,

Где любят нас, где верят нам. Дата — 10 мая 1898 г. — обозначена по новому стилю (28 апреля — по старому). Теснота строк в нижней части автографа была объяснена владельцем альбома А. Б. Дерману, посетившему Онегина в 1911 г.:

«Автограф как автограф, но меня удивило, что подпись Чехова стояла не под текстом, а путалась посреди текста, перечеркивая последний. Недоумение мое разрешил хозяин книги.

Чехов явился к нему не один, а в сопровождении целой компании, в составе которой находилось несколько молодых дам и девиц. Чехов был весел, отпускал шутки, публика хохотала. Когда Онегин попросил Антона Павловича внести в альбом свой автограф, Чехов подчеркнул строку из Лермонтова, написал: „Где нас любят и где нам верят, там нам скучно“, — поставил на этом точку и подписался.

Но тут дамы и девицы почувствовали себя горько обиженными; поднялся бурный ропот, на Чехова посыпались упреки, жалобы. Тогда он взял перо, точку в конце своего автографа переправил на точку с запятой и далее приписал: „но счастливы мы там, где сами любим и где сами верим“. Так и образовался этот автограф, своеобразие которого в настоящее время, боюсь, только я один и могу объяснить».

Вернувшись в Россию, Чехов отметил в своем дневнике «много интересных знакомств» в Париже: Paul Boyer, Art Roë, Bonnier, Матвей Дрейфус, Де Роберти, Валишевский, Онегин (см. Сочинения, т. 17, стр. 226). В альбоме Онегина есть записи и этих лиц (кроме Дрейфуса).

DUBIA

АКТЕРАМ-РЕМЕСЛЕННИКАМ

Впервые — «Стрекоза», 1878, № 29, 13 июля, стр. 6. Подпись: Юный старец.

Печатается по журнальному тексту.

РАЗОЧАРОВАННЫМ

Впервые — «Стрекоза», 1878, № 37, 7 сентября, стр. 6. Подпись: Юный старец.

Печатается по журнальному тексту.

КОМУ ПЛАТИТЬ

Впервые — «Стрекоза», 1878, № 45, 2 ноября, стр. 3. Подпись: Юный старец.

Печатается по журнальному тексту.

При подготовке настоящего издания обследовались журналы, газеты, альманахи и сборники, в которых могла увидеть свет первая публикация Чехова, затерявшаяся на страницах малой прессы в конце 70-х гг. прошлого века и неизвестная нам до сих пор (см. Сочинения, т. 1, стр. 553–554).

По достоверным данным, в столичные юмористические журналы Чехов обращался уже в 1877 г. В ноябре этого года старший брат извещал его: «Анекдоты твои пойдут. Сегодня я отправлю в „Будильник“ <…> две твоих остроты <…> Остальные слабы. Присылай поболее коротеньких и острых» (Письма Ал. Чехова, стр. 47–48).

Несколько раньше в «почтовом ящике» журнала «Будильник» появилось известие, адресованное, по-видимому, Чехову: «Не будут напечатаны <…> стихотворения Крапивы» (4 марта 1877 г.). В письме к Н. А. Лейкину 4 июня 1883 г. отмечено: «Как-то мне приходилось подписываться кое-где „Крапивой“». Этот псевдоним в обследованной нами юмористической периодике 1877–1882 гг. (список см.: Сочинения, т. 1, стр. 554) обнаружился лишь один раз, в отмеченном выше отрицательном ответе «Будильника».

Известно, что в гимназии «Антон Павлович вообще предпочитал стихи прозе» (Чехов в воспоминаниях, 1954, стр. 66). М. П. Чехову запомнились два четверостишия, которые печатаются в этом томе (см. стр. 7); все другие стихотворные сочинения Чехова-гимназиста утрачены.

Альбомные и шуточные стихотворения позднейших лет сохранились в автографах (см. в этом томе стр. 8-11).

Таким образом, замечания, встречающиеся в письмах 90-х — 900-х гг.: «стихов никогда не писал» (С. П. Дягилеву, 20 декабря 1901 г., и др.), — в буквальном смысле принять невозможно. Они означают лишь, что Чехов не считал себя поэтом по призванию, не занимался стихами в серьезном, профессиональном смысле этого слова.

Не приходится сомневаться, что в гимназические годы он в полной мере отдал стихам и поэзии неизбежную юношескую дань, и вполне вероятно, что «первая безделушка в 10–15 строк», о которой говорилось в письме к Ф. Д. Батюшкову 19 января 1904 г., имела стихотворную, а не прозаическую форму (см. подробнее: М. П. Громов. Антон Чехов: первая публикация, первая книга. — «Прометей», том 2. М., 1967).

Возможная принадлежность Чехову двух стихотворений, опубликованных в «Стрекозе», основывается на подписи «Юный старец» (см. ниже).

Тема эпиграммы «Актерам-ремесленникам» для Чехова-гимназиста естественна: в 1876–1879 гг. он написал несколько пьес, играл в любительских спектаклях, усердно посещал театр (см., например, А. Л. Вишневский. Клочки воспоминаний. Л., 1929, стр. 20).

Чувство, выразившееся в миниатюре «Разочарованным», находит определенное соответствие в четверостишии «Милого Бабкина яркая звездочка», написанном в 1886 г.

Чехов воздерживался от каких бы то ни было разъяснений по поводу первой своей публикации и, по-видимому, был рад, что литературный дебют не оставил в его творческой биографии никаких следов: «О, как это хорошо, что никому не известно, когда я начал писать» (М. П. Чеховой, 15 января 1900 г.).

В 90-е годы издатели энциклопедического словаря запрашивали его о том, когда и где он выступил впервые.

«Начал заниматься литературой, — отвечал он, — в 1879 г. сначала в „Стрекозе“, „Будильнике“ и других юмористических и иллюстрированных журналах» (22 декабря 1894 г.).

Позднее, с приближением двадцатипятилетнего юбилея литературной деятельности, к Чехову обращались близкие друзья, писатели, переводчики, журналисты, стремившиеся узнать точную дату его литературного дебюта.

«Вы спрашиваете, в каком году я начал сотрудничать. Право, не помню. Кажется, в 1881», — писал он А. С. Лазареву-Грузинскому 10 февраля 1899 г.

И в дальнейшем на подобные вопросы отвечал в самой общей форме, избегая подробностей, без которых найти его первую публикацию не удавалось: «Уже на первом курсе стал печататься в еженедельных журналах и газетах, и эти занятия литературой уже в начале восьмидесятых годов приняли постоянный, профессиональный характер» (Г. И. Россолимо, 11 октября 1899 г.).

Ни в одном из ответов на запросы о литературном дебюте не указана сколько-нибудь определенная дата и зачастую одно письмо противоречит другому:

«…я начал писать в 1880 г.» (Лазареву-Грузинскому, 26 июня 1888 г.).

«…писать начал в 1879 г. в „Стрекозе“» (В. А. Тихонову, 22 февраля 1892 г.).

Петербургский юмористический еженедельник «Стрекоза» упоминается в ряде писем, начиная с самых ранних: «…там я начал свое литературное поприще» (Н. А. Лейкину, июнь 1883 г.). Это и позволяет думать, что литературный дебют Чехова состоялся между 1878 и 1880 годами именно в «Стрекозе».

В этом плане примечательны два письма. Одно из них адресовано издателю журнала «Мир божий» Батюшкову, известному литератору и филологу; в 1904 г. он особенно настойчиво интересовался датой предполагаемого юбилея.

«…первая безделушка в 10–15 строк была напечатана в марте или в апреле 1880 г. в „Стрекозе“; если быть очень снисходительным и считать началом именно эту безделушку, то и тогда мой юбилей пришлось бы праздновать не раньше, как в 1905 г.» (19 января 1904 г.).

Единственная цель этого письма заключалась, конечно, в том, чтобы не допустить никакой юбилейной парадности и шумихи, — всего, что всю жизнь было Чехову не по душе. В указанные месяцы в «Стрекозе» появилось «Письмо донского помещика…» (в окончательном варианте — «Письмо к ученому соседу»), которое по объему и характеру никак не могло сойти за «безделушку в 10–15 строк»; редактор журнала И. Василевский назвал его рассказом (см. Сочинения, т. 1, стр. 558).

А. Измайлов, первый биограф Чехова, имевший возможность консультироваться с его родными, не уловил в данном случае никаких намеков на первый дебют: «…уважение к верности исторического факта требует от биографа заявления, что „Письмо помещика“ может быть уже не первым чеховским опытом» (А. Измайлов. Чехов. Биографический набросок. М., 1916, стр. 84–85). Позднее этот взгляд формулировался конкретнее: «Есть все основания полагать, что Чехов начал печататься не позже 1878 г.» (А. Дерман. А. П. Чехов. М., 1931, стр. 47); «указание на 1878 год» принимается в новейших трудах (Г. Бердников. Чехов. М., 1974, стр. 28).

Точная дата первой публикации, возможно, названа Чеховым в письме к П. И. Куркину. Знакомство с ним относится к 1882 г., ко временам студенческой практики, проходившей в земской больнице г. Воскресенска. С тех пор и до конца жизни Чехова доктор Куркин оставался одним из ближайших его друзей. Он занимался, в частности, медицинской статистикой, составленная им карта была использована при постановке «Дяди Вани» на сцене Художественного театра (см. письмо к Куркину от 24 мая 1899 г.). 2 ноября 1899 г. Чехов писал ему: «Я получаю из Москвы письма от исполнителей „Дяди Вани“. <…> Ожидали фурора — и вдруг средний успех, и это волнует молодых артистов. Я работаю уже 21 год и знаю, что средний успех и для писателя и для артиста — самый удобный».

Так называемые «круглые» даты литературной работы Чехов упоминал в своих письмах дважды: «Работаю я недавно (5 лет)» — Лейкину, 22 января 1884 г.; «24 декабря я праздную 10-летний юбилей своей литературной деятельности. Нельзя ли получить камергера?» — А. С. Суворину, 23 октября 1889 г.

Если бы в 1899 г. Чехов упомянул «круглое» 20-летие, это не дало бы ничего нового: ссылки на 1879 г. известны по ряду других писем. Но в замечании «работаю 21 год» есть необычная определенность и точность, есть дата, которая должна была быть тем более памятной, что не являлась ни юбилейной, ни «круглой»: 2 ноября 1878 г. (письмо к Куркину помечено 2 ноября 1899 г.). Не исключая известный элемент случайности, нужно отметить характерное и, по-видимому, единственное совпадение подразумеваемой в письме даты с журнальной публикацией в «Стрекозе» юмористической сценки «Кому платить» (см. выше текстологическую справку).

Предположение об авторстве Чехова обусловлено сюжетом и содержанием сценки «Кому платить», весьма определенными именами ее персонажей и особенно псевдонимом. Для подобных «ресторанных» зарисовок, каких довольно много в юмористических журналах той поры, подбирались обычно более колоритные и, главное, не столь конкретные имена. Например, А. А. Плещеев («Скалозуб») в сходной сюжетной ситуации предпочел Пьера и Вольдемара (Ск-б. Садовые картинки. — «Стрекоза», 1881, № 25, стр. 3). «Саша» и «Коля» в сценке Юного старца — едва ли не прямой намек на старших братьев Чехова, Александра и Николая (ср. характерное в их диалоге обращение: «братец»). Комическая ситуация сценки на редкость типична для братьев. В 1878 г. оба они жили в Москве, бедствовали, зарабатывая на жизнь уроками или, при удаче, продажей картин и рисунков Николая, но и тогда уже крепко пили, «кутили», как писал в Таганрог 25 февраля 1878 г. Александр: «Эту зиму мы с Николаем порядочно покутили, побывали раза четыре в Стрельне. Я думаю, ты знаешь, что такое Стрельна? Это роскошный ресторан в глухом лесу в Петровском парке. Побывать в Стрельне — это верх кутежа» (Письма Ал. Чехова, стр. 54). В одном из писем 1886 г. Александр Павлович вспоминал: «…я помню твой первый приезд в Москву… <в 1877 г.> Помню, как мы вместе шли, кажется, по Знаменке (не знаю наверное). Я был в цилиндре и старался как можно более, будучи студентом, выиграть в твоих глазах. Для меня было по тогдашнему возрасту важно ознаменовать себя чем-нибудь перед тобою. Я рыгнул какой-то старухе прямо в лицо. Но это не произвело на тебя того впечатления, какого я ждал. Этот поступок покоробил тебя. Ты с сдержанным упреком сказал мне: „Ты все еще такой же ашара, как и был“. Я не понял тогда и принял это за похвалу» (там же, стр. 132–133).

Диалог в юмористической сценке «Кому платить» заканчивается авторской ремаркой: «Картина». Позднее Чехов использовал такую концовку в рассказе «Неудачный визит» (Сочинения, т. 1, стр. 437).

Мысль о принадлежности Чехову двух стихотворений и сценки «Кому платить» основывается прежде всего на характерно-биографическом колорите псевдонима «Юный старец».

В детстве Чехов получил суровое религиозное воспитание, Библию и церковные книги знал наизусть. М. Д. Кукушкин, учившийся в таганрогской гимназии в одну пору с ним, вспоминал: «Все <…> считали его принадлежащим к духовному званию <…> благодаря его слабости к славянским текстам, которые он часто декламировал в гимназии, и знанию многих изречений из священной истории» (см. А. Измайлов. Чехов. Биографический набросок. М., 1916, стр. 38–39). Это воспитание оставило свои следы и в характере, и в языке, и в обиходных привычках и склонностях Чехова.

Интересны своеобразные стилевые обороты в его письмах, где склонность к одиночеству и творческая сосредоточенность часто определяются как затворничество, постничество, монашество, житие: «у меня есть склонность к затворничеству» (А. С. Суворину, 19 мая 1892 г.); «Если бы в монастыри принимали не религиозных людей и если бы можно было не молиться, то я пошел бы в монахи» (А. С. Суворину, 1 декабря 1895 г.). Образ отшельника, монаха-пустынножителя, «Иова под смоковницей», старца Чехов применял к себе с гимназических лет: «А. П., будучи тогда гимназистом пятого класса, спал под кущей посаженного им дикого винограда и называл себя „Иовом под смоковницей“. Под ней же он писал тогда стихи…» (М. П. Чехов. Антон Чехов на каникулах. — Чехов в воспоминаниях, 1954, стр. 66). По-видимому, этот образ был настолько привычен, что в письмах 1875–1879 гг. старший брат называл Чехова не иначе как «отче»: «велемудрый отче», «глубокопочтенный, достопоклоняемый отче», «пресловутый отче Антоние» — как и следовало обращаться к старцам-монахам в реальном монастырском быту. Ср. подписи в письмах Чехова: «архимандрит Антоний» (А. С. Суворину, 11 июля 1891 г.); «иеромонах Антоний» (М. П. Чеховой, 9 июня 1895 г.); «…от старца Антония» (надпись на книге «Рассказы» 20 августа 1897 г.); «…слушайся старца-иеромонаха» (О. Л. Книппер, 1 марта 1901 г.).

Все эти имена: «Иов под смоковницей», «Отче Антоний», «Старец Антоний», «Юный старец» — связаны не только стилистической общностью; они отражают свойственную Чехову душевную зоркость и мудрость, которую художник К. А. Коровин отметил в нем в очень ранние годы: «Несмотря на его молодость, даже юность, в нем уже тогда чувствовался какой-то добрый дед, к которому хотелось прийти и спросить о правде, спросить о горе и поверить ему что-то самое важное, что есть у каждого глубоко на дне души» (ЛН, т. 68, стр. 550–551).

Явственный биографический колорит псевдонима «Юный старец», характерное совпадение имен в сценке «Кому платить»; сюжет сценки, столь типичной для старших братьев Чехова, что вероятно, она писана прямо с натуры; время появления этих «безделушек» и место их появления — все это дает определенную уверенность, что публикации в «Стрекозе» 1878 г. за подписью Юный старец являются первыми публикациями Чехова.

«ОДНА ИЗ „ЭТИХ ДАМ“…»

Впервые — «Будильник», 1878, № 41, 16 октября, стр. 581. Без подписи.

Печатается по журнальному тексту.

Известно, что еще в 1877 г. Чехов посылал свои юморески в московский журнал «Будильник», и некоторые из них могли быть напечатаны уже тогда без подписи или под неизвестными псевдонимами.

По содержанию и ситуации публикуемый анекдот совпадает с подписью Чехова под рисунком В. И. Порфирьева «Из театрального мира» (см. т. 3 Сочинений, стр. 455), а две последние реплики обнаруживают с чеховской юмореской почти полное словесное тождество («— Для чего же так много? Мне довольно и одной. — Ничего… Остальные раздадите знакомым…»).

Факты повторного использования молодым Чеховым тем, мотивов своих прежних произведений нередки — особенно это касается мотивов и острот мелких, «локальных» (см. предисловие к примечаниям в наст. томе). Тем вероятнее такое использование в жанре подписей, с которым у Чехова как раз в это время были большие затруднения. «…Легче найти 10 тем для рассказов, чем одну порядочную подпись, — жаловался он Н. А. Лейкину в письме от 4 ноября 1884 г. — Все темы, какие у меня накопились за все время моего литературничества, я вывалил Вам в прошлом году». Вряд ли Чехов послал бы в «Осколки» шутку, не ему принадлежащую и напечатанную к тому же ранее в известном юмористическом журнале (см. подробнее: А. Толстяков. Неизвестная юмореска Чехова? — «Вопросы литературы», 1970, № 1, стр. 251–252).

ОСКОЛОЧКИ

Впервые — «Осколки», 1882, № 51, 18 декабря (ценз. разр. 17 декабря), стр. 6. Без подписи.

Печатается по журнальному тексту.

Авторство Чехова устанавливается на основании письма Н. А. Лейкина Чехову от 31 декабря 1882 г., где Лейкин подводит гонорарный итог за 1882 г.: «Затем препровождаю Вам гонорар за помещенные Вами статьи. Вам приходится двадцать рублей 64 к. Расчет выражается в следующих цифрах:

№ 47 проза 85 стр. по 8 к. — р. 6.80

№ 48 «22 ««8 «—» 1.76

№ 51 «99 ««8 «—» 7.92

№ 52 «52 ««8 «—» 4.16

Итого рб. 20 р. 64.»

Число строк, указанное Лейкиным, точно соответствует объему известных чеховских рассказов, помещенных в № 47, 48, 52 — «Нарвался», «Неудачный визит», «Добрый знакомый», — за исключением № 51. Рассказ Чехова «Идиллия — увы и ах!», помещенный в этом номере, содержит 91 строку. Между тем Лейкин ясно указывает, что Чехову в этом номере принадлежит 99 строк, т. е. еще 8 строк прозы.

Изо всего материала номера такой объем имеют только две «мелочишки» по 4 строки каждая, из раздела «Осколочки»: «Один юноша-классик…» и «Что значит слово „аминь“?»

Все остальные материалы номера, к тому же, подписаны известными псевдонимами.

В первом своем письме Чехову Лейкин просил прислать «мелочишек для отдела „Осколочки“ (письмо от 14 ноября 1882 г. — ЦГАЛИ). Мелочи «Один юноша-классик» и «Что значит слово „аминь“?» и являются, очевидно, откликом на просьбу редактора.

«Осколочки» примыкают к другим юморескам Чехова этих лет, построенных на каламбурном обыгрывании слов и терминов («3000 иностранных слов, вошедших в употребление русского языка», «Майонез», «Несколько мыслей о душе», «Мои остроты и изречения», «К характеристике народов») и в форме ответов на вопросы («Вопросы и ответы», «Краткая анатомия человека», «Экзамен», «Идеальный экзамен» и др.).

СОСТОЯНИЕ МОСКОВСКОГО ТЕАТРАЛЬНОГО РЫНКА

Впервые — «Зритель», 1883, № 4 (ценз. разр. 12 января), стр. 8. Подпись: Пурселепетантов.

Печатается по журнальному тексту.

Возможная принадлежность Чехову юмористического театрального обзора «Состояние московского театрального рынка» обоснована Л. М. Фридкесом в статье: «Полно ли Полное собрание сочинений А. П. Чехова? (О новонайденном тексте)». — «Книга. Исследования и материалы». Сб. VIII. М., 1963, стр. 403–409.

Главным аргументом в пользу авторства Чехова Фридкес считал подпись: юмористическое словообразование, использованное в псевдониме «Пурселепетантов», — сочетание французского грамматическою оборота pour ce (для того, чтобы) с галлицизированной формой русского глагола лепетать — имеет соответствия и в речи чеховских героев («Серьезный шаг», 1886, «Дуэль», 1891), и в эпистолярном стиле Чехова (см. письмо к Н. А. Лейкину от 12 апреля 1886 г.). Употребление этого оборота Чеховым отражено также в воспоминаниях Н. В. Голубевой (см. ЛН, т. 68, стр. 571). Эта подпись, однако, для атрибуции не представляется достаточной. Странное слово «пурселепетан» встречалось в литературе не только в чеховское время, но и раньше. Ср.: «От нечего делать (Пурселепетан). Веселенький, забавненький и дешевенький юмористический альбом. Посвящает всему скучающему человечеству его благодетель». СПб., 1867, 48 стр. (сообщено М. П. Громовым). В дневнике старшей дочери Л. Н. Толстого, Татьяны Львовны, 11 февраля 1880 г. сделана запись: «Когда я рисую головки, так себе, „пурселепетан“, мне ужасно досадно, если их никто не поймет» (Т. Л. Сухотина-Толстая. Дневник. М., 1979, стр. 21).

Другие данные (их также приводит в своей атрибуции Фридкес) свидетельствуют о принадлежности обзора Чехову с большим основанием:

Обзор посвящен теме кризисного состояния московских театров. Сценический быт и жизнь актеров освещаются во многих рассказах и сценках молодого Чехова («Трагик», 1883, «О драме», 1884, «После бенефиса», 1885, «Драматург», 1886, «Актерская гибель», 1886, и др.). Еще ближе к обзору по теме заметки «Осколки московской жизни» (с упоминанием тех же театров и актеров), заметки «Фантастический театр Лентовского», «Гамлет на Пушкинской сцене», «Театр Ф. Корша».

Типичен для раннего Чехова и пародийный, бурлескный тон обзора.

Стр. 37. Малый театр ~ ждет капитальной перестройки. — В конце 1882 года газеты писали о пустующем зале Малого театра, о падении сборов и неудачных спектаклях, о планах переоборудования фойе и других помещений театра. В связи с шумным провалом комедии В. Н. Назарьева «Золотые сердца» «Русские ведомости» приводили суждение Скромного Наблюдателя (псевдоним А. П. Лукина): «Если на сцене наших казенных театров будут и впредь идти такие же пьесы и при такой же обстановке, то нет сомнения, охотников посещать наш Малый театр найдется немного» (1882, № 312, 14 ноября — обзор «Наблюдения и заметки»). 3 января 1883 г. «Московский листок» (№ 2) поместил статью «Итоги прошлогодних порядков в Малом театре» (подпись: «Это он»). В ней говорилось о кризисе, к которому театр пришел из-за неудачного выбора репертуара и нерационального распределения ролей. Для управления театром, говорилось в статье, нужна самостоятельная, вне артистов стоящая власть, которая бы только прислушивалась к мнению артистов и сама решала бы объективно судьбу театра.

Большой театр… — Световые эффекты на сцене Большого театра особенно широко использовались в сезон 1882/1883 года в жанрах «волшебного балета» («Конек-Горбунок, или Царь-девица», музыка Ц. Пуни), «фантастического балета» («Жизель, или Виллисы», музыка А.-Ш. Адана) и т. д.

Пушкинский ~ первоначальной владелице. — Пушкинский театр — неофициальное название театра в доме Малкиеля на углу Б. Гнездниковского пер. и Тверской ул., ныне ул. Горького. Был основан А. А. Бренко в 1880 году, имел сначала большой успех, но быстро потерпел финансовый крах. С 1882 г. фактически перестал существовать. В декабре 1882 — январе 1883 года в помещении этого театра шли спектакли других трупп — например, опереточной (здесь шла комическая опера Ф. Зуппе «Боккачо» — см. «Русские ведомости», 1882, № 307, 9 ноября; «Московский листок», 1882, № 355, 25 декабря и др.).

Русский театр ~ пуговица! — Русский драматический театр (театр Ф. А. Корша).

М. Т. Иванов-Козельский (1850–1898), драматический актер, часто гастролировавший в Москве, в 1882 году в театре Корша исполнял роль Гамлета в костюме с плохо пришитыми пуговицами, из-за чего возник конфликт между ним и Коршем (см. «Московский листок», 1886, № 360, 31 декабря; «Зритель», 1883, № 2, стр. 7). 10 января 1883 г. Иванов-Козельский выступил перед московской публикой в последний раз и уже в качестве «бывшего» артиста театра Корша (в главной роли трагедии «Кин, или Гений и беспутство» — см. «Московский листок», 1883, № 9, 10 января). В начале следующего сезона Чехов писал в «Осколках московской жизни» об очередном конфликте директора театра с труппой (см. Сочинения, т. 16, стр. 47–48 и 428–429).

Солодовка ~ не в раю… — Театр Парадиз (или Немецкий театр) помещался в доме Солодовникова на Петровке. Игра слов: paradis — рай (франц.) и Парадиз — фамилия директора театра. Видимо в рекламных целях дирекция Немецкого театра давала в газеты более пространные объявления о спектаклях, чем другие театры (см. «Русский курьер», 1882, №№ 322 и 324, 22 и 24 ноября и др.).

Немчиновка и Секретаревка ~ удовольствие. — Имеются в виду любительские театры — Немчинова (угол Поварской, ныне ул. Воровского, и Мерзляковского пер.) и Секретарева (ул. Кисловка). В газетах писали о выступлениях в театре Немчинова то кружка любителей «Украйна» под управлением А. Сагайдачного («Московская газета», 1883, № 2, 4 января), то нового кружка любителей драматического искусства «Почин» («Русский курьер», 1882, № 343, 13 декабря), то труппы смешанного состава — из любителей и профессионалов из провинции (там же, № 323, 23 ноября).

Скоморох ~ барышников. — Театр народных представлений «Скоморох» (в здании цирка Гинне на Воздвиженке, ныне проспект Калинина) возглавлял М. В. Лентовский. Цены на билеты были ниже обычного и репертуар, как писалось в газетах, был приспособлен к потребностям специфической публики этого театра (напр., комедия И. Е. Чернышова «Не в деньгах счастье», водевиль П. Н. Баташова «Мокрая курица»); хор песенников с русской пляской в антрактах служил все той же цели — привлечь «простой народ». Большой спрос на билеты в «Скоморох» породил барышничество, с которым бороться было невозможно, так как по существующим правилам запрещалось перепродавать билеты только в императорские театры («Русские ведомости», 1882, № 319, 21 ноября).

Немецкий клуб ~ германских университетов. — Немецкий клуб в доме Торлецкой на Софийке (ныне Пушечная ул.)

Театр Шумова в Таганке ~ упавшее искусство. — Театр Шумова находился в Дурном переулке (ныне Товарищеский пер.) вблизи Таганской площади.

Артистический кружок ~ жалование труппе… — Театр Артистического кружка, основанный в 1865 году. В ноябре 1882 года кружок начал сезон во вновь отстроенном здании (Каретный ряд, помещение нынешнего театра Эрмитаж). Как и многие московские театры этой поры, труппа кружка (режиссер В. Л. Форкатти) испытывала финансовые затруднения и в 1883 г. прекратила существование.

В «Московской газете» (1883, № 2, 4 января) была напечатана заметка «Московский Артистический кружок» (подпись: Н. Х.), в которой говорилось об острой нужде в пополнении актерского состава театра. Об исполнении 2 января 1883 г. актрисой варшавского театра Ж. А. Мазуровской роли Адриенны Лекуврер в одноименной пьесе Э. Скриба было сказано: «Несколько неправильный (польский) акцент ее, конечно, требует работы». Роль графа Морица Саксонского в этот вечер исполнял актер по фамилии Варшавский-Долин, что также дало повод обозревателю «Зрителя» говорить о «польском языке» спектаклей Артистического кружка. В статье также приводилась жалоба распорядителей кружка: «Денег нет». В практике театра бывали случаи, когда актеры, не получив жалованья, отказывались играть при собравшейся публике («Московская газета», 1883, № 10, 12 января).

Новый театр М. и Л. Л<ентов>ских. С рожью крепко!! — Новый театр М. и Л. Лентовских находился на Театральной площади. Открытие его состоялось 29 декабря 1882 г. опереткой «Красное солнышко» (см. «Московский листок», 1882, № 359, 30 декабря). Единственный театр из перечисленных, финансовые дела которого не внушали опасений (отсюда — штамп биржевого языка: «с рожью крепко»).

РАССКАЗЫ И ЮМОРЕСКИ В ЖУРНАЛЕ «МИРСКОЙ ТОЛК»

Впервые: «Библиография» — «Мирской толк», 1883, № 3, 23 января, стр. 28, без подписи; № 4, 30 января, стр. 36, подпись: Гайка № 5¾; «Корреспонденции» — № 4, стр. 34, подпись: Гайка № 0,006; «Ревнивый муж и храбрый любовник» — № 6, 13 февраля, стр. 53, подпись: Гайка № 101010101: «Мачеха» — № 7, 20 февраля, стр. 65–66, без подписи.

Печатается по тексту «Мирского толка». В части тиража в «Библиографии» вместо «Кор…ва» напечатано «Кор-сва».

1

В № 2 от 16 января 1883 г. в «Мирском толке», журнале «литературы и общественной жизни», издававшемся в Москве Н. Л. Пушкаревым, появился новый юмористический отдел, журнал в журнале «Винт» — «инструмент для привинчивания этикетов ко всем медным лбам, звенящим и блестящим в нашем отечестве» (подобные отделы были и в других журналах: «Фонарь» и «Ярославский зуб» в «Будильнике» 1876–1881 гг., «Утиха» и «Электрическая свечка» в «Развлечении» 1879–1881 гг.).

«Винт» просуществовал недолго: он печатался всего в шести номерах журнала, с № 2 по № 7, а потом был запрещен цензурой (см. т. 2 Сочинений, стр. 494–495).

До 1883 г. Чехов помещал в «Мирском толке» сравнительно крупные произведения: «Живой товар», «Цветы запоздалые» и др. В новом отделе он выступил сразу с несколькими «мелочами». В первом выпуске «Винта» («Мирской толк». 1883, № 2) были помещены «Отвергнутая любовь» и шуточная «Библиография» (см. т. 2). В предисловии от редакции среди перечня отделов, предполагаемых в «Винте», между прочим сообщалось: «7) Гайки… <…>. Во избежание какого бы то ни было скандала и для того, чтобы редакция не перепуталась в именах своих сотрудников, коих бесчисленное множество <…>, каждый из них, по порядку вступления, получает очередной номер, и потому каждая статья будет носить подпись: гайка №…».

«Отвергнутая любовь» подписана псевдонимом «Гайка № 6», «Библиография» — «Гайка № 9». В № 3 помещена еще «Библиография», без подписи, а в № 4 — опять «Библиография», подписанная псевдонимом «Гайка № 5¾». Этот псевдоним как чеховский указан в «Словаре псевдонимов» И. Ф. Масанова (т. III, М., 1958, стр. 249).

Принцип обозначения каждой книги во всех «Библиографиях» — один и тот же: после названия непременно указывается жанр сочинения — исследование, лекции, популярные лекции, новелла. Обязательно и указание на цену: «цена 1 р. 50 к.», «раздается даром», «цена пятиалтынный», «цена бесценная». Те же принципы построения «библиографической записи» находим в чеховских «Комических рекламах и объявлениях», 1882 г. (см. т. 2, стр. 122–123) и оставшихся в рукописи «Рекламах и объявлениях», написанных в начале 1883 г. (см. т. 2, стр. 486–487). В обоих пушкаревских журналах «Мирской толк» (1879–1884) и «Свет и тени» (1878–1884), а также в предшествовавшем им «Московском обозрении» (1876–1877 гг. — редактор Г. А. Хрущов-Сокольников, с № 7 1878 г. — Пушкарев) за все время их существования эти три юмористические библиографии — единственные.

Жанр «чистой» библиографии, в отличие от смеси, объявлений, энциклопедий, калейдоскопа и т. п., в юмористических журналах вообще встречается редко (гораздо более распространен другой вид «библиографического юмора» — юмористический разбор действительно существующих книг). В просмотренных с этой целью годовых комплектах юмористических журналов и юмористических отделов газет 1878–1884 гг. («Стрекоза», «Будильник», «Колокольчик», «Иллюстрированный мир», «Развлечение», «Зритель», «Осколки», «Волна», «Москва», «Новости дня», «Московская газета», «Шут») было обнаружено менее двадцати библиографий.

Казалось бы, жесткость рамок данной жанровой формы (статья о каждой книге должна была соответствовать тогдашним библиографическим принципам) настолько велика, что библиографии во всех журналах должны быть очень похожи друг на друга. Однако при единстве общих жанровых особенностей принципы построения статей в каждом случае весьма различны. Одним давлением жанра, таким образом, сходство всех трех «Библиографий» «Мирского толка» объяснить нельзя.

Имена и события, упоминаемые в известной чеховской «Библиографии», встречаются в других произведениях Чехова многократно. То же можно сказать и об атрибутируемой «Библиографии».

И. С. Аксаков (1823–1886), редактор славянофильской газеты «Русь» (1880–1885), был постоянным объектом чеховского юмора. Только в 1883 году он или его газета упоминаются у Чехова семь раз. В «Осколках московской жизни» от 1 июля 1883 г. Чехов пишет о «русском стиле», в котором «и средостение, и основы, и домострой». В обозрении от 15 июля, в связи с выходом в свет книги К. Н. Леонтьева «Наши новые христиане» и рецензии на нее В. С. Соловьева в «Руси», Чехов иронизирует над обращением «к страху и палке как к истинно русским и христианским идеалам». Именно об этом говорит и сатирическое название книги Аксакова в предполагаемой чеховской «Библиографии». Дважды в этом году писал Чехов о певце Б. Б. Корсове (1845–1920; в «Библиографии» — Г. Кор….в; инициал объясняется его настоящим именем — Готфрид Геринг) — о его наделавшей много шуму запутанной тяжбе с Закжевским. «Жаль, — заканчивал Чехов одну из этих заметок, — что в такое хорошее место, каковым должна быть опера, залезают и прививаются инстинкты опереточных кумушек» (Сочинения, т. 16, стр. 68). Не раз в ироническом контексте Чехов упоминал и об И. С. Курилове (почти всегда вспоминая при этом и его участие в известном деле растратчика Ф. И. Мельницкого) — см. «Осколки московской жизни», «Дело Рыкова и комп.» (Сочинения, т. 16).

Всего в «Винте» было 11 «гаечных» псевдонимов: 1) Смекай-ка, какая гайка; 2) Гайка № 2, 3) Гайка № 3; 4) Гайка № 6; 5) Гайка № 8; 6) Гайка № 9: 7) Гайка № 13; 8) Гайка № 5¾; 9) Гайка № 0,006; 10) Гайка № 101010101; 11) Гайка № 666.

Псевдонимы со 2-го по 7-ой однотипны. Иначе построены первый и четыре последних псевдонима: они представляют собою или дробь, или слишком большую цифру.

Псевдонимом «Смекай-ка, какая гайка» подписаны исключительно стихи. Подпись «Гайка № 666» стоит под тремя прозаическими произведениями в № 4 и № 5 и под одним стихотворением. Все эти произведения не имеют сходства со стилем Чехова. (Последний псевдоним, кроме того, иной по типу, чем три других. Цифра 666 получена не путем «игры» с шестеркой, а взята в готовом виде: это апокалиптическое «звериное» число. Ср., например, подобный псевдоним П. Д. Боборыкина: 666.)

Зато произведения, подписанные тремя остальными псевдонимами, такое сходство обнаруживают.

2

Легко заметить, что 0,006 — это вариация известного чеховского псевдонима — Гайка № 6. Вариации однажды придуманного псевдонима часты у Чехова: Антоша Чехонте — Ан. Ч. — Антоша — Анче — Ч-те-А — н.

Псевдонимом Гайка № 0,006 в разделе «Винт» в четвертом номере «Мирского толка» подписано два произведения, данных под общей шапкой: «Корреспонденции» (из Глухова, Тегерана, Сызрани, Петербурга) и «Беседа нашего собственного корреспондента с князем Мещерским».

Известно пристрастие молодого Чехова к некоторым остротам, каламбурам, именам, которые повторяются многократно и в рассказах, и в письмах. К числу часто встречающихся реалий принадлежит орден Льва и Солнца; к излюбленным у Чехова относится и каламбур с Персией и персидским порошком. И то и другое находим в корреспонденции из Тегерана.

Герой другой корреспонденции, из Сызрани — Гамлет, принц датский — также одно из наиболее часто встречающихся в ранней юмористике Чехова имен. Мотив появившегося в одном из глухих российских городов самозванца Гамлета возник еще в чеховском «Календаре „Будильника“» (1882). Совпадение с корреспонденцией из Сызрани здесь дословное: «В г. Конотопе, Черниговской губ., появится самозванец, выдающий себя за Гамлета, принца датского».

Материал для лингвистической атрибуции дает корреспонденция из Глухова, являющаяся пародией на газетные отчеты о заседаниях. В ней обнаруживаются лексические и синтаксические параллели с другими произведениями Чехова, представляющими собой разного рода стилизации («статьи», «рассуждения» и т. д.). Очевидно, что следует исключить случаи, где причина сходства — в устойчивости языковых формул самого пародируемого материала (типа «Почтенный гласный предложил»). Но в языке атрибутируемой корреспонденции есть факты, которые не могут быть возведены к шаблонам какого-либо стиля и которые по своим лексико-синтаксическим свойствам обнаруживают сходство с индивидуально-чеховскими речевыми образованиями. «Гласный, г. Смысломалов (наш Демосфен) успокоил гг. гласных, доказав, что в Глухове нет ни искусств, ни наук, а чего нет, того нельзя упразднить». Ср. в чеховском «Съезде естествоиспытателей в Филадельфии»: «Он сказал, что, не будь обезьяны, не было бы людей, а где нет людей, там нет и преступников». «Гласные постановили: науки и искусства, за неимением оных, не упразднять и на предметы сии сумм не ассигновать; изобрести что-нибудь другое для упразднения» («Корреспонденции»). — Ср. у Чехова: «Всего сего достаточно, чтобы сделать вывод: кабаков не упразднять, а относительно школ подумать» («Что лучше? Праздные рассуждения штык-юнкера Крокодилова», 1883).

В тексте «Корреспонденции» есть слово «мудросмиренный». Сложные прилагательные, образованные по этой модели, характерны для Чехова: блаженно-смиренномудрый («Задача», 1884), сладострастно-знойный («Отвергнутая любовь», 1883), высокомудр («Торжество победителя», 1883) (ср., впрочем, «смиренномудрый» у В. О. Михневича в его кн.: «Мы, вы, они, оне. Юмористические очерки и шаржи». СПб., 1879, стр. 237).

Фамилия одного из гласных «Корреспонденций» — Балбесов. В ранней юмористике Чехова много фамилий, образованных от бранных слов: Балдастов, Идиотов, Мерзавцев, Мошенников, Негодяев, Оболдеев, Паршивцев, Хамов. Фамилии подобного типа в журналах 80-х гг. встречаются крайне редко (как последовательно приведенный прием встретилось лишь у И. Мясницкого: Замухрышкин, Прохиндеев, Безрылов). Возможно, правда, что фамилия эта восходит к Балбесову из «Старой помпадурши» М. Е. Салтыкова-Щедрина. Но заимствование фамилии такого типа тоже показательно.

Оппонентом Балбесова выступает гласный г. Смысломалов. Эту сочиненную юмористическую фамилию находим в рассказе Чехова «Перед свадьбой» (1880). Случайное совпадение маловероятно.

Не противоречит утверждению об авторстве Чехова и содержание «Корреспонденций». Явственно ощутимые в них щедринские мотивы (ср., например, об «истреблении наук» и о том, что «науки вообще имеют растлевающее влияние» в «Помпадурах и помпадуршах») характерны и для сатирических зарисовок раннего Чехова. Рассуждения о вреде цивилизации, наук и просвещения он часто вкладывал в уста своих героев. «Польза, приносимая просвещением, находится под сомнением, вред же, им приносимый, очевиден» («Что лучше»). Ср. также: «В Звенигороде, Московской губ., падение наук и искусств» («Календарь „Будильника“», 1882). Само употребление церковно-славянизмов в целях создания сатирической экспрессии — одно из заметнейших качеств стиля Салтыкова-Щедрина[53], нашедшее отклик в стиле чеховской юмористики.

Под общей шапкой — «Корреспонденции» — находится еще одно самостоятельное произведение: «Беседа нашего собственного корреспондента с князем Мещерским».

Кн. В. П. Мещерский (1839–1914) и его газета-журнал «Гражданин» (изд. с 1872 г.) были постоянной мишенью чеховских шуток, всегда очень злых. Мещерский или его газета только в 1882–1884 гг. упоминаются у Чехова более десяти раз.

В том же «Мирском толке», двумя номерами ранее «Беседы», он высмеян в известной чеховской «Библиографии». В «Беседе собственного корреспондента» более 50 строк. В «Библиографии» Мещерскому уделено всего четыре. Но ход мысли в них один. И здесь и там говорится о «благонамеренных» сторонниках князя. И здесь и там речь идет о том, что князь должен сам заботиться о собственной популярности.

Об авторстве Чехова свидетельствуют и некоторые особенности языка «Беседы нашего собственного корреспондента». Характерна для Чехова синтаксическая структура (и структура сверхфразового единства) ее начала: «Я снял свою фуражку с кокардой и вошел в его кабинет. Он сидел за письменным столом» («Беседа…»). Ср. с первыми фразами рассказа Чехова «Опекун» (1883). «Я поборол свою робость и вошел в кабинет генерала Шмыгалова. Генерал сидел у стола и раскладывал пасьянс „каприз де дам“». Еще более характерно для Чехова синтаксическое строение концовки «Беседы»: «Я похвалил проект, выпил рюмку рябиновой и распрощался с князем». Предложение, точно так же организованное синтаксически — с тремя однородными сказуемыми в форме глаголов прошедшего времени совершенного вида, последнее из которых присоединено сочинительным союзом, заканчивает несколько рассказов Чехова — «Справка», «Комик», «Коллекция» и др. Обычно именно таким образом синтаксически построенное предложение завершает диалог. В «Беседе» оно тоже следует сразу же за последней диалогической репликой.

Если бы речь шла о совпадении какой-либо одной конструкции в середине текстов, то подобные наблюдения имели бы меньшую доказательную силу. Но когда совпадает тип синтаксической структуры в началах или концовках, возможность случайности сходства маловероятна. Если есть связь: данное композиционное звено произведения вызывает именно данную конструкцию, то это — определенное индивидуально-стилистическое клише. Можно говорить уже об одном из типов финалов.

3

Подпись «Гайка № 101010101», стоящая под рассказом «Ревнивый муж и храбрый любовник», помещенном в № 6 журнала, тоже играет с цифровым обозначением. Но решающим доказательством авторства Чехова является анализ поэтики рассказа.

Сравнение рассказа «Ревнивый муж…» с чеховскими рассказами проводилось следующим образом. Основные особенности поэтики «Ревнивого мужа…» были представлены в виде вопросника-сетки: 1. Фабула и сюжет. 2. Начало рассказа. 3. Характер авторской речи. 4. Речь персонажей. 5. Ситуация — форма выражения. Вопросник был предложен текстам произведений раннего Чехова. Если автором атрибутируемого рассказа является Чехов, при накладывании сетки на его произведения должны получиться совпадения по большинству пунктов.

Заглавием рассказа «Ревнивый муж и храбрый любовник» взято название переводного водевиля-шутки («Ревнивый муж и храбрый любовник». Комедия-водевиль в 1 д. Пер. с фр. Н. Сабурова. СПб., 1850. Существовал также другой перевод — Н. Куликова, см. «Каталог изданий Театральной б-ки С. Ф. Рассохина с 1 января 1875 по 1 января 1912 г.» М. (1912), стр. 150). Этот водевиль шел на сцене Таганрогского театра в гимназические годы Чехова (см.: М. Л. Семанова. Театральные впечатления Чехова-гимназиста. Приложение. Репертуар Таганрогского театра (1872–1879). — «Ученые записки Ленинградского гос. пед. ин-та им. Герцена», т. 67. Л., 1948, стр. 199; то же в кн.: «А. П. Чехов. Сб. статей и материалов». Вып. 2. Ростов н/Д, 1960, стр. 181). Использование названий из репертуара Таганрогского театра, очевидно, хорошо запомнившихся с детства, — один из постоянных приемов раннего Чехова. Такие чеховские заглавия, как «Перед свадьбой» (1880), «Рыцари без страха и упрека» (1883), «Месть женщины» (1884), «Утопленник» (1885), — это названия водевилей, оперетт, шедших в Таганрогском театре в 1872–1879 гг.

Фабула рассказа «Ревнивый муж и храбрый любовник» строится на том, что чиновник, собиравшийся выразить начальнику свое негодование, при первых же звуках его голоса вдруг стал говорить нечто совсем противоположное тому, что собирался. Это совпадает с фабулой двух произведений Чехова того же 1883 года — «Рассказ, которому трудно подобрать название» (написан в феврале — марте) и «Депутат, или повесть о том, как у Дездемонова 25 рублей пропало» (написан в мае). В обоих рассказах, как и в «Ревнивом муже», при виде начальства чиновник начинает говорить и делать не то — мало того, совершенно противоположное тому, что намеревался. Есть сходство и в способе художественной разработки этой фабулы.

Поворот в намерениях чиновника происходит сразу, автоматически. Он не мотивируется и не объясняется автором. Нарочитое отсутствие мотивировки заставляет предполагать, что она не нужна. Этим достигается впечатление полнейшей внутренней естественности для героя-чиновника именно такого поведения и невозможности какого-либо другого. Создается тип социального поведения. То же находим и в двух названных чеховских рассказах. Взятая в более широком плане эта фабула (герой, узнав об изменившейся социальной ситуации, меняет поведение) неоднократно встречается в творчестве Чехова 1882–1885 гг.: «Толстый и тонкий», «Хамелеон», «Братец», «Вверх по лестнице», «Нарвался».

Из лексико-синтаксических особенностей речи персонажей рассказа «Ревнивый муж и храбрый любовник» следует отметить прерывистый синтаксис прямой речи — с многочисленными эллипсами, присоединениями, оформленными с помощью обильных многоточий; насыщенность речи персонажа междометиями, воспроизведение фонетических особенностей речи («хоррошенькая»); включение бранных слов. Все эти особенности, создающие иллюзию живой устной речи, чрезвычайно характерны для Чехова. Есть и лексико-синтаксические параллели с чеховскими рассказами в речи повествователя — особенности употребления слов «старичок» применительно к «чину», эпитетов «превосходительный» (ср. «превосходительные галоши» в «Добром знакомом»), «дивная», «чудная», употребление разговорной формы отчества и др. Дважды встречается трехчленное сочетание однородных синтаксических единиц: один раз с тремя однородными определениями («Дрожащий ~ мести») и другой — с тремя сказуемыми («Облучков ~ забормотал»). Уже давно замечено чрезвычайное расположение Чехова к такой трехчастной синтаксической фигуре.

Кроме общих лексических и синтаксических параллелей в рассказе «Ревнивый муж…» и заведомо чеховских рассказах обнаруживается явная близость пар «ситуация — слово» (см. об этом во вступит. статье к комментарию наст. тома). 1. «Архивариус Облучков стоял у двери и подслушивал. Там, за дверью…» С подслушивания начинается рассказ Чехова «Неудача» (1886). Синтаксическое целое, включающее эту ситуацию, построено сходным образом. 2. «Говорил сам начальник, Архип Архипыч… Его слушали…» Ср. «Посреди кухни стоял дворник Филипп и читал мораль. Его слушали…» («Умный дворник»). Существенно и то, что в обоих случаях, как и в рассказе «Ревнивый муж и храбрый любовник», эти предложения начинают рассказы. Первая фраза «Ревнивого мужа» вообще очень схожа с одним из самых распространенных у Чехова видов начала. 3. Параллели находим и в концовках. «Говорил, а самому хотелось трахнуть по лоснящейся лысине!» Ср.: «Так бы он и ударил себя по этой голове!» (конец рассказа «Тряпка», 1885). 4. «— Да и девчонку видел я ~ осетра». Ср. в рассказе Чехова «Хитрец» (1883): «А какую, брат, я недавно девочку видел, какую девочку! Пальчики оближешь! Губами сто раз чмокнешь, как увидишь!» (ср. сюжетную реализацию сравнения в рассказе «Клевета», 1883) 5. «— И у этакого рыла, как Облучков, такая чудная женщина!» Ср. в подобной же ситуации в рассказе «На гвозде» (1883): «И у этого сквернавца такая хорошенькая жена!» В синтаксическом строении здесь почти полный параллелизм. 6. Явные лексико-морфологические соответствия обнаруживаются в описании ситуации «возмущение» — ср. изображение сильного волнения в рассказах «Женщина без предрассудков» и «Ушла» (1883), «Месть» (1882), «Ревнитель» (1883).

Рассказ «Мачеха» («Мирской толк», № 7) превосходит по своему художественному уровню прочие атрибутируемые произведения журнала; по стилю и «тону» он является наиболее «чеховским».

Его содержание напоминает известные рассказы «У постели больного» и «Водевиль» (1884), особенно последний. В нем, как и в «Мачехе», излагается содержание читаемого автором рассказа, причем по ходу развертывания событий приводится та же поговорка: чем дальше в лес, тем больше дров. Далее друзья делают автору водевиля такие же замечания — в каждой детали им чудится намек на что-то или на кого-то; в результате оказывается, что из водевиля нужно изъять и то, и это — то есть все. Фабулу, основанную на чтении (писании) пародийного произведения, выдержанного в стиле бульварной литературы, находим в рассказах «Заказ», «Драма». Концовка вставного романа в «Мачехе» находит прямую характеристику в чеховском рассказе того же 1883 г. «Случай из судебной практики»: «В плохих романах, оканчивающихся полным оправданием героя и аплодисментами публики».

Сходство с поэтикой чеховских рассказов усматривается и в гротескности манеры, — в частности, сравнений. В этом плане есть и прямые совпадения.

«Желто-серое, морщинистое лицо ее кисло, как раздавленный лимон». В рассказе «Двое в одном» (1883): «Лицо его точно дверью прищемлено или мокрой тряпкой побито. Оно кисло и жалко» (ср. «кислолицый старик» — «Пьяные», «с кислым лицом» — «Беглец», «лицо стало таким кислым» — «Отрава»). Желто-серое лицо встречается в «Темпераментах» (1882).

«Она беспокойно вертится, и то и дело подносит к своему острому, птичьему носу флакон». Ср.: «Возле него стояла высокая тонкая англичанка с выпуклыми рачьими глазами и большим птичьим носом» («Дочь Альбиона»).

Обнаруживаются и лексико-синтаксические параллели. «Говорил это, а самому…» Ср.: «Сказала это, а у самой…» («Приданое»). Или в рассказе начальника: «Вообрази же <…> маленькую, пухленькую…» Ср. в рассказе, представляющем также собою повествование от первого лица: «Вообразите себе маленькую, сырую…» («Приданое»). Слово «старушенция» входило в семейную лексику Чеховых (см. письмо М. П. Чехова Е. Я. Чеховой от 8 января 1900 г. — С. М. Чехов. О семье Чеховых. Ярославль, 1970, стр. 186). Часто у раннего Чехова и комическое обыгрывание грамматических или медицинских терминов (например, слова «союз», при котором краснеют барышни, или «конституция», от которого бледнеет герой («У постели больного»).

4

Необходимо рассмотреть всех других возможных претендентов на авторство «Библиографий», «Корреспонденций», рассказов «Ревнивый муж и храбрый любовник» и «Мачеха».

Сначала рассмотрим претендентов на авторство «Корреспонденций» и «Библиографий».

Прежде всего требовал решения вопрос: насколько жанры «Винта», в котором были напечатаны «Корреспонденции», характерны для юмористики «Света и теней» и «Мирского толка»? Было ли в нем что-либо новое? Могли ли постоянные сотрудники двух журналов, не привлекая авторов со стороны, выпустить семь номеров «Винта»? С целью решения этих вопросов был просмотрен юмористический отдел журналов «Мирской толк» и «Свет и тени» за все время их существования. В качестве дополнительного материала был привлечен предшествовавший им журнал «Московское обозрение», выходивший в 1876–1878 гг.

Сплошной просмотр показал, что в этих журналах были те же самые отделы и жанры, что и в «Винте»: стихотворные послания-эпиграммы, комические телеграммы, пародирующие газетные телеграфные сообщения, прошения, дневники и т. п. Только одной рубрики не было в журнале в предыдущие годы — «Корреспонденций». Но только рубрики. По стилю и содержанию почти все входящие в нее произведения не представляют ничего нового. Подобных материалов в составе постоянного фельетона, в виде хроники, откликов с мест, обозрений можно найти сколько угодно в «Мирском толке» 1879–1882 гг.

Единственные корреспонденции, не имеющие стилистических прецедентов, — это «Корреспонденции», подписанные псевдонимом Гайка № 0,006, т. е. те самые, которые по своим лексико-синтаксическим особенностям близки к языку Чехова.

Но у Чехова языковые и смысловые параллели к «Корреспонденциям» были отысканы не только в произведениях, опубликованных в «Мирском толке». Но, быть может, и прочие сотрудники писали что-либо похожее на «Библиографию», «Корреспонденцию из Глухова» или «Беседу с князем Мещерским», выступая в других журналах и газетах?

Решить этот вопрос можно было только одним способом — рассмотреть продукцию всех авторов юмористического отдела, помещенную в этих других журналах.

Однако теоретически возможным автором атрибутируемых произведений мог выступить не только сотрудник юмористического отдела, но и любою другого. Поэтому обследованию подверглись произведения всех без исключения сотрудников «Света и теней» и «Мирского толка» за все время существования этих журналов.

Все авторы «Света и теней» и «Мирского толка» — общим числом 158 — были распределены по трем спискам. В первый список вошли авторы, которые выступали в этих журналах только со стихотворными сочинениями. В этот список вошло более семидесяти имен и псевдонимов[54].

1) А. Т.; 2) Азвонников; 3) Артемьев А.; 4) Архангельский С. М.; С. М. А.; 5) Бердяев С.; 6) Бефани В.; Б-ни В.; 7) Боец; 8) В.; 9) В. Н.; 10) Виконт Элеонар; 11) Высоцкий В.; 12) Г. В.; 13) Гоф…; 14) Гиляровский В.; Гиля-й Вл.; 15) Григорий Мертворожденный; 16) Гуляев Л.; 17) Данилов А.; 18) Дебютант; 19) Дмитриев П.; 20) Е. М.; 21) Егоза (В. Д. Сушков); 22) Злой добряк; 23) И. К.[55]; 24) Иванов К. Л.; 25) Иванов С. Л.; И-в; 26) Иволгин Ф.; 27) К-ев Ал.; 28) Киевский; 29) Кичеев П. И.; Старый грешник; 30) Конек Горбунок; 31) Котельников М.; 32) Крюков А.; 33) Ксю-Ксю; 34) Л. П.; 35) Лачинов М.; Л-инов М.; Л-ъ М.; 36) Лукомский; 37) М.; 38) М. Б.; 39) М. К.; 40) М-ов; 41) М-в Н.; 42) Медведев Л. М.; Знич.; 43) Мюр В.; 44) Н. Н.; 45) Пушкарев Н. Л.; Н-в Л.; Н-в; 46) Нелюдим; 47) Немиров Г. А.; Григорий N; Сентиментальный юморист; Шаловливый поэт; 48) Нилин; 49) Осипов Юрий; 50) П. М.; 51) П-м А.; 52) П-в И.; 53) Пр-в О.; 54) Пальмин Л.; Марало Иерихонский; Мементо Мори; Трефовый король: 55) Печальная муха; 56) Плисский Н.; 57) Поминай, как звали; 58) Р. А.; 59) Р. Г.; 60) Слуцкий Александр; 61) Снежин Е.; 62) Стружкин Н. (Н. С. Куколевский); 63) Тот же; 64) Угрюмов Сер.; 65) Ф. Г.; 66) Факт; 67) Фиалкин Леонид; 68) Черный Г.; 69) Черный Н.; 70) «Шалун»; 71) Шахов-Луганский К.; 72) Шиловский К. (К. С. Лошивский); 73) Шу-Шу (А. И. Живаго); 74) Эльснер А.; 75) Язва; 76) N.

Во второй список были включены прозаики, а также литераторы, печатавшие в «Мирском толке» и «Свете и тенях» и стихи, и прозу. Сведений об их участии в других изданиях или нет или слишком мало, и об их стиле приходится судить только по произведениям, опубликованным в пушкаревских журналах. Это относится и к двум авторам списка, имеющим по отдельному изданию (Н. Молотов и А. Крымский) — эти издания представляют собою произведения больших жанров (роман и повесть).

В список-2 вошло 50 имен и псевдонимов: 1) А. К.; 2) Ан-ков Ив.; 3) Ажерес Скарес; 4) Антуан Вирц; 5) Анютин глазок; 6) Байдаров Н.; 7) Бр. Александр (Бродский А. Д.); 8) В. Б.; 9) В. Д.; 10) В. П.; 11) В…ов А.; 12) Загорянский Ив.; 13) Кл-в В.; 14) К-ский Н.; 15) Корнелий Непутный; 16) Кормилан; Кормилаич; 17) Коробкин А.; 18) Крымский А.; 19) Кудитский; 20) Ма-в; 21) М-ов; 22) Мишель Х.; 23) Мартынов Н.; 24) Молотов Н.; 25) Морозов Е.; 26) Н. К.; 27) Н. М.; 28) Недолин; 29) Недосеков А.; 30) Ней А.; 31) Несмелов; 32) Нотгафт К. П. (отдельным изданием вышел только перевод драмы «Обольстительница». М., 1887); 33) О-шев Л.; 34) П… из А…; 35) Павлов А.; 36) Панов А.; 37) Попов Иван; 38) Простосердов Илья; 39) Путята Н. А.; П-а Н.; П-а Н. А.; П-та Н. А.; Никто (отдельными изданиями выходили только публицистические и экономические сочинения — см. о нем в разд. 5); 40) Пушкарев Л.; 41) Рор; 42) С-ва А.; 43) Скромненко Ф.; 44) Старосельский Н.; 45) Третьяков; 46) Тыковлев Степа; 47) Чайковский С.; 48) Черкасов Г.; 49) Шульман Леонид; 50) Z.

В список вносились авторы и в тех случаях, когда утверждать, что они сотрудничали где-нибудь еще, нельзя с полной достоверностью. Под псевдонимом Недолин в «Журнале охоты и коннозаводства» в 70–80 гг. сотрудничал М. Маркс-Недолин. Однако утверждать положительно, что он и сотрудник журнала Пушкарева Недолин (№ 28) одно лицо, было бы неосторожно. Возможно простое совпадение псевдонимов. На основании стилистических и иных данных можно предполагать, что многие нераскрытые однократные псевдонимы принадлежат известным многолетним сотрудникам Пушкарева. Например, стихи, подписанные псевдонимом Григорий Мертворожденный (список-1, № 15), очень близки по манере Г. А. Немирову (список-1, № 47); к тому же один из его псевдонимов — Григорий Новорожденный. Но в нашу задачу не входила расшифровка псевдонимов всех сотрудников «Света и теней» и «Мирского толка» и атрибуции вещей, далеких по стилю и жанру от интересующих нас произведений. Поэтому во всех случаях нераскрытые однократные псевдонимы рассматривались как самостоятельные и включались в списки 1 и 2 под отдельным номером. Не рассматривались произведения двух прозаиков, ранее сотрудничавших в пушкаревских журналах. Это В. И. Блезе, умерший 16 декабря 1882 г., и Ал. П. Чехов, который в конце 1882 — начале 1883 года в «Мирском толке» не участвовал.

И, наконец, третий список составили авторы, печатавшие прозу и стихи в журналах Пушкарева, а также выпускавшие свои произведения отдельными изданиями и относительно которых с достаточной степенью полноты удалось установить, в каких газетах и журналах они сотрудничали. В список-3 вошло 26 авторов (даются настоящие фамилии): 1) Аврамов А. М.; 2) Бойчевский И. А.; 3) Барышев И. И.; 4) Вернер Е. А.; 5) Дубровина Е. О.; 6) Доганович-Круглова А. Н.; 7) Дмитриев Д. С.; 8) Дмитриев А. М.; 9) Злобин В.; 10) Ивин И. С.; 11) Кондратьев И. К.; 12) Круглов А. В.; 13) Купчинский И.; 14) Любовников С. А.; 15) Мацей С.; 16) Орлов Н. П.; 17) Орловский Н.; 18) Прохоров В. А.; 19) Прохорова В. Н.; 20) Рахманов Л. Г.; 21) Сбруев П. А.; 22) Степанова А. Г.; 23) Уколов С. Я.; 24) Чмырев Н. А.; 25) Харламов И. Н.; 26) Хрущов-Сокольников Г. А.

Авторы списка-1 в журналах «Свет и тени» и «Мирской толк» печатали исключительно стихи. Однако естественно было предположить, что в других изданиях они могли выступать не только с поэтическими произведениями. Поэтому была произведена проверка продукции авторов списка-1 во всех журналах, где они сотрудничали, и просмотрены отдельные издания их сочинений. Проверка показала, что большинство из них печатало в других журналах, как и у Пушкарева, только стихи. Нестихотворные произведения писало около 20-ти авторов. Но в большинстве это вещи чрезвычайно далекие от интересующих нас жанров. Это литературные и театральные обозрения (П. И. Кичеев, В. Д. Сушков, К. С. Лошивский, В. П. Бефани), работы по истории, экономике, истории религии (С. М. Архангельский, Г. А. Немиров), публицистика (В. К. Мюр), брошюры и книги по вопросам гражданского права (С. М. Архангельский), детские рассказы, рассказы о животных (Л. М. Медведев, Н. Н. Плисский), переложения библейских преданий (П. И. Кичеев), драмы, комедии (переводные и оригинальные), водевили, фарсы, феерии, интермедии, шутки (Н. Л. Пушкарев, П. И. Кичеев, К. С. Лошивский, Н. Н. Плисский, В. Д. Сушков, Л. И. Гуляев — соавтор либретто оперетки-феерии «Необычайное путешествие на Луну», шедшей в театре Лентовского и послужившей источником нескольких шуток и пародий Чехова), повести, рассказы, романы, исторические романы (М. А. Лачинов, С. Л. Иванов, В. П. Бефани, Л. М. Медведев, Н. Н. Плисский, В. А. Гиляровский, А. В. Эльснер).

Юмористические мелочи были обнаружены из авторов списка-1 у В. А. Андерсона, Г. А. Немирова, В. Д. Сушкова. Это различного рода комические афоризмы, изречения, мысли, «мыслишки», «глупости», «штрихи», мнения лиц разных профессий, вопросы и ответы, анекдоты, юмористические списки блюд, комические пословицы и т. п.

Пародии, связанные с газетными стилями, были найдены только у С. М. Архангельского. (Одна из таких юморесок-пародий Архангельского — «Обиднейшая из заграничных уток» приписывалась Чехову — см. предисловие к комм. наст. тома.) Но по стилю, отношению к пародируемому языковому материалу, а также по синтаксической структуре они очень далеки от «Корреспонденций», помещенных в «Винте».

Особенности произведений авторов списка-2 рассматривались на материале, опубликованном в журналах Пушкарева. Многие из этих лиц участвовали в журналах по нескольку лет, опубликовали там десятки произведений, и об их манере мы имеем достаточно полное представление. О других сведения скуднее; некоторые опубликовали лишь по одному произведению.

Так или иначе, но в журналах «Свет и тени» и «Мирской толк» нет произведений, близких к атрибутируемым по жанрово-стилистическим признакам, т. е. никто из авторов списка-2 не может претендовать на авторство «Корреспонденций» и «Библиографии».

Из авторов списка-3 юморески малого жанра — шутки, анекдоты, мелочи, пародии писали А. Аврамов, Е. Вернер, А. Круглов, С. Мацей, В. Прохоров, Л. Рахманов, П. Сбруев, С. Уколов. Но среди их продукции, помещенной в журналах и газетах 80-х гг., пародий на газетно-хроникерский стиль и газетное интервью, в отличие от пародий на эпистолярный и деловой стили, обнаружено не было.

Так как входящая в «Корреспонденции» пародийная «Беседа с князем Мещерским» построена по типу рассказа-сценки, то она сопоставлялась со сценками авторов списков 1–3: А. Аврамова, В. Андерсона, Д. Дмитриева, А. Дмитриева, И. Барышева, С. Любовникова, В. Прохорова, Л. Рахманова.

Таких параллелей в синтаксической структуре концовок и начал, какие были найдены в рассказах Чехова, не встретилось ни в одном сочинении какого-либо другого автора.

4

Применительно к рассказам «Ревнивый муж и храбрый любовник» и «Мачеха» авторы рассматривались по тем же трем спискам.

В списке-1 многие писали прозу, но только несколько литераторов были авторами сценок: С. М. Архангельский, В. А. Андерсон, М. А. Лачинов.

Сценки В. А. Андерсона (1849–1884)[56] представляют собой всегда какой-либо обыденный бытовой эпизод: долгие сборы жены в театр, разговор приятелей, беседа туза-ловеласа с бедной просительницей и т. п. Драматическая ситуация «Ревнивого мужа» не характерна для них. Наиболее заметная стилистическая струя его повествования — приемы и шаблоны «светской» повести (явление для жанра сценки не столь уж частое): пристрастие к описаниям обстановки, «психологизированному» портрету, морализированию и т. п. В целом авторская речь Андерсона не содержит каких-либо ярко выраженных индивидуальных примет. Лексико-синтаксических параллелей с атрибутируемым рассказом не обнаружилось.

М. А. Лачинов выступал прежде всего как поэт[57]. Его рассказы, эпигонски соединяющие, в духе поздних вещей натуральной школы, элементы сентиментализма и натурализма, как и его немногочисленные сценки, крайне далеки по форме и стилю от рассказов «Ревнивый муж и храбрый любовник» и «Мачеха».

В сценках С. М. Архангельского обращают на себя внимание начала: некоторые из них вводят читателя сразу в «середину» ситуации (хотя встречаются и более традиционные для сценки начала. См.: «Канун розыгрыша». — «Будильник». 1882, № 23. Или: «О чем распевал соловей». — «Колокольчик», 1882, № 8; «Плеваку изображать будем» — «Будильник», 1882, № 13; «Вспышка у семейного очага». — «Стрекоза», 1879, № 48). Но эта особенность — единственное, в чем наблюдается хотя бы отдаленное сходство сценок Архангельского с атрибутируемым рассказом.

Из списка-2 наиболее плодовитым и заметным — если можно этих авторов распределять по степени значимости — был Н. А. Путята (1851–1890), печатавшийся еще в «Московском обозрении» у Г. А. Хрущова-Сокольникова, а затем и в пушкаревских журналах до самого момента их закрытия (псевдонимы: П-а, Н.; П-а Н. А.; П-та Н. А.; Пу-та Н. А.; Никто и, возможно, — по стилистическим признакам — Н. П.; П.). После смерти В. И. Блезе он был редактором пушкаревской «Европейской библиотеки» и негласным редактором обоих журналов Н. Л. Пушкарева. Путята выступал с публицистическими обозрениями, статьями социально-экономического и педагогического содержания. Основным жанром его как прозаика был «набросок» — небольшой рассказ на темы смерти, одиночества, гибели надежд и т. п., выдержанный в повышенно эмоциональных и сентиментальных тонах, с романтически-трафаретной лексикой и многозначительной символикой; часто это нечто вроде стихотворений в прозе.

Другие лица, входящие в список-2, — авторы одного-двух, редко — четырех и более произведений (сценок среди них нет). В основном это рассказы эпигонского характера. В них чувствуются самые разнообразные индивидуальные влияния — от раннего Гоголя до позднего Тургенева. Основная стилистическая струя — шаблоны и поздние пережитки романтической перифрастически-возвышенной прозы с мелодраматическими сюжетными построениями. Различные по содержанию и темам — от морально-этических до откровенно натуралистических, рассказы эти обладают удивительным стилистическим однообразием.

Среди продукции многих авторов списка-3 рассказ-сценка не представлен совсем, а поэтика рассказов и повестей чрезвычайно далека от поэтики «Мачехи» и «Ревнивого мужа». Многие из них выступали вообще в совершенно других жанрах.

Таковы А. Н. Доганович-Круглова, писавшая в основном для детского чтения (по ее собственным данным — свыше 30 отдельных изданий — ЦГАЛИ, ф. 1337, ед. хр. 50); И. А. Бойчевский и В. Злобин, более известные как поэты; И. С. Ивин (Кассиров), выступающий прежде всего с переложениями сказок, былин, житий святых (более 50 отд. изданий); В. Н. Прохорова (чаще всего печаталась под своей девичьей фамилией — Карпинская, около 25 отд. изд.); П. А. Сбруев (ум. в 1910), драматург, автор многочисленных юмористических обозрений в «Будильнике», «Московском листке» и «Новостях дня»; переводчица и публицистка А. Г. Степанова-Бородина (1845–1914); И. Н. Харламов (1854–1887), историк и публицист; Н. А. Чмырев (1852–1886), автор в основном исторических романов; С. Мацей, автор различного рода юмористических мелочей. Продукция некоторых из этих авторов чрезвычайно велика. Так, И. К. Кондратьев (ум. в 1904 г.) опубликовал около 120 одних лишь стихотворений и стихотворных переводов из Гете, Т. Мура, Байрона, Ленау, А. Мейснера, Э. По, Гюго и мн. др. — только в «Мирском толке» и «Свете и тенях» 1879–1884 гг. Но он сотрудничал, кроме того, на протяжении двух десятков лет под 34-мя псевдонимами в «Развлечении», «Волне», «Русском сатирическом листке», «Новостях дня», писал еще и «песни, думы, былины, народные сказания», поэмы, драмы («сельские,» исторические, «драмы-былины»), шутки, водевили, интенсивно работал в жанре исторического романа («особой известностью пользовался его роман «Салтычиха»[58]), исторической «были» (из жизни гуннов, древних славян, из эпохи «кровавых драм и великих смятений» и т. п.), писал книги для начального чтения, составлял детские игры, исторические описания достопримечательностей Москвы, переложения русских народных сказок, былин, биографии выдающихся людей и проч. Более 40 отдельных изданий насчитывается у Е. О. Дубровиной (1845–1913; даты по данным неопубликованного некролога, написанного П. Быковым, — ГПБ, Арх. П. В. и В. И. Быковых, ед. хр. 28) — повести, романы, исторические романы; около 30 — у Г. А. Хрущова-Сокольникова (1845–1890), бывшего редактора и активного сотрудника журналов Н. Пушкарева. В стиле этих литераторов, как и в стиле авторов предыдущих двух списков (некоторые из них были активными поставщиками лубочной литературы Никольского рынка), обнаруживается тот же мелодраматизм в изображении чувств, пережитки сентиментально-романтических канонов, эпигонское соединение элементов натурализма и сентиментализма. Все это не имеет ничего общего с поэтикой атрибутируемых произведений.

5

«Ревнивый муж» и «Мачеха» — рассказы-сценки, стоящие на высоком профессиональном уровне. Поэтому более подробно следует рассмотреть тех литераторов списка-3, в творчестве которых представлен жанр сценки.

1) Аврамов А. М. (псевдоним — А. М. Студин). Несколько его драматических произведений было издано С. Ф. Рассохиным и Е. Н. Рассохиной в 1882–1888 гг. Но из прозы удалось обнаружить только одно отдельное издание сборника его «миниатюр» (А. М. Студин. Миниатюры. Рассказы для публичного исполнения на сцене. Литогр. С. Ф. Рассохина. М., дозв. ценз. 17 июля 1892 г.). «Миниатюры» представляют собой обычно бесфабульные сценки от 30 до 60 строк, почти без авторского повествования. Главный прием — утрированная речь героев.

2) Бойчевский И. А. (1860—?). В журналах «Мирской толк» и «Свет и тени» начиная с 1881 г. печатал стихотворения (иногда — под псевдонимом И. Бой-кий). Автор «Курса теории словесности» (М., 1886). Отдельным изданием вышли поэмы «Наташа» (М., Тип. Пушкарева, 1883), поэма в стихах «Юмористическая Энеида» (СПб., 1896) и сборник стихотворений «На распутье» (1885). В Источниках словаря Венгерова упоминается только как поэт. Единственное найденное прозаическое произведение — рассказ «Изот» («Мирской толк», 1883, № 41). Возможно, оно вообще единственное у Бойчевского — по крайней мере, до 1885 года: к сборнику его стихотворений приложен именно этот рассказ («На распутье». Собр. стихотв. И. А. Бойчевского с приложением рассказа «Изот». Смоленск, тип. А. И. Елишева и Ко, 1885). По стилю рассказ очень далек от атрибутируемых произведений.

3) Барышев И. И. (1854–1911). В словаре Масанова зарегистрировано 26 его псевдонимов. Участвовал, начиная с 1876 г., в «Стрекозе», «Развлечении», «Будильнике», «Московском листке», «Новостях дня» и мн. др. Под своим именем и связанными с ним псевдонимами и криптонимами перестал печататься с конца 70 — начала 80-х гг. Известность получил под псевдонимом И. Мясницкий. Писал повести, рассказы, романы, драмы (его драматические сочинения вышли в 1897–1904 гг. в 2-х томах), большие юмористические повести.

Более всего И. Мясницкий — «московский Лейкин» — был популярен как автор коротких юмористических рассказов-сценок. Они многократно выходили отдельными сборниками. Герои подавляющего большинства сценок Мясницкого — купцы. Чаще всего это «купец средней руки» — шаблонная социально-психологическая маска, не требовавшая добавочных разъяснений. Мелкий чиновник в качестве главного героя в обследованных произведениях не встретился. Рассказов, подобных атрибутируемым по социально-сатирической заостренности, у И. Мясницкого нет.

Для языка его сценок характерно открытое включение чужого слова в авторский текст. Оно не составляет с ним единый повествовательный сплав, а лишь цитируется (берется в кавычки). В рассказе же «Ревнивый муж» чужое слово («персоны», «превосходительной») никак не отмечается в авторском повествовании. Такое отношение к слову весьма показательно именно для Чехова. Усматривается только одна частная языковая параллель между атрибутируемыми рассказами и сценками Мясницкого — в разговорной форме отчеств в авторской речи: Пантелей Еремеич, Федор Иваныч, Иван Самсоныч.

4) Вернер Е. А. (ум. в 1890-х гг.). Печатался в газетах и журналах «Волна» (1884 г.), «Развлечение», «Колокольчик», «Москва» (1882 г.), «Будильник», «Зритель», «Россия», «Новости дня», «Осколки», (1883 г.), «Московская газета», «Московский листок» (1882-84 гг.). Совместно с братом Михаилом издавал в 1885-91 гг. «Вокруг света» в 1886-91 гг. — «Сверчок», в 1887-88 г. — «Друг детей», где выступал и в качестве автора. Писал стихотворения, очерки, юмористические обозрения, повести. Рассказы-сценки «чистого» типа обнаружены только в совместном сборнике братьев Вернеров «Веселые рассказы», изданном под псевдонимом М. Е. В. (М., 1887), где авторство Е. Вернера установить затруднительно. Рассказ среди его продукции представлен широко. 6 августа 1883 г. Чехов писал о нем Н. А. Лейкину: «Рекомендую <…> Евгения Вернера, молодого и маленького поэта и прозаика. Стихи его мне не особенно нравятся, но зато рассказики бывают весьма не плохие. Изредка, впрочем… Природу любит расписывать, но это со временем пройдет». Герои его более разнообразны, чем у И. Мясницкого, — это и крупные чиновники, и интеллигенция, студенчество, средние слои. Ближе всего к поэтике «Ревнивого мужа» в рассказах Е. Вернера — прямая речь, построенная более свободно, чем у И. Мясницкого, Д. Дмитриева и других авторов. («Сижу я… кхе… кхе… и слышу какой-то шум… „Это мыши шумят“, — думаю… у нас их пропасть развелась». — «Проказы мышей». — «Новости дня», 1883, № 4, 4 июля). Но авторская речь носит совершенно иной характер, особенно в описании чувств («как раненая птица», «глухие рыдания» и т. п.).

5) Дмитриев Д. С. (1848–1905) (1915?). Начал свою литературную деятельность в 1878 году. Печатался в «Развлечении», «Московской газете», «Русской газете», «Рабочей газете», «Московской иллюстрированной газете», «Русском сатирическом листке» и других изданиях 1880-90-х гг. и 1900-х гг. В статьях о нем в периодической печати (см., например: А. Басаргин. Народно-патриотический повествователь. — «Московские ведомости». 1899, № 208), в словаре Венгерова характеризуется как «писатель водевилей и автор исторических романов». Действительно, среди более 60 отдельных изданий его произведений около 15 занимают комедии-шутки, «драматические этюды», драмы исторические и «из народной жизни», сценические переделки с польского, итальянского. Остальное — это исторические рассказы и повести, исторические романы «из эпохи», как обычно указывается в подзаголовке, Ивана Грозного, Алексея Михайловича, Петра I, Павла I, из истории раскола (всего более 50). В «Мирском толке» Д. С. Дмитриев не участвовал, но в «Свете и тенях» в 1880-81 гг. выступал с рассказами, в которых находим обычную для новеллы малой прессы смесь сентиментальных и романтических штампов. В некоторых — правда, немногочисленных — сценках Д. Дмитриева повествование не однолинейно, есть маска повествователя, не сливающегося с автором. Это выделяет сценки Д. Дмитриева из ряда произведений его соседей по списку и сближает их по типу повествования с «Ревнивым мужем», где явно ощущается второй «план» — отличный от плана повествователя, надевшего маску балагура-рассказчика («побледнел бы сам черт!», «трахнуть по лоснящейся лысине!»). Но, в отличие от «Ревнивого мужа», маска рассказчика в тех редких сценках Д. Дмитриева, где она есть, не выдерживается до конца — повествование становится одноплановым, дистанция между автором и повествователем исчезает. Содержание рассказа исчерпывается оценкой повествователя.

Отношение к чужому слову в авторской речи большинства сценок Д. Дмитриева также не выходит за рамки традиции этого жанра — стилистическая чужеродность слова всегда подчеркивается (впрочем, здесь он пошел, пожалуй, дальше всех, заключая в кавычки слова даже внутри прямой речи: «И от чего эвто самое? От своих „глупостев“». («Свет и тени», 1881, № 2).

6) Дмитриев А. М. (ум. в 1886 г.). Печатался в «Москве», «Зрителе», «Будильнике», «Современных известиях», «Московском листке». Наиболее известный его псевдоним — Барон И. Галкин, под которым он выступал в «Русской сцене», «Московской газете», «Русской газете», «Московском листке», «Новостях дня» и других газетах и журналах, а также выпуская свои произведения отдельными изданиями. Писал драмы, повести, рассказы, очерки. Коротких рассказов, по жанру приближающихся к сценке, среди продукции А. Дмитриева немного. Ни сюжетно-фабульных, ни стилистических параллелей с рассказами «Мачеха» и «Ревнивый муж и храбрый любовник» обнаружено не было.

7) Круглов А. В. (1853–1915). Печатался под настоящей фамилией и почти сорока псевдонимами в «Стрекозе», «Шуте», «Колокольчике», «Наблюдателе», «Русской речи», «Деле», «Вестнике Европы», «Историческом вестнике», «Московской газете», «Русских ведомостях», «Биржевых ведомостях», «Петербургском листке», «Новостях дня», «Современных известиях», в нескольких детских журналах. Выступал очень активно как поэт. Выпустил более тридцати книжек для детей. Написал несколько биографических очерков о русских писателях. В периодических изданиях публиковал рассказы, повести, публицистические статьи, постоянные литературные и общие обозрения, путевые очерки, корреспонденции (серьезные), печатал анекдоты, мелочи. Стиль повестей и рассказов Круглова, как и многих других авторов обоих списков, носит в себе те же черты эпигонской романтической «эмоциональной» прозы. Короткие рассказы и «новеллы» Круглова, приближающиеся по типу к рассказу-сценке, отличаясь от его повестей и других рассказов большей простотой авторской речи, не обнаруживают, однако, сходства с атрибутируемыми рассказами. В одном из рассказов встретился редкий случай ситуации, сходной с ситуацией «Ревнивого мужа и храброго любовника» — герой подслушивает, что делается в комнате, «вход в которую ему строжайше запрещен» («В ожидании результатов». — «Новости дня», 1883, № 57, 26 августа). Если бы Круглов имел какое-то отношение к атрибутируемому рассказу, сходство ситуации должно было бы дать хотя бы минимальные языковые совпадения (в рассказах Чехова они существенны). Но в рассказе Круглова ни в порядке следования смысловых единиц, ни в синтаксисе не обнаруживается никаких параллелей с «Ревнивым мужем».

8) Любовников С. А. (ум. в 1898 г.). В качестве художника сотрудничал в «Искре» (1860-е гг.), «Развлечении» (1880-е гг.). В большинстве случаев является и автором текста к собственным рисункам. Под собственной фамилией и псевдонимами выступал с рассказами и сценками в «Искре», «Будильнике», «Развлечении», «Русской газете». Всего удалось найти 12 сценок Любовникова. В большинстве случаев они бесфабульны и состоят из ряда «картин»: реплик или диалогов лиц, связанных случайным образом — на ярмарке, на реке во время ледохода, на выставке. Начала традиционны («Август месяц; 12 часов дня, жара страшная»), равно как и речь персонажей («карахтер», «в настоящем разе»); лексико-синтаксического сходства с атрибутируемыми рассказами нет.

9) Прохоров В. А. (ум. в 1897 г.). Под различными псевдонимами печатался в «Развлечении», «Будильнике», «Москве», «Волне», «Вестнике Европы», «Новостях дня», «Русском сатирическом листке». Писал повести, романы. Его роман «Отцеубийца» в 1884–1885 гг. печатался в «Новостях дня» вперемежку с чеховской «Драмой на охоте». Выступал Прохоров и с юмористическими мелочами: правилами, «публичными лекциями», юмористической географией, «краткими и поучительными повестями»; вел «ежедневные беседы с читателями по поводу текущей российской действительности», обозрения, заметки и т. п. «Покойный беллетрист, — писал о нем современник, — не отличался ни силою таланта, ни умением выбирать темы <…> Шаблонный писатель не хуже и не лучше других московских кустарей <…>, печатающихся в нашей маленькой прессе» («Новое время», 1897, № 7753, 27 сентября). Рассказ-сценка в его чистом жанровом виде для Прохорова малохарактерен. Среди его произведений, приближающихся к этому жанру, преобладают бесфабульные рассказы типа «картинок с натуры» — разговор в толпе, в театре. Гораздо более характерен для Прохорова «набросок», «эскиз» — рассказ с психологическим уклоном. В «Свете и тенях» и «Мирском толке» было опубликовано семь таких рассказов. Социальная принадлежность героя в них обычно не обозначается. Архивариус Облучков явно выпадал бы из ряда героев Прохорова. Очень показательна для подобных рассказов моралистическая концовка.

10) Рахманов Л. Г. Печатался в «Шуте», «Стрекозе», «Осколках», «Будильнике» (в последнем особенно интенсивно в начале 1880-х гг.). Публиковал рассказы, стихотворения, пародии, юмористические лекции, задачи, вопросы, анекдоты и прочие юмористические мелочи. Сценки Рахманова в большинстве случаев представляют собой несколько не связанных между собой эпизодов, разговоров в трактире, кабаке, волостном правлении, на кладбище, во дворе, на музыкальном вечере, в маскараде и т. п. Часты сценки с минимальной авторской речью (одна-две фразы) или вообще без нее. Речь купцов, мужиков выдержана в традициях жанра («— Кузька ефто, али не Кузька?» — «Игде?» — «А вот через юлицу переходит». — «Шут», 1883, № 20). Речь персонажей других сословий лишена каких-либо особых примет. Слово героя, как и у других авторов сценок, охотно включается в виде цитат в авторскую речь.

11) Уколов С. Я. (1864–1897). Был главным образом сотрудником «Петербургского листка». Более всего был известен как драматург-либреттист. Его оперетты-фарсы, драматические обозрения, шутки выходили многократно отдельными изданиями. Писал фельетоны, разного рода юмористические мелочи (юмористическое гражданское право, юмористические словари и т. д.), анекдоты. Его сценки представляют собой обычно уже не прозаические, а драматические произведения: авторская речь в них отсутствует. Четыре прозаических рассказа-сценки с автором-повествователем, которые удалось найти, не обнаруживают никаких параллелей с атрибутируемыми рассказами.

Итак, среди сотрудников журналов «Свет и тени» и «Мирской толк», кроме Чехова, нельзя назвать автора, который бы мог написать рассказы «Ревнивый муж и храбрый любовник» и «Мачеха».

Теоретически существует возможность, что рассказ написал какой-то автор, выступивший только единожды и не сотрудничавший ни до ни после у Пушкарева и потому не подвергавшийся рассмотрению. Поэтому, кроме сплошного анализа продукции участников «Мирского толка» и «Света и теней», была проведена контрольная проверка произведений некоторых наиболее известных авторов сценок, активно работавших в начале 1880-х гг. В контрольный список вошло 16 авторов: В. Н. Акинфиев, В. Н. Андреев-Бурлак, В. В. Билибин (И. Грэк), М. Н. Былов, И. А. Вашков, А. М. Герсон, Ф. В. Кугушев, Н. А. Лейкин, В. О. Михневич, А. Морозов, А. Я. Немеровский, А. М. Пазухин, А. А. Плещеев, А. П. Подуров, В. А. Прокофьев, Д. Д. Тогольский, А. В. Ястребский. Совпадений с рассказами «Ревнивый муж и храбрый любовник» и «Мачеха», кроме мелких частностей, не встретилось.

По своим художественным достоинствам оба рассказа превосходят сценки известных писателей-юмористов: Лейкина, Билибина, Мясницкого. Трудно представить, что его автором был какой-то безвестный юморист, раз появившийся и затем исчезнувший бесследно.

6

Картина сотрудничества А. П. Чехова в журналах Н. Л. Пушкарева рисуется следующим образом.

Началось оно в июне 1882 г., когда в № 22 «Света и теней» был помещен рассказ Чехова «Сельские эскулапы». В июне — августе были напечатаны «Скверная история» («Свет и тени», № 23–24), «Он и она» («Мирской толк», № 26), «Живой товар» («Мирской толк», № 28–31). Особенно активно Чехов стал выступать в «Мирском толке» к концу 1882 г. 11 ноября закончилось печатание «Цветов запоздалых», 16 декабря был опубликован рассказ «Два скандала» (№ 46), 20 декабря — «Барон» (№ 47), 31 декабря — «Месть» (№ 50). С ноября 1882 г. журналы Пушкарева начинают упоминаться в письмах Чехова.

Весной 1882 г. в «Свете и тенях» начал сотрудничать Николай Чехов (см. комментарий[*] к подписи под рисунком «До нового пожара» в наст. томе), а в сентябре 1882 г. в «Мирском толке» с рассказом выступил Александр Чехов (Агафопод Единицын. Редька. — № 34, 18 сентября).

Видимо, в середине 1882 г. у Чеховых возникают и личные взаимоотношения с Н. Л. Пушкаревым и его братом Л. Л. Пушкаревым (и даже родственные: А. А. Ипатьева, гражданская жена Н. П. Чехова, была свояченицей Н. Л. Пушкарева). Сохранилось письмо Л. Пушкарева к Чехову, написанное 23 июля 1882 г.: «Милейший Антон Павлович! Посылаю полный комплект журналов, и если бы Вы не прислали брата, то долго пришлось бы ждать <…>. Скоро ли в Москву приедете? Николаю Павловичу, мамаше и папаше мой поклон передайте. Уважающий Вас Л. Пушк<арев>» (ЦГАЛИ). Завязываются у Чехова личные взаимоотношения и с Н. А. Путятой, негласным редактором пушкаревских журналов. «Новый редактор „Европейской биолиотеки“ Путята сказал, что все присылаемое и присланное будет напечатано», — сообщает Чехов старшему брату 25 декабря 1882 г. Далее в этом письме находится сообщение о положении Чехова в редакции «Мирского толка»: «Если хочешь писать в „Мирской толк“, то пиши на мое имя. Это важно. Вообще помни, что присланное на мое имя имеет более шансов напечататься, чем присланное прямо в редакцию. Кумовство важный двигатель, а я кум». Но Ал. П. Чехов, очевидно, пользовался посредничеством Чехова и ранее. «Попроси Христа ради Антошу, — писал он М. П. Чеховой из Таганрога 1 января 1883 г., — узнать, какая участь постигла перевод „Незнакомца“, посланный через него в „Свет и тени“?» (ГБЛ).

Любопытно письмо Чехову А. Бродского, одного из петербургских сотрудников «Света и теней», также указывающее на близкое отношение Чехова к членам редакции пушкаревских журналов: «Хочу знать: 1) Как идет журнал „Свет и тени“? Что дала редакции новая подписка? 2) Почему Анна Александровна задерживает мой гонорар? <…>. 3) По чьей инициативе сменил меня новый „Литературный обозреватель“ и почему мне ни разу даже не намекнули, что моими „заметками“ недовольны? <…> Не можете ли Вы сказать, как скоро ждет меня полная отставка в журнале „Свет и тени“?» (23 февраля 1883 г. — ГБЛ). Еще раньше с аналогичной просьбой обращался к Чехову петербургский литератор Петр Майер: «Сходите к Пушкареву <…> и попросите его возвратить мои работы, посланные в редакцию журнала „Свет и тени“ уже давно» (31 декабря 1882 г. — ГБЛ). Не менее интересны с этой точки зрения и слова Чехова в письме Лейкину между 31 июля и 3 августа 1888 г.: «Написал я рецензийку на Ваших „Карасей и щук“. Сунулся с ней — и оказывается, что о Вашей книге уже везде говорилось. Был на днях у Пушкарева на даче и просил места в „Мирском толке“ (подписчиков много — около 2500–3000) и покаялся, что попросил… Было бы мне без спроса взять и напечатать». В приписке к письму Ал. П. Чехову от 25 декабря Чехов сообщал: «Новый год встречали у Пушкарева».

Видимо в декабре — начале января и был решен вопрос об участии Чехова во вновь организуемом юмористическом отделе. То, что Чехов в 1883 году должен был участвовать в первую очередь в «Винте», подтверждается еще одним обстоятельством.

«Винт» последний раз явился в № 7. В № 8 был опубликовав рассказ Чехова «Патриот своего отечества» (подпись Ч. Б. С.). Этот рассказ был напечатан в номере, где уже не было «Винта», ибо «Винт» прекратился совершенно неожиданно — его запретила цензура (см. Сочинения, т. 2, стр. 494–495).

Номер 7-й «Мирского толка», еще с отделом «Винт», вышел 20 февраля; № 8, уже без «Винта» (хотя с обычными для «Винта» материалами), — 27 февраля. О запрещении отдела Пушкареву сообщили 23 февраля (протоколы заседаний Моск. ценз. комитета. Центральный гос. архив г. Москвы, ф. 31, оп. 3, ед. хр. 2174, л. 40. Ср. то же в архиве Гл. упр. по делам печати. Центральный гос. историч. архив в Ленинграде, ф. 776, оп. 5, ед. хр. 75, л. 145). Таким образом, юмористический материал, появившийся в № 8 «Мирского толка», был подготовлен для «Винта» еще до 23 февраля, но теперь редакция вынуждена была дать его без всякой рубрики.

После запрещения отдела Чехов перестал сотрудничать в «Мирском толке». Только в конце, в № 40 он поместил рассказ «В море» (кстати, опять вызвавший цензурные нападки на журнал).

Прекращение постоянного сотрудничества Чехова в журнале вместе с прекращением «Винта» вряд ли можно счесть случайным совпадением. Очевидно, у Чехова существовала договоренность с редакцией об участии именно в новом сатирическом отделе.

Стр. 38. …лекция бывшего профессора Чи….на… — О Б. Н. Чичерине см. Сочинения, т. 16, стр. 426, 431–432.

Интрига, кулисы и сцена… — Обыгрывается название постоянных театральных рубрик в тогдашних журналах («Сцена и кулисы» — в «Будильнике», «Кулисы и сцена» — в «Стрекозе»). О Б. Б. Корсове см. стр. 245.

…об изгнании из Петербурга. — Свою артистическую карьеру Корсов начинал в Петербурге, в 1880 г. переехал в Москву; с 1882 г. — артист Большого театра.

…бердического префекта. — Намек на пожар цирка в Бердичеве 1 января 1883 г. 12 января Чехов послал Лейкину подпись к рисунку на эту тему (см. Сочинения, т. 3, стр. 600, а также наст. том, стр. 263).

Стр. 39. Из редакции газеты «Эхо» ~ найдено украденное. — Ежедневная общественно-политическая и литературная петербургская газета (1882–1885), в широких масштабах перепечатывала материалы других газет.

Стр. 43. Ренан Эрнест Жозеф (1823–1892) — французский историк религии, филолог и философ. Его труды («Жизнь Иисуса» и др.) воспронимались в России как резко противоречащие христианской догме.

Лассаль Фердинанд (1825–1864) — немецкий публицист и философ-социалист.

«Московский телеграф» — журнал, издаваемый в 1825–1834 гг. Н. А. Полевым.

<ДО НОВОГО ПОЖАРА>

Впервые — «Свет и тени», 1883, № 7, 20 (ценз. разр. 16) февраля.)

Печатается по журнальному тексту.

Подпись к рисунку воспроизводит реальный эпизод, участниками которого были Н. А. Лейкин и сам Чехов.

12 января 1883 г. Чехов послал Лейкину тему о пожаре цирка в Бердичеве. По разным причинам исполнение рисунка задержалось. «А теперь уже, — писал Лейкин Чехову 3 февраля, — рисовать на эту тему поздно» (пожар случился 1 января). Однако 8 февраля Лейкин сообщал, что все же собирается заказать художнику В. И. Порфирьеву рисунок на эту тему: «Но не знаю, не поздно ли будет помещать рисунок о пожаре цирка в Бердичеве. Впрочем, я полагаю, рисунок может долежать до нового пожара, и не залежится» (см. наш комментарий — Сочинения, т. 3, стр. 600).

В темах для подписей Чехов испытывал всегда большие затруднения (см. об этом Сочинения, т. 3, стр. 539–540); кажется правдоподобным, что он решил литературно использовать только что возникшую выразительную ситуацию.

Подпись появилась во время наиболее активного сотрудничества Чехова в журналах Н. Л. Пушкарева «Мирской толк» и «Свет и тени» и тесных личных связей с самим издателем (см. раздел 6[*] комментария к рассказам и юморескам в журнале «Мирской толк» в наст. томе).

Автор рисунка не указан, но им, несомненно, является Н. П. Чехов. В «Свете и тенях» он начал сотрудничать с № 18 от 18 (ценз. разр. 14) мая и в 1882–1883 гг. выполнил в журнале десятки рисунков (в 1883 г. журнал выходил с его виньеткой на обложке). Сначала это были более обычные для него многофигурные группы, но с ноября 1882 г. он в основном переключается на традиционный жанр юмористических и иллюстрированных журналов — рисунок с подписью; в «Свете и тенях» такие рисунки делались в цвете и занимали обложку или целую страницу большого формата. С № 40 (1 ноября) и до конца года Н. П. Чехов не пропустил ни одного номера, рисуя на первой или последней страницах обложки, а часто и на обеих. То же было и в 1883 г. — если больше «живописные обозрения» он публикует лишь время от времени, то, например, с № 1, 8 (ценз. разр. 7) января и до № 14, 9 (ценз. разр. 4) апреля он в каждом номере выступает в жанре «иллюминованного красками» рисунка с текстом. Большинство этих рисунков художником подписаны, но и неподписанные, несмотря на то, что по стилю отличаются от его заставок и гораздо более талантливых многофигурных композиций с их очень характерной линией, легко отличимы от работ прочих рисовальщиков пушкаревских журналов — Н. Богданова, А. Виноградова, С. Любовникова, Л. Пастернака, В. Федорова и др. Рисунок с предполагаемой чеховской подписью выполнен в той же манере, что и десятки других аналогичных по жанру работ Н. П. Чехова в этом журнале.

Случаи, когда Н. П. Чехов иллюстрировал произведения Чехова, а тот делал подписи под рисунками брата, известны. Особенно интенсивным такое сотрудничество было в начале 1883 г.: иллюстрации к «Кривому зеркалу» («Зритель», № 2, ценз. разр. 5 января), совместные работы «Калиостро, великий чародей, в Вене…» (там же, № 3, ценз. разр. 8 января), «Женевьева Брабантская» (там же, № 10, ценз. разр. 6 февр.).

В это время Н. П. Чехов жил в квартире Чеховых, что облегчало совместную работу. Один из таких эпизодов запечатлен на известной фотографии этого времени — ГЛМ; ее использовал Н. П. Чехов в своем обложечном рисунке в № 48 «Света и теней» (24 декабря 1882 г.). Очевидно, случаев соавторства было гораздо больше, чем нам известно в настоящее время.

Аргументом в пользу авторства Чехова является графическое оформление в тексте многоточия в виде двух точек (..) — устойчивая пунктуационная особенность Чехова этого времени; обычно журнал придерживался традиционного обозначения многоточия.

МОЯ СЕМЬЯ

Впервые — «Зритель», 1883, № 19 (ценз. разр. 14 марта). Подпись (в оглавлении): С. Б. Ч.

Печатается по журнальному тексту.

Внимание на это произведение обратил еще С. Д. Балухатый (письмо к И. Ф. Масанову 1929 г. — ЦГАЛИ, ф. 317, оп. 1, ед. хр. 53). Позже предположение о принадлежности Чехову высказано Б. Д. Челышевым (см. ЛН, т. 68, стр. 124–128). Подпись под юмореской можно прочесть как однажды употребленный Чеховым криптоним Ч. Б. С. (т. е. «Человек без селезенки» — см. Сочинения, т. 2, стр. 494; ср.: Ч. без с. — т. 2, стр. 490). написанный в обратном порядке.

Содержание и поэтика юморески подтверждают авторство Чехова. «Списочные» характеристики героев, данных в связи с рисунками, находим в рассказе «Свадебный сезон» (1881); ср. также «Сапоги всмятку» (в наст. томе). Тип сжатой характеристики, комически объединяющей разнородные признаки, вообще характерен для ранней юмористики Чехова (первый опыт — портреты жениха и невесты в рассказе «Перед свадьбой», 1880).

В юмореске есть повторения излюбленных чеховских реалий и мотивов: мазь Иванова, газета Гатцука, отношение обывателя к «наукам и искусствам», «женщина как причина всех зол» и др. Фамилия Дромадерова встречается в рассказе Чехова «Герой-барыня» (1883). Обнаруживаются и лексико-синтаксические параллели: «Дрянь ты этакая!» — ср. в рассказе Чехова «Двое в одном» (1883): «Ах ты, дрянь этакая!» «Маленькое, пришибленное, <…> сутуловатое <…> существо» — ср. у Чехова в том же рассказе: «Маленькое, пришибленное, приплюснутое создание…» Близость синтаксического построения — как отдельных предложений, так и сверхфразовых единств — находим почти во всех чеховских произведениях, построенных на перечислении характеристических черт: «Темпераменты» (1881), «Злостные банкроты», «Женевьева Брабантская» (1883), «Руководство для желающих жениться», «Осколки московской жизни» (8 декабря 1884 г.), «К свадебному сезону» (1885) и др.

Вопрос о другом возможном претенденте на авторство облегчается прежде всего тем, что в инициалах его фамилии или псевдониме должны содержаться буквы криптонима Ч. Б. С. Задачи дизатрибуции упрощаются также из-за особенностей самой литературной формы юморески. Если при атрибуции рассказа-сценки (см. комментарии[*] к рассказам в журнале «Мирской толк») речь идет об одном из распространеннейших, начиная с 1860-х гг., жанров русской юмористики и газетной литературы, то здесь мы имеем дело с достаточно редким и своеобразным жанром. Претендент, таким образом, ставится в гораздо более жесткие условия — среди его продукции должны найтись произведения, близкие по форме к «Моей семье», подобно тому как они обнаружились у Чехова.

Подсчет показал, что всего в «Зрителе» за все время его существования (1881–1885) сотрудничало около 85 авторов (на самом деле их было меньше, т. к. некоторые псевдонимы, вошедшие в счет под отдельным номером, принадлежат, возможно, одному лицу).

Все авторы были распределены по двум спискам[59]. В первый вошли лица, выступавшие в «Зрителе» и других журналах исключительно (или почти исключительно) со стихами: 1) Бездомный; Бесприютный бедняк; 2) Блуждающий огонек; 3) В. П.; 4) Гейне из Вельска; 5) Гейнце; 6) Гуляев Л.[60]; 7) Д.; 8) Злой добряк; 9) Иванов С.; Ив-в, С. И.; 10) Крюков Ал.; 11) Н. В.; 12) Ор-ъ; 13) Пальмин Л., Данте с Плющихи; 14) Потанин Ф. С.; 15) Рокин С. О. <анаграмма: Сорокин>; 16) Шаса; 17) Homo sum; 18) P. S.; 19) X. Y. Z.

Во второй список вошли авторы, писавшие только прозу или прозу и стихи: 1) А. Б., 2) А-в, А-в Н.; 3) Аде <А. М. Дмитриев>; 4) Андреев-Бурлак В.; 5) Андриевский И.; 6) Антаев Макс, Антаев Мак. <М. Н. Ремезов>; 7) Артлебен М. Н.; 8) Атава Сергей <С. Н. Терпигорев>; 9) Аявру; 10) Безбородов; 11) Ванька Стикс; 12) Верба; 13) Вернер Е., В., Веди, Инкогнито, Ин-то; 14) Вязмитин И.; 15) Граф-буки-изба; 16) Гренадский П.; 17) Гиляровский Вл., Гиляй, Уголек; 18) Дедушка Митяй; 19) Долгушкин А.; 20) Дубина; 21) Единицын Агафопод, Ед. А. <Ал. П. Чехов>; 22) Забава; 23) Зет; 24) Знакомец <С. М. Архангельский>; 25) И. В. <И. А. Вашков>; 26) Измайлов И., Барон Миловзоров, Икс; 27) Ирд. В. <В. И. Иордан>; 28) К.; 29) К-н А.; 30) Квос Е., Квос Ег. О.; 31) Кичеев Н., Капитан Квит, Никс; 32) Кондратьев И.; 33) Круглов А., Веселый Устюжанин, Скучающий Вологжанин, Ширебери; 32) Лачинов М., Л., Л-ъ, М. А. Л.; 35) Любвин; 36) Минаев Д., Литературное Домино; 37) Михей <П. Михеев?>; 38) Москвич; 39) Мясницкий И. <И. И. Барышев>; 40) Н. К.; 41) Невежин М. П.; 46) Не здешний; 43) Непоседов; 44) — ов Сергей; 45) Орлов Дмитрий; 46) Петербуржец; 47) Петров Н.; 48) Пикулов; 49) Пурселепетантов[61]; 50) С-в Н.; 51) Сеер А.; 52) Скалозуб <А. А. Плещеев>; 53) Староплощадский П.; 54) Стружкин Н.; Шило <Н. С. Куколевский>; 55) Театрал; 56) Уколов С. Я., Балагур, У-в; 57) Цянки; 58) Червь; 59) Чмырев Н. А.; 60) Чмыхов Е., Е. Ч., Инкогнитенко <Е. С. Федоров-Чмыхов>; 61) Шайтан; 62) Эльф <А. П. Ландсберг и Л. А. Фейгин>; 63) Эн Эн; 64) Энгельгардт Ан.; 65) Яневру; 66) Ярон М., Раешник Еремей, Я-он, Я-он М., Я-ъ; 67) Lupus.

Как можно видеть, ни у кого из сотрудников журнала в фамилии и псевдонимах нет подходящего материала для атрибутируемого криптонима.

В «Зрителе» за все время его существования юморесок, подобных «Моей семье», не обнаружено (единственным исключением является «Свадебный сезон», принадлежащий Чехову). Было необходимо, однако, рассмотреть продукцию авторов второго списка в других журналах и газетах начала 1880-х годов. Библиография их произведений практически отсутствует; исходя из фактов известного, а также предполагаемого сотрудничества этих авторов были просмотрены следующие годовые комплекты журналов и газет начала 1880-х годов: «Будильник» (1880–1885), «Волна» (1884), «Мирской толк» (1879–1884), «Москва» (1882), «Московское обозрение» (1876–1878), «Московский листок» (1882), «Новости дня» (1883), «Осколки» (1882–1885), «Развлечение» (1883, 1887), «Россия» (1883), «Свет и тени» (1878–1884), «Стрекоза» (1879–1881), «Шут» (1884).

Единственным жанром, приближающимся по форме к атрибутируемой юмореске, в этих изданиях являются разного рода «типы» (женщин, женихов, мужей, «провинциалов», купцов и т. д.) — жанр, восходящий к «физиологиям» 1840-х годов, активно воспринятый новыми русскими сатирическими журналами (не случайны такие факты, как сотрудничество И. И. Панаева в «Искре» или имя Е. П. Гребенки среди литературных учителей Н. А. Лейкина). Образчиком может служить юмореска Московского Фланера <А. Д. Курепина> «Типы молодых девушек»: «Испанка. Усовершенствованная креолка. Ранняя овощь. <…> Немка. Романтична и чувствительна <…>» («Будильник», 1880, № 32, ценз. разр. 9 августа, стр. 846). Юморесок, где сходный прием был бы использован для сюжетной характеристики конкретных персонажей, среди продукции обследованных журналов не обнаружено.

МОСКОВСКАЯ ЕЗДА

Впервые — «Зритель», 1883, № 24, 6 апреля (ценз. разр. 5 апреля), стр. 4–5, без подписи.

Печатается по журнальному тексту.

Возможная принадлежность Чехову подписей под рисунками Н. П. Чехова «Московская езда» обоснована Н. А. Подорольским («Москва», 1958, № 5).

Творческое содружество двух братьев — Антона и Николая Чеховых — подтверждено множеством фактов. Еще в Таганроге (по воспоминаниям М. Д. Дросси-Стейгер) «Николай Чехов рисовал шаржи и карикатуры на присутствующих и общих знакомых, а Антон Чехов писал под ними меткие характеристики». Н. П. Чехов иллюстрировал первую, не вышедшую в свет книгу А. Чехонте «Шелопаи и благодушные» (1882; см. т. 1 Сочинений, стр. 550–552; «Прометей», № 2, 1967, стр. 162–178). После поездки в 1881 г. в Таганрог появилась юмореска «Свадебный сезон», опубликованная журналом «Зритель» (1881, № 18); там помечено: «Сочинял Антоша Ч. Рисовал Н. Чехов» (см. Сочинения, т. 3, стр. 449–452 и 598–599).

Принадлежность Н. П. Чехову рисунков «Московская езда» удостоверена его подписью, воспроизведенной в журнале. Авторство А. П. Чехова в подписях подтверждается некоторыми косвенными свидетельствами.

Характеристики «Московской езды» напоминают достоверные тексты Чехова, а иногда почти буквально совпадают с ними.

«Извозчики толкаются с конкой, конки с извозчиками», — писал Чехов старшему брату в Таганрог 25 декабря 1882 г. «Контора объявлений Антоши Ч.» («Зритель», 1881) рекламировала театральную карету, «сооруженную в 1343 году», которая вмещает «26 балерин, 8 благородных отцов и 5 комических старух» (Сочинения, т. 1, стр. 101).

В рассказе «Идеальный экзамен» («Будильник», 1884) описание конки почти совпадает с соответствующими строками «Московской езды»: «Конно-железная, или попросту называемая конно-лошадиная дорога, состоит из нутра, верхотуры и конно-железных правил. Нутро стоит пять копеек, верхотура три копейки, конно-железные же правила ничего <…> Правила эти следующие. Не конка для публики, а публика для конки. При входе кондуктора в вагон публика должна приятно улыбаться». Снова эта тема возникает в юмореске «Жизнь прекрасна» («Будильник», 1885): «Радуйся, что ты не лошадь конно-железки…» (Сочинения, т. 3, стр. 30–31 и 235).

Фигура городского «ваньки» и его лошади в «Московской езде» напоминает описания извозчиков в рассказах Чехова «Кухарка женится» (1885) и «Тоска» (1886).

Стр. 52. …комических старух акимовской комплекции. — Софья Павловна Акимова (1820–1889), актриса, выступала в ролях комических старух.

…учинять безобразия (все, кроме чтения «Московского листка») не дозволяется. — Об ироническом отношении Чехова к этой газете см. в «Осколках московской жизни» (т. 16 Сочинений, стр. 64, 67, 139, 156, 166).

РАЗДУМЬЕ

Впервые — «Осколки», 1884, № 49, 8 декабря (ценз. разр. 7 декабря), стр. 7, без подписи.

Печатается по журнальному тексту.

Из переписки Чехова и Н. А. Лейкина известно, что Лейкин просил Чехова придумать подпись к рисунку брата, а Чехов долгое время не присылал ее. В последнем письме по этому поводу (28 ноября 1884 г.) Лейкин просил: «Усердно молю: нельзя ли прислать подпись к рисунку Вашего брата Николая Павловича! Вчера мы с Билибиным час думали и не могли придумать» (ГБЛ). Очень вероятно, что опубликованная подпись принадлежит Чехову.

СРЕДИ МИЛЫХ МОСКВИЧЕЙ

Из писем редактора «Будильника» А. Д. Курепина видно, что Чехов регулярно писал заметки для публицистического обозрения «Среди милых москвичей», которым на протяжении нескольких лет открывался каждый номер журнала (см. подробнее: М. А. Соколова. Неизвестные фельетоны Чехова в «Будильнике». — Сб. «Чехов и его время». М., 1977, стр. 247–264).

Заметки без подписи, объединенные общим заголовком, освещали события за неделю. Одна или две заметки писались обычно на тему титульного рисунка или карикатуры, помещенной на последней странице обложки. Сохранилось несколько писем Курепина, относящихся к лету 1885 г., когда Чехов жил в Бабкине. Редактор «Будильника» просил срочно написать для обозрения «Среди милых москвичей» заметку на тему готового уже рисунка. Авторство Чехова относительно одной заметки, помещенной в «Будильнике» 19 сентября 1885 г., бесспорно подтверждается ответом-благодарностью Курепина. Заметка помещена в т. 16 Сочинений, стр. 227. В настоящем томе публикуется еще пять заметок, заказанных Курепиным Чехову летом 1885 г.

<24 мая 1885 г.>

Впервые — «Будильник», 1885, № 20 (ценз. разр. 24 мая), в составе обозрения «Среди милых москвичей». Без подписи.

Печатается по журнальному тексту.

Написана на тему рисунка художника Н. Чичагова, помещенного на последней странице журнала под названием «В наших увеселительных садах». На рисунке изображены Зоологический сад и сад Эрмитаж. В центре Москва — в образе женщины. Подпись под рисунком: «— А у меня феерия ноне… — А у меня оперетка идет. — А у меня Дуров ноне. — А у меня Родон смешит. — А у меня г-жа Никоде танцует. — А у меня Волынская поет…

Москва. Да будет вам перекоряться: к обоим ходить стану, обоих не обижу».

Весной 1885 г. постоянной темой московских юмористических журналов было соперничество двух увеселительных мест: сада Эрмитаж, арендовавшегося М. В. Лентовским, и зоологического сада А. И. Александрова. В газете «Новости дня», № 114 от 28 апреля, сообщалось, что 2 мая состоится открытие Зоологического сада. «На постройку новых зданий, постановку феерии, изготовление костюмов, декорации, аксессуары и т. д. администрацией новой антрепризы А. И. Александрова потрачено 58 тысяч рублей. Одна феерия „1001 ночь“ обошлась в 22 тысячи рублей». «Балетная труппа составлена из одной первой танцовщицы г-жи Никоде из Вены и 16 других балетных фей». Открытие сада состоялось 5 мая, первое представление феерии — 8 мая. В течение всего лета московские газеты сообщали о представлениях в Зоологическом саду с участием «клоуна Дурова», волшебно-фантастических феерий, с обязательным исполнением танца г-жою Никоде. Сад «Эрмитаж» объявлял о постановках «комической оперетты в 3-х действиях» «Нанон» («текст Целля и Жене, музыка Ричарда Жене, перевод с немецкого М. Г. Ярона»), оперы-буфф «Жирофле-Жирофля», «Прекрасной Елены» и др. с перечислением актеров, среди которых обязательно присутствовали популярные «г. Родон» и «г-жа Волынская».

19 мая 1885 г. А. Д. Курепин писал Чехову в Бабкино: «К этой неделе вот Вам тема (кроме Ваших)[62]. Нарисована дама-Москва между двумя избами. Из окон одной выглядывает Александров (это Зоол<огический> сад), из окна другой — Лентовский. Оба перекоряются:

— А у меня феерия

— А у меня оперетка

— А у меня Никоде

— А у меня Волынская и т. д. Москва в нерешительности разводит руками. Имейте в виду, что изба Александрова попроще, ибо его увеселения подешевле» (ГБЛ.)

Чехов, очевидно, выполнил заказ Курепина, 24 мая фельетон уже был напечатан. Дополнительным аргументом в пользу авторства Чехова может служить то, что в заметке реализовано напоминание Курепина о более дешевом характере увеселений Александрова.

Театр Лентовского, развлечения Зоологического сада, актеры Родон, Дуров и др. не раз служили объектом фельетонов и заметок Чехова (см. «Осколки», № 6, № 8 за 1885 г., фельетоны «„Скоморох“ — театр М. В. Лентовского», «Женевьева Брабантская» и др., а также зарисовки «Кое-что» в «Будильнике» 1883 года (см. т. 2 Сочинений).

Стр. 58. «О чем шумите вы, садовые витии?» — Измененная первая строка стихотворения Пушкина «Клеветникам России» (1831): «О чем шумите вы, народные витии?..»

<14 июня 1885 г.>

Впервые — «Будильник», 1885, № 23 (ценз. разр. 14 июня), в составе обозрения «Среди милых москвичей». Без подписи.

Печатается по журнальному тексту.

Написана на тему титульной карикатуры Р. Несслера «Финал процесса Имшенецкого (в Петербурге)»: изображена толпа женщин, выводящих под руки из зала суда поручика Имшенецкого. Под рисунком подпись: «Из газет: „Когда „оправданный“ Имшенецкий вышел в коридор, дамы окружили его плотною стеною и устроили ему настоящую овацию, недоставало только, чтоб они торжественно вынесли его на руках из здания суда“». К слову «дамы» — примечание: «По сведениям „Будильника“, это были не дамы, а петербургские прачки, кухарки, горничные».

В конце мая 1885 г. внимание публики было приковано к делу о «поручике крепостной артиллерии Влад. Имшенецком, обвинявшемся в преднамеренном утоплении жены своей, Марии Имшенецкой». Дело разбиралось в петербургском военно-окружном суде. До середины июня газеты публиковали подробные отчеты из зала суда. Процесс вызвал небывалый интерес, зал суда не вмещал всех желающих. «Между прекрасными представительницами публики находились такие терпеливые, которые с 8 ч. утра до 3 ч. пополуночи дежурили в суде и не сходили с места из боязни потерять его» («Петербургская газета», 1885, № 148, 2 июня).

В ходе процесса выяснилось, что «женившись ради получения материальных выгод», склонив жену «вскоре после брака сначала на выдачу ему полной доверенности на управление ее домом, а спустя месяц после свадьбы и на составление духовного завещания с отказом в его пользу» дома и имущества, Имшенецкий убил жену, чтобы после смерти жениться на любимой женщине («Новости дня», № 148, 2 июня).

Симпатии «Петербургской газеты» оказались на стороне подсудимого «молодого симпатичного человека», в котором трудно увидеть преступника. Причина преступлений подобного рода оказывается в том, что слишком еще часты браки по расчету, в корыстных целях. Выход из положения — необходимо облегчить развод. 3 июня газеты опубликовали приговор: признавая поручика виновным, «подвергнуть Имшенецкого содержанию при военной гауптвахте на 3 месяца, без ограничения прав по службе, и церковному покаянию по усмотрению его духовного начальства» («Новости дня», № 149, 3 июня). Приговор был встречен аплодисментами. Героями дня были адвокаты Бобрищев-Пушкин и Карабчевский. «Едва только суд, прокурор, защитники и подсудимый вышли из зала, как дамы бросились к столу, за которым сидел г. Карабчевский, и разорвали на клочки исписанный и разорванный им лист бумаги, лежащий на столе». «Нарасхват рвали лист в клочки на память…» («Петербургская газета», № 148).

6 июня неофициальный издатель «Будильника» В. Д. Левинский отправил Чехову письмо с просьбой прислать «для предстоящих москвичей» две заметки. Вторая заметка (первая — о тотализаторе, см. ниже): «Финал процесса Имшенецкого. Карикатура: дамы, т. е. прачки, горничные, кухарки под руки ведут кавалера к другим дамам, готовым поднять его на руки. Кругом дамская овация. Не жалейте этих дам — ругните. Вы, должно быть, читали процесс и знаете, что полуоправданного Имшенецкого дамы встретили овациями в коридоре суда» (ГБЛ).

14 июня очередной номер «Будильника», на титуле которого была помещена карикатура, открывался фельетоном, написанным в характерной манере Чехова-фельетониста. Прямые соответствия заметке находятся в чеховских «Осколках московской жизни» (упоминание обер-психопатки Семеновой, приема, устроенного итальянским певцам, сравнение с Коробочкой и пр.).

Фельетон открывался вступительными строками редакции:

«Сегодня, милые москвичи, мы будем беседовать с вами не о вас, а об милых петербуржцах, мужеска и женска пола.

Первым делом — place aux dames[63]. Впрочем, мы слово „дамы“ ставим тут только ради вежливости, ибо изображенные на нашем рисунке особы принадлежат к дамам „специальным“, как это в подписи и значится. Теперь же, для вящего уяснения вопроса, мы даем Формулярный список петербургских дам».

Карикатура вызвала множество писем в редакцию журнала, как с благодарностью за «сатирическое отношение к лентяйкам», так и с возмущением от имени обиженных дам. Автор письма, назвавший себя «Жителем от Большого театра», с негодованием спрашивал: «Почему же это не признаются горничные, кухарки и прачки за дам? <…> Почему бы не ценить ту женщину, которая приобретает все честным, иногда даже непосильным трудом, — между тем она у нас остается в полном забвении, а женщина высшего круга, пользуясь всем, заранее не ею приобретенным, исполняет все свои удовольствия, не имея понятия о труде и умея только приказывать…» В № 27 «Будильника» (от 11 июля 1885 г.) редакции журнала пришлось поместить «Маленькое объяснение», в котором говорится, что «Житель от Большого театра» «с своей стороны прав, когда обижается за кухарок, которых мы обидели сравнением с устроительницами известной овации. В самом деле: может быть, кухаркам здравый смысл и помешал бы унижать женское достоинство? Но, с другой стороны, и „дамы“ обиделись нашим сравнением, — значит, главная наша цель достигнута, а г. Жителю от Большого театра мы ответим в заключение: „не стоит спорить о словах и гнаться за „дамским“ прозвищем. Нужно только честно трудиться и с уважением относиться к честному труду…“»

Стр. 59. «Модный свет» — «иллюстрированный журнал для дам», издававшийся в Петербурге с 1868 г.

Овации, устроенные итальянским певцам… — В марте 1884 г. в Москве гастролировала петербургская итальянская опера.

<20 июня 1885 г.>

Впервые — «Будильник», 1885, № 24 (ценз. разр. 20 июня), в составе обозрения «Среди милых москвичей». Без подписи.

Печатается по журнальному тексту.

Написано на тему титульной карикатуры художника «Т. С.» (псевдоним Н. Чичагова) под названием «Скаковое чудище». Под рисунком подпись: «Посвящается „умным“ россиянам и, особенно, россиянкам».

Фельетон был заказан Чехову В. Д. Левинским в письме от 6 июня 1885 г. Редактор «Будильника» просил «для предстоящих москвичей» написать две заметки: «1) тотализатор и его пагубное влияние и последствие. Карикатура изображает змею, в кольцах которой задавлены мужчины и дамы; пасть широко раскрыта (касса), и народ, несмотря на ужасы, покупает билеты. Подпись: скаковое чудище. Посвящается „умным“ россиянам, особенно россиянкам…» (ГБЛ). Вторая, заказанная Левинским, заметка касалась процесса Имшенецкого (см. выше).

Чехов тотчас же откликнулся на письмо Левинского (фельетон о процессе Имшенецкого был напечатан в очередном номере журнала, от 14 июня). Возможно, он прислал обе заметки, так как вторая была помещена через неделю — 20 июня.

О вреде тотализаторов писали в 1885 г. многие газеты. «Московские ведомости» (№ 169) поместили статью «Тотализатор», где подробно рассматривалось «это вредное, развращающее нововведение, получившее благодаря беговым и скаковым обществам свободное право гражданства, вопреки закону, запрещающему устройство игорных домов и азартные игры». Тотализатор был постоянным источником всякого рода преступлений: самоубийств, поджогов, воровства.

Спустя два месяца «Московские ведомости» напечатали вторую статью — «Еще о тотализаторе», в которой сообщалось: «Четыре преступления, побудительного причиной к коим был тотализатор, совершены недавно в Москве, и о них ведутся следствия». Заметка кончалась вопросом: «Ужели эти случаи <…> не вызовут каких-либо мер против публичных домов, именуемых тотализаторами?» (№ 235 от 26 августа).

К тому месту фельетона, где говорится о детях, отыскивается параллель в очерке Чехова 1882 г. «На волчьей садке» (Сочинения, т. 1, стр. 121), завершающемся аналогичным размышлением о том, что «сбором можно окупить все расходы, но нельзя окупить тех маленьких разрушений, которые, быть может, произведены этой травлей в душе вышеупомянутого гимназистика».

<8 августа 1885 г.>

Впервые — «Будильник», 1885, № 31 (ценз. разр. 8 августа), в составе обозрения «Среди милых москвичей». Без подписи.

Печатается по журнальному тексту.

Написано на тему рисунка А. Кланга, помещенного на титуле журнала и посвященного русско-английским взаимоотношениям в Афганистане. На рисунке изображены два беседующих афганских солдата. «1-й афганец. В какой же стороне неприятель-то? Куда стрелять придется? 2-й афганец. Стреляй, брат, и в ту, и в другую сторону! Всюду враги». Под рисунком подпись: «Мирное положение дел в Афганистане».

Фельетон был заказан Чехову Курепиным в письме от 2 августа 1885 г.: «Благоволите создать нечто:

1) По поводу картинки:

а) Русский и англичанин в военных одеждах курят трубки над стоящим между ними бочонком с порохом.

Тема: осторожней с огнем.

б) Два афганца рассуждают: — Куда мне стрелять? В ту или другую сторону? (т. е. в сторону русских или англичан). Другой отвечает: — Стреляй во все стороны: друзей нигде нет.

Тема: разъяснение отношений Англии к Афганистану.

2) По поводу картинки: Лихачев (СПб. голова)…»

Фельетон появился в журнале через неделю после письма Курепина. Между 2 и 13 августа Курепин, видимо, еще раз писал Чехову: сделал еще один, неизвестный нам заказ, а может быть, и благодарил за посланный фельетон об афганцах. 13 августа, отвечая на неизвестное письмо Чехова, Курепин сообщал, что «лихачевское, конечно, пойдет», и замечал: «Я рассчитывал получить ответ на второе свое письмо <…> а получил на первое» (Письма, т. 1, стр. 514).

«Афганский вопрос» — инцидент на афганской границе — был темой дня на протяжении всего 1885 года. «Злобой дня всего политического мира Европы в данный момент служит <…> вопрос об установлении нашей среднеазиатской границы и о возможности присоединения к России Герата. Об этом только и толкует русская, английская, а по их стопам и общеевропейская печать», — писала газета «Новости дня» 2 марта 1885 г. (№ 59). «Взоры всей Европы устремлены теперь на Герат» («Новости дня», № 87, 1 апреля).

Положение в Афганистане и взаимоотношения России с Англией служили постоянной темой газетных сообщений, предположений и слухов. К лету «Новости дня» сообщали о начале мирных переговоров России с Англией и о «близости конца афганского недоразумения». 1 августа газета писала о том, что «наступил интервал в англо-русских переговорах».

На «афганскую тему» Чеховым написан фельетон «Герат» (см. Сочинения, т. 16, стр. 224–226) и не пропущенные цензурой подписи к рисункам «Распереканальство» (см. т. 3, стр. 474–476); упоминания встречаются также в «Осколках московской жизни» (4 мая, 15 июня 1885 г.).

Стр. 62. …комедия «Осторожнее с огнем». — Драматический этюд в 1 действии М. Кириллова-Карнеева «Осторожнее с огнем».

<29 августа 1885 г.>

Впервые — «Будильник», 1885, № 34 (ценз. разр. 29 августа), в составе обозрения «Среди милых москвичей». Без подписи.

Печатается по журнальному тексту.

Написано на тему рисунка «Т. С.» (псевдоним Н. Чичагова), помещенного на последней странице обложки журнала. На рисунке, озаглавленном: «Усовершенствованный способ стрижки публики», изображены «контора Зингера — стрижка публики в рассрочку» и «зал для стрижки публики банкира Клима. Рассрочка выигрышных билетов!!??? Выгодно для публики???!!!» Под рисунком подпись: «Голоса обывателей: — И нас, и нас остригите, пожалуйста! Да поскорее!»

Фельетон был заказан Чехову Курепиным, который 20 августа писал: «Предлагаю Вам несколько неспешных тем и одну спешную: о банкирских конторах. Нарисованы к ней банкирские конторы с надписями: „Залы для стрижки баранов“. В окнах видно: банкиры стригут баранов и снаружи к окнам лезет толпа баранов и овец с просьбой стричь их. Пишите, пожалуйста, помягче об этом! Иначе за диффамацию могут потянуть» (ГБЛ).

29 августа журнал вышел с фельетоном. Он был написан хотя и не совсем в мягком, но сдержанном тоне.

Стр. 64. Имена гг. Зингеров и Климов ~ выведен в газетах… — Московские газеты регулярно давали объявления об операциях, производимых московскими и петербургскими банкирскими конторами. Так, «Московские ведомости» 6 января 1885 г. (№ 6) писали: «Банкирская контора Ф. А. Клима (СПб., Невский, 21, против Бол. Конюшенной) предлагает свои услуги по всем банковым операциям, которые исполняет с совершенною аккуратностью за самое умеренное вознаграждение. Изданная конторою брошюра „Руководство к практическому ознакомлению с банковыми операциями и к облегчению сношений иногородной публики с конторой“ высылается по требованию бесплатно».

Петербургская банкирская контора А. Зингер постоянно соблазняла «выгодностью» проводимых ею операций. 25 августа (№ 234) «Московские ведомости» объявляли: «Банкирская контора А. Зингер и Ко, Невский пр., напр<отив> Б. Борской, над Елисеевым, в СПб. Продажа билетов 5% Внутренних с выигрышами займов, по ценам С.-Петербургской биржи, с рассрочкою платежей; с задатком не менее 15 рублей и еще месячными взносами не менее 5 рублей по расчету 7% годовых <…> Страхование по 35 коп. за билет. Выдача ссуд под залог процентных бумаг в самом высшем размере…» и т. д.

…Покойный Бабст говаривал нам на лекциях… — И. К. Бабст (1824–1881), экономист и историк, с 1857 г. читал лекции по политической экономии в Московском университете. Его публичные лекции по вопросам экономики и статистики пользовались большим успехом.

ЗАМЕТКИ-ФЕЛЬЕТОНЫ В «БУДИЛЬНИКЕ» 1885–1886 ГГ.

Впервые — «Курские умники» — «Будильник», 1885, № 30 (ценз. разр. 1 августа), стр. 357, подпись: Нте; «Холодной воды» — 1885, № 32, ценз. разр. 16 августа, стр. 384, подпись: Нте; «Правильные действия» — 1885, № 50, ценз. разр. 19 декабря, стр. 612, подпись: — нте; «Новое топливо» — 1886, № 9, 2 марта (ценз. разр. 27 февраля), стр. 102, подпись: Нте; «Неунывающий город» — 1886, № 12, 23 (ценз. разр. 20) марта, стр. 139, подпись: Нте; «В далекие края» — 1886, № 15, 13 (ценз. разр. 10) апреля, стр. 178, подпись: Нте; «К сведению москвичей» — 1886, № 17, 4 (ценз. разр. 1) мая, стр. 199, подпись: Нте; «Рыба безгласная» — 1886, № 23, 15 (ценз. разр. 13) июня, стр. 271, подпись: Н-те.

Печатается по журнальному тексту.

В свою «Библиографию сочинений А. П. Чехова» (М., 1906) И. Ф. Масанов включил фельетон «Правильные действия», опубликованный в «Будильнике» (1885, № 50) за подписью — нте. Мнение Масанова было подтверждено Мар. П. и М. П. Чеховыми. Комментируя в подготовленном ими издании «Писем А. П. Чехова» письмо к Н. А. Лейкину от 23 ноября 1885 г., где Чехов обещал в конце и начале года не подписываться псевдонимом Чехонте в «Будильнике» (журнал конкурировал с «Осколками»), они писали: «А. П. сдержал слово; появившиеся рассказы в №№ 46 и 50 Будильника были за подписями Брат моего брата и — нте» (Письма, т. I, стр. 160).

В 1909 году, в пятилетнюю годовщину смерти Чехова, в московском юмористическом журнале «Будильник» (№ 25) была напечатана редакционная заметка, в которой сообщалось, что Чехов помещал в «Будильнике» помимо маленьких рассказов еще и «злободневные заметки». Возможно, фельетон, подписанный — нте, относился к числу этих заметок. Еще четыре заметки-фельетона, подписанных похожим криптонимом, были опубликованы И. С. Зильберштейном в книге «Несобранные рассказы А. П. Чехова». М., Academia, 1929 (затем перепечатаны в книге — «Неизвестные рассказы Чехова». Рига, 1929).

В Полное собрание сочинений и писем Чехова, изданное Гослитиздатом в 1944–1951 гг., упомянутые фельетоны не вошли. Произошло это, возможно, по недосмотру[64], а возможно, в связи с тем, что в свое время на книгу «Несобранные рассказы А. П. Чехова» появилась рецензия А. Б. Дермана («Литературная газета», 1929, № 7), в которой Зильберштейну было указано на то, что принадлежность этих подписей Чехову им не доказана. Ссылался рецензент на свидетельство Масанова, будто в «Будильнике» встречается подпись: Н. Т. Е. и, возможно, подпись Нте принадлежит тому же автору, а не Чехову.

Но в комплектах «Будильника» за 1882–1887 годы такой подписи не оказалось. Не зарегистрирована она и в изданном «Словаре псевдонимов» Масанова.

При просмотре комплектов «Будильника» за 1885 и 1886 годы были обнаружены еще три фельетона с подписью Нте — «Курские умники», «В далекие края» и «К сведению москвичей».

В письме от 6–7 марта 1886 г. А. С. Лазарев (Грузинский) сообщал Н. М. Ежову, что в редакции «Будильника» встретил Чехонте, с которым тогда он не был еще знаком: «Чехонте справлялся о своей рукописи, отданной уже три недели тому назад (Левинский ее еще не выносил), и принес еще статейку». Никаких «статеек» Чехова, которые были бы в это время напечатаны в «Будильнике», в ПССП не оказалось. Поиски же привели именно к фельетонам за подписью Нте.

О том, что Левинский иногда задерживал чеховские заметки, видно из письма его Чехову от 6 июня 1885 г.: «Ваши крупности, по необходимости, должны лежать» (ГБЛ).

В заметках за подписью — нте и Нте затронуты темы, весьма характерные для Чехова-публициста, такие, как разбазаривание общественных денег на личные нужды («Правильные действия», «Неунывающий город») или разоблачение безобразных порядков на железных дорогах. В фельетоне «Курские умники» виден автор, компетентный в вопросах медицины. О холере Чехов также писал не раз. Характерно письмо к нему Л. И. Пальмина от 9 марта 1885 г.: «…не забудьте два факта: 1-й — на основании вырезки, что в Московской Думе только теперь хватились об истребовании субсидии на случай появления холерной эпидемии и что Сумбул находил ходатайство это преждевременным и настаивает, чтоб вопрос о субсидии был оставлен до той поры, когда Дума будет не в силах принять необходимые меры и т. д.» (ГБЛ). Близки Чехову такие гротескные приемы, как совет построить на земский счет Вавилонскую башню («Холодной воды!» или описание того, как в Киеве отапливали комнаты отношениями и заявлениями. Есть и прямое совпадение. В числе иронических советов обоянским земцам есть и такой: «Прорыть канал от Обояни до луны». А в сатирическом изображении деятельности Общества русских драматических писателей и оперных композиторов в «Осколках московской жизни» находим строки: «Из каждого несчастного авторского рубля 80% по-прежнему идет на канцелярию, 15% на прорытие канала от земли до луны…» (Сочинения, т. 16, стр. 168).

Совпадают реалии, излюбленные цитаты. Так, «сапоги со скрипом», как деталь «изысканного вкуса» («Правильные действия»), находим в чеховском рассказе «Перед свадьбой»; «продается с публичного торга» («Неунывающий город») также встречается у Чехова («Либеральный душка»), «совлечь с себя ветхого человека» («Новое топливо») повторяется в письмах Чехова к Ал. П. Чехову. В «Осколках московской жизни» (1885, 16 марта) говорится: «Лорд-мэр явился как deus ex machina нежданно-негаданно»; в письме к В. В. Билибину от 4 апреля 1886 г.: «Нечаянно, вдруг, на подобие deus ex machina пришло ко мне письмо от Григоровича» (Письма, т. 1, стр. 226) и ср. в публикуемом фельетоне «Рыба безгласная»: «Вдруг неожиданно, словно deus ex machina, проносится чей-то незнакомый голос».

В одном из неопубликованных писем Чехову из Таганрога Ал. П. Чехов так отозвался о рассуждениях их отца П. Е. Чехова: «необычайное захождение ума за разум» (ГБЛ). Это выражение, очевидно, понравившееся Чехову, вскоре было им употреблено в фельетоне «Осколки московской жизни» (1884, 18 февраля). Этим же выражением заканчивается фельетон «К сведению москвичей».

В письме Чехова к Н. А. Лейкину (после 19 октября 1885 г.) (Письма, т. 1, стр. 168) взято в кавычки выражение «без никому». В заметке «В далекие края» употреблено (в кавычках) выражение «без никаких». Эти выражения, по сообщению М. П. Чеховой, взяты Чеховым из таганрогского анекдота о греке (см. Письма, т. 1, стр. 162 и письмо М. П. Чеховой к И. С. Ежову).

Фельетоны для раздела «Провинциальные экскурсии» Чехов писал, вероятно, в основном по материалам центральных газет (по сообщениям корреспондентов из разных городов). Так, фельетон «Курские умники» был написан на основании сообщения из Курска в газ. «Русские ведомости» от 26 июня 1885 г., № 173; фельетон «В далекие края» — на основании сообщения из Екатеринбурга («Русские ведомости», 1886, № 66, 9 марта), «К сведению москвичей» — из Н. Новгорода («Русские ведомости», 1886, № 96, 8 апреля).

Стр. 68. …столовались у Палкина… — известный петербургский ресторан.

Цукки — см. стр. 229[*] наст. тома.

НА ОБСЕРВАТОРИИ «БУДИЛЬНИКА»

Впервые — «Будильник», 1887, № 31, 9 августа. Без подписи.

Печатается по журнальному тексту.

21 июля 1887 г. редактор журнала «Будильник» В. Д. Левинский писал Чехову: «Помогите с № о затмении… Программа не дается, поэтому все пишут, что желают и что могут… Ждут весь материал к субботе 26 июля» (ЦГАЛИ).

Номер «Будильника», посвященный солнечному затмению, вышел 9 августа 1887 г. В нем напечатаны: окончание рассказа Чехова «Из записок вспыльчивого человека (Не факт, а истинное происшествие)», за подписью: Вспыльчивый человек; рассказ «Перед затмением (отрывок из феерии)», за известной подписью: Брат моего брата; заметка «На обсерватории „Будильника“», за подписью: «Астрономы „Будильника“». Заметка не включалась в собрание сочинений, так как не было известно, что она тоже принадлежит Чехову. В рукописном отделе ИРЛИ, в архиве проф. С. Д. Балухатого (ф. 25), главного редактора ПССП, обнаружена копия этой заметки, подготовленной для включения в шестой том сочинений со следующей запиской Балухатого: «Лазарев утверждает, что написано Чеховым».

Писатель А. С. Лазарев (Грузинский), участник этого же номера «Будильника», с середины июля 1887 г. гостил у Чехова на даче в Бабкине. Статьи о затмении для «Будильника» и для «Осколков» Чехов писал как раз в те дни, когда Лазарев был в Бабкине. Позднее (31 марта 1899 г.) он писал Чехову: «В 88 году Вы уже не писали в „Будильнике“; помнится, статьи о затмении, написанные в 1887 году на Киселевской даче, были Вашими последними статьями» (ГБЛ).

Тема лунного затмения не раз встречается в юмористике Чехова (кроме указ. выше рассказов, см. «Затмение луны»). Луна как действующее лицо выведена в юморесках «Кавардак в Риме», «И еще юбилей» (см. в наст. томе). «В небесной синеве» — несколько переиначенная цитата («В синеве небесной»), встречающаяся в рассказе Чехова «Гусиный разговор» (см. Сочинения, т. 3, стр. 78).

СТАТЬИ В ГАЗЕТЕ «НОВОЕ ВРЕМЯ»

Впервые — «Новое время»: <Бенефис Н. Н. Соловцова> — 1889, № 4628, 16 января; <Об Обществе русских драматических писателей> — № 4640, 28 января; <Бенефис В. Н. Давыдова> — № 4651, 8 февраля.

Печатается по газетному тексту.

В «Новом времени» Чехов печатался с февраля 1886 г. Но сперва он публиковал там только художественные произведения, и к 9 октября 1888 г., когда увидела свет заметка «Московские лицемеры», считающаяся публицистическим дебютом Чехова в газете, он напечатал в ней более трех десятков рассказов и один водевиль («Медведь»).

С А. С. Сувориным Чехов по-настоящему сблизился в 1888 г. Приезжая в Петербург в 1886 и 1887 гг., он останавливался у Н. А. Лейкина, в гостинице или у Ал. П. Чехова. В 1888 г. он уже через два дня по приезде, 15 марта, переехал на квартиру Суворина (Письма, т. 2, стр. 213; ср. также: А. И. Суворина. Воспоминания о Чехове. — В сб.: «А. П. Чехов. Затерянные произведения. Неизданные письма. Воспоминания. Библиография». Л., 1925, стр. 187–188; И. Л. Щеглов (Леонтьев). Из дневника. — ЛН, т. 68, стр. 487). Именно тогда начались знаменитые многочасовые «разговоры» Чехова с Сувориным: «От обеда до чая хождение из угла в угол в суворинском кабинете и философия» (Письма, т. 2, стр. 213). Неделя, прожитая у Сувориных, писал Чехов брату, «промелькнула как единый миг, про который устами Пушкина могу сказать: „Я помню чудное мгновенье…“ В одну неделю было пережито: и ландо, и философия, и романсы Павловской, и путешествия ночью в типографию, и „Колокол“, и шампанское, и даже сватовство…» (там же, стр. 216). (О другом своем визите в Петербург — в конце 1888 г. — Чехов написал: «Две недели, прожитые у Суворина, прошли как единый миг». — Там же, стр. 94.)

Только после этой встречи письма Чехова к Суворину приобретают те свойства и черты, которыми они прославились и благодаря которым вошли в историю литературы и русской общественной мысли, — черты свободной эмоционально-философской медитации, затрагивающей как самые жгучие вопросы современности, так и вечные проблемы бытия.

С 13 по 22 июля 1888 г. Чехов гостил у Сувориных на их даче в Феодосии. В первом же письме после Феодосии Чехов отмечал, что «поближе познакомился» с Сувориным и он стал для него «своим человеком…» (Письма, т. 2, стр. 322). «Я не написал ни одной строки, — жаловался он своим домочадцам накануне отъезда с суворинской дачи. — <…> Встаю я в 11 часов, ложусь в 3 ночи, целый день ем, пью и говорю, говорю без конца. Обратился в разговорную машину. Суворин тоже ничего не делает, и мы с ним перерешали все вопросы» (там же, стр. 298). «Целый день проводим в разговорах, — описывал Чехов свою феодосийскую жизнь И. Л. Леонтьеву (Щеглову). — Ночь тоже. И мало-помалу я обращаюсь в разговорную машину. Решили мы уже все вопросы и наметили тьму новых, еще никем не приподнятых вопросов. Говорим, говорим, говорим и, по всей вероятности, кончим тем, что умрем от воспаления языка и голосовых связок. Быть с Сувориным и молчать так же нелегко, как сидеть у Палкина и не пить» (там же, стр. 297). Основным внутренним двигателем этих споров и «разговоров» было то, что Чехов в том же письме к Леонтьеву определил как «воплощенная чуткость» Суворина. «В искусстве он изображает из себя то же самое, что сеттер в охоте на бекасов, т. е. работает чертовским чутьем и всегда горит страстью». Любопытно, что в своих воспоминаниях Суворин определил главную особенность Чехова-собеседника тем же самым словом: «Наедине с приятелем или в письмах он судил с необыкновенной тонкостью и чуткостью о людях и о жизни…» (А. Суворин. Маленькие письма. DXV. — «Новое время», 1904, № 10179, 4 июля).

Суворину, безусловно, импонировали некоторые стороны чеховского миросозерцания — именно о них он говорил в своей статье об «Иванове»: «Миросозерцание у него совершенно свое, крепко сложившееся, гуманное, но без сентиментальности, независимое от всяких направлений <…> Это позволяет ему смотреть прямо в глаза природе и людям и, нимало не лукавя, приветствовать живую жизнь всюду, где она копошится. Ничего отравленного какими-нибудь предвзятыми идеями нет у этого талантливого человека» (А. Суворин. «Иванов», драма в 4 д. Антона Чехова. — «Новое время», 1889, № 4649, 6 февраля). Но даже из этой статьи видно, что в Чехове Суворин видел некую апологию «здравого смысла» и обыденной жизни: «У него все самое обыновенное и заурядное, общечеловеческое, обыкновенные дети, простые мужчины и простые женщины <…> Он сам как будто хочет сказать, что надо жить просто, как все, и вносить свои лучшие силы, лучшие намерения в развитие этой простой, обыкновенной жизни…» (там же). Об этом же Суворин писал и после смерти Чехова. И хотя «в нем соединялся поэт и человек большого здравого смысла» («Новое время», 1904, № 10179, 4 июля), второй, по Суворину, в Чехове преобладал.

Поэтому вполне понятно, что Суворин был заинтересован в авторе-публицисте, который, как представлялось ему, целиком стоит на тех же позициях, что и он, Суворин (адептом «здравого смысла», «простой жизни», «малых дел» критика будет считать Чехова еще много лет после). Очевидно, в это же феодосийское лето Суворин предлагал Чехову «занять в газете определенное рабочее и денежное положение» (Письма, т. 2, стр. 322) — во всяком случае, слухи об этом широко распространились (см. Письма, т. 3, стр. 370). С большой охотою Суворин печатал чеховские статьи. «Он готов ставить и печатать все, что только мне вздумалось бы написать», — говорил Чехов (А. Н. Плещееву, 2 января 1889 г.).

Чеховское отношение к сотрудничеству в «Новом времени» известно по пересказам А. С. Лазарева (Грузинского) и Н. К. Михайловского: лучше пусть читатели получат его рассказ, чем какой-нибудь «недостойный, ругательный фельетон». «У газеты 50 000 читателей <…> этим пятидесяти, сорока, тридцати тысячам гораздо полезнее прочитать в фельетоне 500 моих безвредных строк, чем те 500 вредных, которые будут идти в фельетоне, если я своих не дам» (Письма, т. 2, стр. 525–526)[65]. (Ср. в рассказе Чехова 1884 г. «Марья Ивановна»: «Если мы уйдем и оставим наше поле хоть на минуту, то нас тотчас же заменят шуты в дурацких колпаках <…> да юнкера, описывающие свои нелепые любовные похождения…») «Служа в „Новом времени“, — писал он брату, — можно не подтасовываться под нововременскую пошлость» (там же, стр. 521). С самого начала, таким образом, Чехов исходил из возможности честной публицистики в «Новом времени», тем более, что от него «Суворин не требовал <…> никаких компромиссов с „Новым временем“» (А. В. Амфитеатров. Собр. соч., СПб., 1911–1916, т. 35, стр. 197).

О делах газеты Чехов говорил с Сувориным и ранее (см. письмо Ал. П. Чехову от 7 или 8 сентября 1887 г.), но только теперь, писал он, «живя у Суворина, я поближе познакомился с целями, намерением и habitus’ом „Нового времени“. Со мной были откровенны» (Письма, т. 2, стр. 301). «Положение нововременских дел мне известно», — сообщал он К. С. Баранцевичу 3 февраля 1889 г. (Письма, т. 3, стр. 141). Чехову небезразлична тематика «Нового времени», и он говорит о ней издателю, рекомендует новых сотрудников, сам редактирует рассказы молодых литераторов, печатавшихся в «Новом времени» (см. раздел «Редактированное» в наст. томе). «Скучно пробавляться одною беллетристикой, хочется и еще что-нибудь», — замечал он в письме к брату (Письма, т. 3, стр. 75) и советовал ему писать передовые (там же, стр. 77). Пишет он их и сам, в октябре — декабре выступая с публицистикою трижды. Это — «Московские лицемеры» (написано 7 октября, опубликовано 9 октября 1888 г.), статья о Пржевальском (написана 24 октября, напечатана 26 октября) и «Наше нищенство» (написано 18 ноября, опубликовано 4 декабря).

То, что чеховских статей между 9 октября и 4 декабря в газете более не появлялось, можно считать установленным — «Московских лицемеров» Чехов сам назвал дебютом, а 18 ноября он сообщал Ал. П. Чехову: «Сегодня я послал третью передовую». В письме к Е. М. Линтваревой от 23 ноября 1888 г. Чехов говорит об объеме статей и перечисляет все свои темы: «Пишу я статьи в 100–200 строк, не больше, пишу о чем угодно: о путешественниках, о татарах, об уличном нищенстве, о всякой всячине» (следы замысла неосуществленной статьи о судьбе татар также отыскиваются — см. Письма, т. 3, стр. 79).

Гораздо больше вероятия, что чеховские материалы могли появиться в «Новом времени» в декабре 1888 — январе 1889 г. За эти месяцы Чехов дважды гостил у Суворина, всякий раз почти по две недели. Уже сам этот факт может служить настораживающим сигналом.

Прежде всего потому, что в своем общении Чехов имел дело не с обычным собеседником, но с владельцем популярной газеты. Вторая причина — некоторые важные особенности чеховской публицистики. Говоря о ней, обычно — вольно или невольно — подразумевают прежде всего такие вещи, как «Пржевальский», «Наше нищенство», «В Москве» — статьи, очерки обобщающего характера, и иногда даже с элементами обобщения образно-художественного («В Москве», «Из Сибири»). Меж тем, если рассмотреть публицистику Чехова в целом, т. е. заметки, статьи, рецензии, отклики в «Зрителе», «Москве», «Осколках», «Петербургской газете», «Будильнике», то статьи общего характера займут в его наследии в количественном отношении ничтожное место, а в подавляющем большинстве окажется фельетонистика «репортерского» типа, откликающаяся на самые свежие события, злобу дня, явления театральной и литературной жизни. Только одно простое перечисление тем «Осколков московской жизни» могло бы занять не одну страницу.

К «конкретной» публицистике Чехов относился и позже без всякого предубеждения, советуя, например, Ал. П. Чехову писать о нижегородских купцах. Близкую самому Чехову публицистическую программу находим в его статье 1890 г. «В. А. Бандаков»: «Обладая по природе своей крупным публицистическим талантом, в высшей степени разнообразным, он редко останавливался на отвлеченных богословских темах, предпочитая им вопросы дня и насущные потребности того города и края, в котором он жил и работал; неурожаи, повальные болезни, солдатский набор, открытие нового клуба — ничто не ускользало от его внимания» (Сочинения, т. 16, стр. 244).

Это не значит, однако, что Чехов был теоретиком и практиком заметок «на случай» — даже в его ранней, «осколочной» фельетонистике постоянны обобщения общественного и морально-этического плана, не говоря уж о публицистике поздней. Но и в этой поздней публицистике отправной точкою любого обобщения всегда служит конкретный факт, и в этом смысле ее связь с «Осколками московской жизни» и «Среди милых москвичей» гораздо теснее, чем может показаться на первый взгляд — как гораздо теснее связана с ранней юмористикой зрелая проза Чехова: в ней важнейшие художественно-философские смыслы надстраиваются над предметной деталью, эпизодом, бытовой ситуацией, тесно связываются с нею и вырастают из нее.

Суворин был человеком острейшей восприимчивости, огромной любознательности к эпизодам общественной жизни и любопытства к деталям жизни личной. Это очень хорошо видно из его дневника, заполненного самыми разномасштабными сведениями — от высокой европейской политики до великосветских (а сплошь и рядом; совсем не великосветских) слухов и сплетен, из его «Недельных очерков и картинок», сменившихся затем «Письмами к другу», «Маленькими письмами», адресовавшимися им читателям «Нового времени» более трех десятилетий. И в его газете факт, слух, случай всегда ценились высоко. Но это был не сырой материал «Московского листка», «Новостей» или «Петербургской газеты». «То, о чем говорят» препарировалось, обыгрывалось в «Маленькой хронике», «Маленьком фельетоне», обзорах газет и журналов, письмах, подвалах опытнейших, выработавшихся в самой газете журналистов, таких, как В. П. Буренин, Ф. И. Булгаков, А. А. Дьяков (Житель), В. С. Лялин (Петербуржец), К. А. Скальковский, В. К. Петерсен (А-т) и др. И нет никаких сомнений, что Суворин, как рачительный хозяин огромной и хорошо налаженной фирмы, активно побуждал Чехова выносить на газетную полосу те впечатления, мысли по поводу событий культурной и общественной жизни, которыми Чехов делился с ним в бесконечных ночных «вышагиваниях» по его кабинету; не исключено, что Суворин, умевший «создавать газетных людей» (Н. Снессарев. Мираж нового времени. Почти роман. СПб., 1914, стр. 11), имел и более далекие цели. Все материалы такого рода немедленно печатались. Так было, например, с серией известных чеховских заметок, написанных во время пребывания в Петербурге в январе 1893 г. 12 января Чехов присутствует на обеде беллетристов, 13-го — на спектакле в Александринском театре. И уже 14 января в «Новом времени» появляются две его заметки — об обеде и о спектакле. 22 января он — на бенефисе И. А. Мельникова, а 23-го в газете уже напечатано его сообщение об этом бенефисе; 24-го он — в Мариинском театре на концерте оперных артистов Н. Н. и М. И. Фигнер, а на другой день в «Новом времени» можно было прочесть его заметку о супругах Фигнер. Огромный опыт фельетонной работы не прошел даром; статьи писались «залпом» (Письма, т. 3, стр. 41). Тут же, ночью, они шли в набор — в подобных случаях Суворин был очень оперативен[66].

Уже эти факты заставляют с особенною внимательностью читать номера «Нового времени», выходившие в те дни, когда Чехов гостил в Петербурге. Это относится, разумеется, и к номерам, появлявшимся не только после их петербургских встреч (так, «Вопрос» был обсужден в московских разговорах 8 октября, а 11-го он уже был напечатан), но безусловно, что когда Чехов жил в петербургской квартире Суворина и были возможны «путешествия ночью в типографию» (Письма, т. 2, стр. 216), условия для «летучей» публицистики были особенно благоприятны.

Атрибутируя чеховские заметки 1893 г., С. Д. Балухатый писал об одной из них: «Тема статьи Чехова не была для него случайной» (Чеховский сб., стр. 17). Это можно сказать и о прочих темах его поздней публицистики — все они находят давние и недавние параллели в чеховской прозе, переписке, его высказываниях, донесенных до нас памятью современников. Но, пожалуй, самой неслучайной темой для Чехова конца 1888 — начала 1889 г. был театр.

В эти месяцы появилось «Предложение», состоялась премьера водевиля «Медведь», написан новый конец «Калхаса»; Чехов перерабатывает «Иванова» и ведет переговоры о его постановке, помогает Суворину в постановке «Татьяны Репиной», в письмах сообщает о замыслах театральных рецензий, пьес и т. п. Никогда раньше Чехов не был так погружен в театральные дела. И когда в январе 1889 г. Чехов приехал в Петербург, то театр, несомненно, был первейшим предметом разговоров с Сувориным, страстным театралом, к тому же недавно вступившим на стезю драматурга.

Но задавшись целью более конкретного установления тематики этих разговоров (а значит и гипотетических чеховских газетных откликов), необходимо задать вопрос: с какими театрами и актерами Чехов был тогда теснее всего связан?

Прежде всего это театр Ф. А. Корша, в котором в 1887 г. был поставлен «Иванов», а 28 октября 1888 г. — «Медведь», где Чехов бывал на репетициях и дела и положение которого издавна знал более дел любого другого театра. Несложно назвать и имена актеров: это артисты Александринского театра П. М. Свободин и В. Н. Давыдов и актер коршевского театра Н. Н. Соловцов.

Заметки Чехова о театре Корша и П. М. Свободине известны (см. т. 16 Сочинений, стр. 242–243).

В январе — феврале 1889 г. произошли важные события в артистической жизни Соловцова и Давыдова: оба получили по бенефису. И об обоих этих событиях появились заметки в «Новом времени». Есть основания полагать, что чеховская «бенефисная публицистика» должна быть пополнена двумя этими статьями.

Первая — о бенефисе Соловцова — напечатана в номере от 16 января. Во время написания этой заметки (13 или 14 января) в Москве находился Суворин (приехавший на репетиции своей пьесы «Татьяна Репина» в Малом театре 13 января), что уже повышает вероятность печатания Чеховым заметок о событиях, которых он был свидетелем.

5 января 1889 г., когда Суворин был еще в Петербурге, Чехов писал ему: «Напечатайте петитом прилагаемую заметочку. Соловцов просил меня сделать ему рекламу. Я исполнил его желание, но, кажется, так, что он больше уж никогда не попросит». Заметку Суворин немедленно отправил в набор: в номере «Нового времени» от 7 января она уже была опубликована.

Чехов имел основания думать, что Соловцов останется заметкою недоволен — в ней шла речь о репертуаре коршевского театра, о самом же Соловцове, кроме собственно информации о бенефисе, не говорилось ничего (т. 16 Сочинений, стр. 242). Однако и все последующие письма Соловцова Чехову (ГБЛ) переполнены просьбами: уже в этом году он просит для театра М. М. Абрамовой, куда он перешел от Корша, «Лешего» (см. об этом также: М. П. Чехов. Антон Чехов, театр, актеры и «Татьяна Репина». Пг., 1924, стр. 18; Вокруг Чехова, стр. 199–200), позже «в память нашей прежней дружбы и добрых отношений» просит — уже для своего театра — «Чайку», потом — «Три сестры» и т. п. Заметка о бенефисе могла быть продолжением просимой «рекламы».

В новой заметке речь идет уже о самом Соловцове. Но ощутима явная перекличка с главной мыслью предыдущей — в том, что классический репертуар «весьма редко появляется на коршевской сцене». Идею классического репертуара Чехов отстаивал давно. Еще в статье 1882 г. он писал: «Стоит ли в театре Пушкина играть „Гамлета“ или не стоит? не раз слышался вопрос. Этот вопрос праздный. Шекспира должно играть везде» (Сочинения, т. 16, стр. 20). Позже, в «Осколках московской жизни» Чехов, приветствуя цели и задачи Шекспировского общества, опять противопоставляет современный и классический репертуар, говоря, что Общество «дает приют любителям, не удовлетворяющимся русским водевилем и доморощенною драмою» (там же, стр. 81). Пьесы современных драматургов, и, в частности, идущие в театре Корша, Чехов едко высмеивал в статье «Модный эффект» (1886), писал о «психопатических пьесах» в его театре (Письма, т. 3, стр. 60) и т. п.

Мысль обеих заметок о редкости в коршевском репертуаре классических пьес находим в письме, написанном незадолго до того, в октябре 1888 г.: «„Севильский обольститель“ написан стихами, требует специальных декораций и костюмов и, во всяком случае, не 2–3 репетиций, а больше; поэтому Коршу он не ко двору. У него в ходу легкие пьесы водевильного свойства» (А. Н. Маслову-Бежецкому. — Письма, т. 3, стр. 20). Об отсутствии у Корша хороших костюмов и декораций Чехов еще не раз упомянет в письмах этого года.

Чувство меры и сдержанность, которые с похвалою отмечаются в игре Соловцова, всегда числились среди основных положений чеховской театральной эстетики: в театральных рецензиях он не раз высмеивал «слезоточивых» и «вспыльчивых» актеров (см. Сочинения, т. 16, стр. 47, 172, 173). таких, которые «стараются говорить грудным, замогильным голосом и без надобности рвут на себе волосы» (там же, стр. 80); ср. изображение игры провинциального актера в рассказе «Трагик» (1883). (Здесь была еще одна точка схождения с Сувориным, отстаивавшим значение «той драматической школы, которая стоит за естественность, за простоту и правду и гонит ходульность». — А. С. Суворин. Театральные очерки (1866–1876). СПб., 1914, стр. XIV.)

Сдержанная оценка роли Кина в начале рецензии не противоречит общему отношению Чехова к Соловцову, у которого он находил и достоинства и недостатки. Так, 2 ноября 1888 г. он писал И. Л. Леонтьеву (Щеглову): «Теперь о „Медведе“. Соловцов играл феноменально, Рыбчинская была прилична и мила <…> Но, душа моя, играют Соловцов и Рыбчинская не артистически, без оттенков, дуют в одну ноту, трусят и проч.» При разговоре о чеховской оценке Соловцова часто цитируют первую фразу этого отзыва. Заключительная фраза оценку несколько корректирует; добавочное уточнение в понимание этой оценки вносит комментарий первого публикатора данного письма, его адресата: «Соловцов играл феноменально, — пишет он мне, цитируя любимое словечко режиссера театра Корша» (И. Л. Щеглов. Из воспоминаний об Антоне Чехове. — Чехов в воспоминаниях, стр. 150).

Косвенным подтверждением того, что Чехов накануне смотрел «Кина», может служить его письмо к А. Н. Плещееву от 15 января, где он, очевидно по свежему впечатлению, писал: «До такой степени возненавидел свою пьесу, что готов кончить ее словами Кина: „Палками Иванова, палками!“»

Очень похоже, что Чехову принадлежит заметка о бенефисе еще одного актера, которого он близко знал и к которому относился тепло, — В. Н. Давыдова. С Давыдовым Чехов был знаком со времени постановки «Иванова». В это время артист, как сообщал М. П. Чехов И. В. Федорову, «стал бывать <…> запросто» в доме Чеховых (Ив. Федоров. Актер и драматург. — «Советское искусство», 1939, № 56 (636), 14 июля: см. также: А. А. Плещеев. За кулисами. — «Исторический вестник», 1910, № 9, стр. 833–834; он же. Что вспомнилось. Актеры и писатели. Т. III. СПб., 1914, стр. 113–116). «Он играл у меня в „Иванове“, и по этому случаю мы с ним приятели», — писал Чехов Д. В. Григоровичу 12 января 1888 г. Все это было во время той, двухлетней «эмиграции в Москву», о которой говорится в заметке. (Чехов, безусловно, знал об этой «эмиграции» с самого ее начала — см. «Пестрые сказки» в наст. томе.) В письме между 7 и 10 марта 1888 г. Чехов поздравлял артиста с ее окончанием и отъездом «в родные Палестины»; в письме от 23 апреля 1888 г., достаточно полно характеризующем отношение Чехова к Давыдову, находим главные мотивы бенефисной заметки: «Петербург выиграл, а Москва в проигрыше; мы остаемся без В. Н. Давыдова, а я лично без одного из тех знакомых, расположение которых я особенно ценю. Ну, да что поделаешь! Хотя и не хочется мириться с мыслью, что Вы уже совсем бросили Москву, а я все-таки рад, что Вы уехали: в Питере, около семьи, Вам будет легче житься, да и тому же в Питере народ хотя и черствее, но умнее и более способен оценить такую силищу, как у Вас. Желаю Вам всякого успеха и спасибо за прошлый сезон. Я рад, что судьба, хотя и не надолго, столкнула меня с Вами и дала мне возможность узнать Вас». В декабрьский визит Чехова в Петербург в этом же году нашла подкрепление еще одна из тем заметки: в Москве Давыдов жил один, теперь же Чехов познакомился с его семьею (ср. в письме Суворину от 14 февраля 1889 г.: «Давыдов и Свободин очень и очень интересны. Оба талантливы, умны, нервны, и оба, несомненно, новы. Домашняя жизнь их крайне симпатична»).

Но наиболее важным для атрибуции является письмо Давыдова, полученное Чеховым приблизительно за две недели до наиболее вероятного времени писания заметки, как бы дающее материал для всех главных ее тем и мотивов и провоцирующее самый ее тон. В нем говорится о денежных делах, есть и семейная тема, идет речь о плохом ведении дела в «антихудожественном» Петербурге, сквозит и «горячее отношение к искусству» и независимость, нежелание подчиниться тому, что в театре видят «торговое предприятие», и готовность «бросить все» (как он и сделал за два года перед тем). «Что сказать Вам о себе? В семье у меня, слава богу, обстоит благополучно, в этом отношении я совершенно счастлив и покоен. Не могу сказать того же о моей театральной деятельности. Театральное дело здесь ведется так плохо, что заставляет меня весьма и весьма часто переживать очень тяжелые минуты. В такие минуты является горячее желание бросить это дело (которое я, между прочим, так люблю) и уйти куда-нибудь подальше, так, чтобы даже и не слыхать о театре. Невыразимо тяжело и грустно видеть, что из этого дела, которое я привык ставить так высоко, которому придаю такое громадное воспитательное значение, здесь, где имеются все средства для хорошего ведения этого дела, сделали какое-то торговое предприятие, единственное назначение которого давать во что бы то ни стало большие барыши. Для достижения этой цели всякие средства считаются пригодными; и в этом храме искусства, превращенном в толкучий рынок, не стыдятся торговать таким хламом, как все те пиэсы, которые для нынешнего дня составляют преобладающий элемент в репертуаре текущего сезона, лишь бы этот хлам давал хороший доход. Да и это ли одно!» «Впрочем, обо всем этом, — заключал Давыдов, — поговорим при свидании» (15 января 1889 г. — ГБЛ).

Свиданье это состоялось через неделю, когда Чехов приехал в Петербург, их было даже два — 21 и 22 (или 23) января (Летопись, стр. 219–220), оба были продолжительны, и собеседники имели возможность более подробно обсудить все эти вопросы. Во время этих свиданий Чехов мог и в полной мере познакомиться с «чувством независимости в артисте», которым тот мог поспорить с самим предполагаемым автором заметки, так это чувство ценящим. «С нудным Давыдовым ссорюсь и мирюсь по 10 раз на день», — писал он в эти дни М. П. Чехову (Письма, т. 3. стр. 141). Спор шел о новой редакции пьесы «Иванов». «После Вашего ухода, — писал Давыдов, — я еще несколько раз прочитал роль Иванова в новой редакции и положительно не понимаю его теперь <…> Как друг, как человек, уважающий Ваш талант и желающий Вам от души всех благ, наконец, как актер, прослуживший искусству 21 год, я усердно прошу Вас оставить мне Иванова, каким он сделан у Вас в первой переделке, иначе я его не понимаю и боюсь, что провалю. Даю Вам слово, что это не каприз, а чистосердечное объяснение и желание как Вам, так и себе добра. Если почему-либо нельзя исполнить мою просьбу, то я готов с большим удовольствием играть Косых, чем Иванова» (ГБЛ; дата рукой Чехова: «89.I.22»; подчеркнуто адресантом; Письма, т. 3, стр. 381).

Не должно смущать местоимение «нас» в статье москвича. Статья шла без подписи, шла она в петербургской газете. Аналогичный пассаж находим в чеховской заметке о М. А. Потоцкой: «Вспомним, если угодно, про г-жу Ильинскую, которая на образцовой сцене Малого театра пользовалась выдающимся успехом, но, попав к нам и просидев без дела лет десять, возбуждала потом удивление в приезжих москвичах <…> В режиме нашей Александринской сцены есть что-то разрушительное…» (Сочинения, т. 16, стр. 262. Разрядка наша. — Ред.).

Несмотря на трудности стилистической атрибуции театральных рецензий (см. предисловие к примечаниям наст. тома), можно рискнуть, однако, отметить некоторые элементы чеховской мелодики и предпочтение сложно-сочиненных конструкций с союзом «и». Отметим также отсутствие в них запятой перед «и» — типичная черта индивидуальной чеховской пунктуации, не находящая аналогии в других статьях «Нового времени».

По сдержанной лаконичности стиля заметки выделяются на фоне материала отдела «Театр и музыка», так же как и некоторыми элементами содержания — и прежде всего выдвижением на передний план этических моментов.

Договориться о напечатании заметки с Сувориным (кстати сказать, разделявшим с Чеховым высокое мнение о Давыдове-актере — см. статью Суворина «Бенефис г. Давыдова» — «Новое время», 1889, № 4655, 12 февраля) Чехов мог во время своего визита в Петербург 19 января — 2 февраля 1889 г.

Кроме этих бенефисных заметок, Чехову, очевидно, принадлежит еще одна маленькая статья, написанная во время январского его пребывания в Петербурге в 1889 г. и опубликованная в конце месяца в «Новом времени». Авторство Чехова устанавливается на основании подсчета строк в счете, присланном 3 июня 1889 г. конторой «Нового времени» (ДМЧ).

В этом счете указано количество строк и гонорар по известным произведениям Чехова этого года: «Княгиня», «Вынужденное заявление», «Предложение»[67]. Но кроме этого из счета явствует, что Чехову причиталось получить гонорар за какие-то 50 строк по № 4640 (от 28 января). Из всех материалов номера, включая международные корреспонденции, внутренние известия, придворную, церковную и судебную хронику, такой объем имеет только одна заметка в рубрике «Театр и музыка», посвященная Обществу русских драматических писателей и оперных композиторов.

Утверждению об авторстве Чехова не противоречит и содержание заметки; оно живо перекликается с многочисленными высказываниями об Обществе русских драматических писателей и оперных композиторов в письмах Чехова, его публицистике, а также с его деятельностью как члена этой организации.

Первое упоминание об Обществе у Чехова находится в «Осколках московской жизни», напечатанных 18 мая 1885 г.

В письмах оно начинает появляться с октября 1887 г., когда в театре Корша готовился к постановке «Иванов». 20 октября 1887 г. Лейкин советовал Чехову вступить в Общество (ГБЛ; Письма, т. 2, стр. 425); 16 ноября — дата вступительного официального прошения Чехова в Общество (см. там же, стр. 150).

Но особенно активно делами Общества Чехов был занят в конце 1888 — начале 1889 г. В октябре — декабре в письмах он советует Суворину и А. Н. Маслову (Бежецкому) вступить в члены Общества и предлагает свою помощь (см. Письма, т. 3, стр. 29, 30, 31; позже он запишет туда Н. М. Ежова — см. там же, стр. 296). 7 ноября 1888 г. он писал Суворину о задачах Общества, а 16 ноября в письме Ал. П. Чехову разъяснял некоторые юридические стороны деятельности этой организации. 5 января 1889 г. Чехов сообщил Суворину, что собирается записать его в члены Общества, и через два дня это сделал.

Общество в это время переживало кризис. В среде литераторов-драматургов все громче раздавались голоса о пересмотре его устава, порядка отчисления гонораров и т. п. «Общество драматических писателей, учрежденное еще при Островском, носило характер чиновничий, — вспоминал Вл. И. Немирович-Данченко. — Все дело вел секретарь, занимавший видное место в канцелярии генерал-губернатора. Этот секретарь и казначей, тоже очень крупный чиновник, составляли всю головку Общества. Надо было вырвать у них власть, ввести в управление писателей, разработать новый устав и т. д. Это было трудно и сложно. <…> „Заговорщики“ собирались большею частью у меня. В новое правление проводились я, Сумбатов-Южин, еще один драматург-адвокат и Чехов» (Вл. И. Немирович-Данченко. Из прошлого. М., 1938, стр. 43. Секретарь — И. М. Кондратьев, казначей — А. А. Майков, драматург-адвокат — В. А. Александров. См. на стр. 287 сноску о результатах голосования в комитет).

Свидетельство Немировича-Данченко о личном участии Чехова, которого «втянули в борьбу», в сходках «новой партии» очень ценно и вносит дополнительные объяснительные детали в его письма и публицистику, связанную с Обществом. Однако Немирович-Данченко не совсем точен, когда пишет, что именно он и его друзья «втягивали его в интересы театрального быта» и что Чехов «больше всего наблюдал». Уже первый печатный отклик — в «Осколках» — показывает, что Чехов еще в 1885 г. был достаточно хорошо осведомлен в делах Общества; сам тон заметки говорит о желании ее автора в какой-то степени воздействовать на эти дела, что Чехов и пытался осуществить в своей деятельности в 1888–1889 гг. В «осколочной» заметке Чехов, в частности, писал: «Общество <…> по-прежнему изображает из себя благотворительный комитет: на счет пишущей братии откармливает своих секретарей и писарей. <…> Оно по-прежнему поражает мир своими решениями. Так, недавно решили, чтобы премия выдавалась пьесам, содержащим в себе никак не менее трех актов. Удивительно… Ну, а если 2-х-актная пьеса поручика окажется в тысячу раз лучше и талантливее 18-актной трагедии какого-нибудь действительного статского? Чтобы еще более затормозить молодым путь к получению премий, порешили также, чтобы премированная пьеса игралась в столицах, но отнюдь не в провинции. Удивительно!» (Сочинения, т. 16, стр. 168).

Характерно, что уже в этой заметке есть то, что сохранится во всех последующих чеховских высказываниях — эпистолярных и печатных, — осмеивание бюрократизма Общества и подчеркивание главной его цели — реальной помощи литераторам, то, о чем он говорил в письме Суворину от 7 ноября 1888 г.: «На Драмат<ическое> общество я смотрю как на коммерческое учреждение. У него единственная цель: стараться, чтобы члены получали возможно больше. Это такая хорошая цель, при которой все остальные не стоят яйца выеденного. Виктор Крылов большой сукин сын, но ввиду цели я бы первый подал голос за то, чтоб он был председателем. Пока председательствуют иконы, а не работники, в Обществе порядка не будет».

Вся дальнейшая деятельность Чехова в Обществе в 1888–1890 гг. подтверждает активность его позиции в это время. С ним советуются по основным вопросам — например, о выборах председателя («гг. члены интересуются знать мое мнение» — Письма, т. 3, стр. 160); он хлопочет перед Сувориным о «печатании пьес, принадлежащих Обществу» (там же, стр. 162). На годичном собрании членов Общества в Петербурге 25 марта 1889 г. он был единогласно избран членом комитета («Петербургская газета», 1889, № 83, 26 марта), что было подтверждено и на общем собрании в Москве 10 апреля 1889 г. (голоса петербургских членов учитывались при голосовании[68]) — одном из важнейших в истории Общества. На нем в числе прочих подымались вопросы, о которых, начиная с «Осколков московской жизни», постоянно говорил Чехов: о Грибоедовской премии и пересмотре ее устава (см. «Устав Грибоедовской премии» в разделе «Коллективное» наст. тома), об уменьшении вычетов из гонорара («Новое время», 1889, № 4712, 13 апреля; «Обзор деятельности Общества русских драматических писателей и оперных композиторов за XXV-летие его существования. 1874–1899». М., 1899, стр. 43–44; В. В. Билибин. Общество русских драматических писателей и оперных композиторов. Записка. М., 1901). Собрание и его результаты продолжали волновать Чехова — он писал об этом Суворину 11 и 17 апреля. «Новых порядков не ждите, — говорил он в последнем письме. — До тех нор не ждите новых порядков, пока в Обществе будут больше всех говорить и протестовать те, кто меньше всего заинтересован в делах Общества. Посылаю Вам маленькую глупость, направленную против бунтарей, которые, если дать им волю, ухлопают Общество». Этой «глупостью» была публицистическо-драматическая пародия «Вынужденное заявление» (см. Сочинения, т. 7, стр. 248–250).

Вплоть до отъезда на Сахалин Чехов принимал активное участие в делах Общества — участвовал в заседаниях Комитета, избирался членом комиссии по пересмотру устава и т. п. «Боевое общее собрание было очень горячей схваткой, — писал в своих мемуарах Немирович-Данченко. — Мы победили. <…> Наша задача была только выработать и провести новый устав, чем мы целый год и занимались, продолжая воевать» (Вл. И. Немирович-Данченко. Из прошлого, стр. 43). Новый устав Общества был утвержден 12 марта 1891 г. Главное нововведение заключалось в разделении членов на имеющих право голоса на общих собраниях и его не имеющих. К первым относились лица, пьесы которых постоянно ставились на сценах (ср. об этом у Чехова в «Вынужденном заявлении…»).

Текст атрибутируемой заметки, рассматривающей конкретные практические вопросы, которые не раз подымались в письмах Чехова этого времени (о скончавшемся С. А. Юрьеве, новом председателе и т. п.), вполне вписывается в общий контекст его деятельности, связанной с Обществом.

Чехов приехал в столицу 19 января и, как обычно, остановился у Суворина. Естественно, что все эти столь волновавшие его вопросы обсуждались с Сувориным, которого Чехов всего за двенадцать дней до этого сам записал в члены Общества. В первые дни по приезде Чехов был занят визитами (к Д. В. Григоровичу, А. Н. Плещееву, С. Н. Худекову, два посещения В. Н. Давыдова) и работой над рассказом «Княгиня». Заметка была написана скорее всего непосредственно перед ее публикацией. Во всяком случае доподлинно известно (из письма Чехова Суворину от 23 октября 1889 г.), что как раз накануне, 26 или 27 января, ночью Чехов сидел у Суворина и переделал рассказ Юшина (Е. Ф. Кони) «Мытарство грешной души», который был напечатан 28 января, в одном номере с заметкою об Обществе русских драматических писателей и оперных композиторов.

КОЛЛЕКТИВНОЕ

КОМАРЫ И МУХИ

Впервые — «Стрекоза», 1880, № 30, 27 июля, стр. 7; без подписи.

Печатается по журнальному тексту.

Как явствует из письма — счета редакции «Стрекозы» от 17 января 1881 г. (см. Сочинения, т. 1, стр. 562), Чехову принадлежат в разделе «Комары и мухи» 12 строк. Выделить эти строки из всей 35-строчной публикации в № 30 удается лишь приблизительно.

С большой долей уверенности можно утверждать, что Чехов не писал первую и восьмую юморески (с французским текстом). Авторство Чехова возможно в третьей остроте («Одна дама…»), отмеченной характерными чертами «абсурдного» юмора Антоши Чехонте (см., например, «Задачи сумасшедшего математика» — Сочинения, т. 1, стр. 125), и в четырех остротах, начинающихся словом «Верх». Они напоминают юмористическую подборку 1883 г. «Обер-верхи», также состоящую из четырех частей: «Верх легковерия», «Верх рассеянности», «Верх гражданственности», «Верх благонамеренности» (там же, т. 2, стр. 106).

Стр. 75. …названный Васильевичем… — Комическая ошибка.

Стр. 76. …давалась «Русалка». — Во времена А. С. Пушкина большой популярностью пользовалась фантастическая опера — «Леста, днепровская русалка» (на музыку «Дунайской русалки» Ф. Кауэра). Русский текст первых трех частей — Н. Краснопольского, четвертой — А. Шаховского. Опера А. С. Даргомыжского на либретто по драме Пушкина поставлена впервые в Петербурге в 1856 г.

О ПОДПИСКЕ НА ИЛЛЮСТРИРОВАННЫЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ, ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ И ЮМОРИСТИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ «ЗРИТЕЛЬ» НА 1882 ГОД

Впервые — «Зритель», 1881, № 21–22 (ценз. разр. 30 ноября), стр. 2.

Повторено в № 23–24 (ценз. разр. 6 декабря), стр. 16, и в № 25–26 (ценз. разр. 23 декабря), стр. 24.

Печатается по журнальному тексту.

На принадлежность Чехову этого объявления указал А. Б. Дерман (см. ЛН, т. 68, стр. 109), обративший внимание на мемуары М. П. Чехова: «… в типографии у Давыдова случилась презабавная история. Кто-то печатал у него свой перевод романа польского писателя Крашевского „Король и Бондаривна“, но так как денег на расплату за печатные работы и за бумагу у переводчика не оказалось и эти книги нечем было выкупить, то все 2 тысячи экземпляров так и остались у Давыдова на складе <…> Я спросил у Давыдова: почему бы этих самых „Короля и Бондаривну“ не дать в качестве премии к журналу „Зритель“ для привлечения подписчиков? <…> Брат Антон сочинил рекламу, и „Король и Бондаривна“… так и остались в редакции в штабелях составлять постель для сторожа Алексея, ибо подписки не было никакой» (Вокруг Чехова, стр. 101–102).

«Зритель» — «иллюстрированный литературный, художественный и юмористический журнал» (с 1884 г. — «иллюстрированный журнал общественной жизни и литературы») выходил в 1881–1885 гг. в Москве. Редактором-издателем был В. В. Давыдов. В 1881 г. вышли №№ 1-26, в 1882 г. — № 1, в 1883 г. — №№ 1-24, в 1884 г. — №№ 1–4, в 1885 г. — №№ 5–6.

Чехов работал в этом журнале в 1881 и 1883 гг., о чем писал А. С. Лазареву (Грузинскому) 10 февраля 1899 г.: «Был я сотрудником <…> „Зрителя“ (первый и второй год)».

Об участии Чехова в «Зрителе», о Давыдове, некоторых участниках журнала рассказал М. П. Чехов (Вокруг Чехова, стр. 96-103). Он же отмечал, что «… журнал этот стал специально „чеховским“, так как в нем все литературно-художественное производство целиком перешло в руки сразу троих моих братьев — Александра, Антона и Николая, причем Александр, кроме того, стал еще заведовать в „Зрителе“ секретарской частью» (там же, стр. 98).

Первый номер «Зрителя» получил цензурное разрешение 2 сентября 1881 г. В объявлении на последней странице в числе художников был назван Н. П. Чехов. Среди сотрудников литературного отдела А. П. Чехов не упоминался.

Сотрудничество Чехова началось с № 5 (ценз. разр. 14 сентября), где на стр. 4–6 помещены «Темпераменты»; до конца года он напечатал в журнале еще несколько вещей (см. тт. 1 и 16 Сочинений). Ал. П. Чехов опубликовал рассказ «Неразрешенные вопросы» (№№ 19–24), а Н. П. Чехов — ряд рисунков, в том числе рисунки к «Свадебному сезону» и «Салону де Варьете» Чехова (№ 11 и № 18).

Публикуемое объявление рекламировалось заранее, в №№ 19 и 20: «Подписка на журнал „Зритель“ продолжается. О подписке на 1882-ой год будет объявлено в одном из ближайших номеров журнала „Зрителя“».

Чеховское объявление представляет собою соединение собственно чеховского текста с текстом уже печатавшихся в «Зрителе» объявлений. Чеховские строки заключают в себе попытку привлечь внимание читателя: «Лесоводство, скотоводство, рыболовство ~ плакать по следующей программе». И — «„Зритель“ выйдет в 1882 году сто раз ~ 3 месяца». Перечень лиц, которые примут участие в журнале, почти повторяет перечень из № 13, с некоторыми изменениями — в частности, введен Антоша Ч. (псевдоним).

Предполагалось, что в следующем году издание состоится — в №№ 25 и 26 (ценз. разр. 23 декабря, стр. 2) утверждалось: «От редакции: В нынешнем году этот номер последний. № 1 „Зрителя“ 1882 года выйдет 2-го января. Г. г. подписчики на 1881 год будут продолжать получать журнал бесплатно в январе, феврале и марте будущего года; при возобновлении подписки они, вместо объявленной годовой цены — 8 р., уплачивают 6 р. 50 к.»

Однако это обещание выполнено не было. М. П. Чехов вспоминал: «…журнал не шел, его трудно было выпускать по три раза в неделю, он стал запаздывать и, наконец, потерял доверие у публики. Дело погибало, и, чтобы хоть сколько-нибудь скрасить положение, Давыдов напечатал сообщение, что у художника Н. П. Чехова заболели глаза, что он почти ослеп и по этому поводу выход журнала в свет временно приостанавливается. Подписчики ответили рядом писем, что они желают художнику скорейшего выздоровления, но что из этого вовсе не следует, чтобы редакция могла воспользоваться их деньгами, далеко не удовлетворив их журналом» (Вокруг Чехова, стр. 102).

В 1882 г. вышел только один номер (ценз. разр. 16 декабря 1882 г.).

Стр. 76. Семь древних мудрецов, Архимед, Платон… — Семь мудрецов Греции, которым приписывают разные изречения житейской мудрости: Солон Афинский, Фалес Милетский, Виас, Питтак Митиленский, Хилон, Клеобул, Периандр; Архимед (287–212 до н. э.) — великий древнегреческий математик и механик; Платон (427–347 до н. э.) — древнегреческий философ.

…«быстрые разумом Невтоны»… — перифраз из «Оды на день восшествия на престол императрицы Елисаветы Петровны» М. В. Ломоносова.

Серебро и золото не входят в число красок ~ рисунки. — У В. В. Давыдова, по воспоминаниям М. П. Чехова, была цинкографическая мастерская; все остальные журналы в Москве печатались литографическим способом. Но, когда «Зритель» начал снова выходить, «„Будильник“, испугавшись конкуренции, стал печатать обложку золотой краской» (Вокруг Чехова, стр. 98, 100, 103).

Стр. 77–78. …получит в премию роман ~ 2 р. — «Король и Бондаривна». Повесть И. Крашевского. Перевод с польского. В тексте 18 рисунков факсимиле, исполненных карандашом классн. худож. Н. А. Богатовым. М., 1881. (Цена 80 коп.). В записной книжке Чехова после 11 августа 1899 г. сделана заметка: «Крашевский И. Король и бондаривна» (Сочинения, т. 17, стр. 66). Книга была отправлена Чеховым в городскую библиотеку Таганрога («Каталог книг, переданных А. П. Чеховым в библиотеку в Таганрог, написанный им самим». — ЦГАЛИ, ф. 549, оп. 1, ед. хр. 187, л. 22, № 981).

О ПОДПИСКЕ НА ИЛЛЮСТРИРОВАННЫЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ, ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ И ЮМОРИСТИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ «ЗРИТЕЛЬ» НА 1883 Г.

Впервые — «Зритель», 1882, № 1 (ценз. разр. 16 декабря 1882 г.), стр. 8.

Печатается по журнальному тексту.

Принадлежность Чехову этого объявления доказывается сопоставлением текстов.

Начало до слов: «Зритель выйдет…» — совпадает с началом объявления на 1882 г., но далее есть некоторые изменения — выпущен список лиц, которые примут участие в журнале, и др.

Стр. 79. …Иллюстрированный Календарь-Альманах ~ 1883 года. — Такой Альманах издан не был.

ОТКРЫТА ПОДПИСКА НА 1883 ГОД. «ЗРИТЕЛЬ». ЖУРНАЛ ИЛЛЮСТРИРОВАННЫЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ, ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ И ЮМОРИСТИЧЕСКИЙ В 1883 Г.

Впервые — «Зритель», 1883, на афише (ценз. разр. 21 декабря 1882 г.) (ГБЛ; ГПБ).

Печатается по тексту афиши.

На афише — рисунки Н. П. Чехова.

Впервые на это объявление обратил внимание Н. Подорольский, который воспроизвел отрывки из него и обосновывал его принадлежность Чехову («Программа задушевная». — «Советская Россия», 1960, № 24, 29 января, стр. 3). В качестве доказательств Подорольский приводит следующие: 1) чеховский фельетон всегда полемичен по отношению к обычной «публицистике» малой прессы, и это объявление построено «на отрицании приемов бульварной прессы»; 2) как и в объявлении о подписке на 1882 год, здесь отрицательная программа выражена фразами, начинающимися с «не»; 3) высказано неприятие Золя, а, как известно, Чехов «неодобрительно встретил „натурализм“ Золя»; 4) в позитивной программе критикуется позиция «раскисания» (ср. письмо к Ал. П. Чехову от 20-х чисел февраля 1883 г.).

Не менее важно знать роль Чехова в журнале в то время. Не выходивший в течение года «Зритель» возрождается в декабре 1882 г., очевидно, не без инициативы А. П. и Н. П. Чеховых. В единственном номере за 1882 г. печатается объявление о подписке на 1883 г., являющееся вариантом чеховского объявления на 1882 год. Через несколько дней появляется это объявление.

Автор рисунков Н. П. Чехов. Он работал с братом и иллюстрировал его тексты. Об этом вспоминал А. С. Лазарев (Грузинский): «… угадать Антона Чехова в „Антоше Чехонте“ было до крайности легко еще потому, что масса страниц хотя бы в московском журнале „Зритель“ состояла из текста Антоши Чехонте, иллюстрированного рисунками его брата Н. Чехова, ставившего под ними свою полную подпись. Но никто не хотел угадывать» (Чехов в воспоминаниях, стр. 155). Так, в 1881 г. Николай Павлович сделал рисунки к текстам брата: «Салон де Варьете» (№ 11), «Свадебный сезон» (№ 18); в 1883 г.: «Кривое зеркало» (№ 2), «Калиостро, великий чародей, в Вене» (№ 3), «Женевьева Брабантская» (№ 10), «Московская езда» (№ 24).

Первые номера «Зрителя» за 1883 г. составлены почти целиком из работ братьев Чеховых. Так, в № 1 — заголовок и рисунок на титульном листе — Н. П. Чехова; «Пережитое. (Психологический этюд)», «Философские определения жизни», «Мошенники поневоле. (Новогодняя побрехушка)», «Гадальщики и гадальщицы. (Подновогодние картинки)» — А. П. Чехова. А в журнале всего 8 страниц. Кроме работ Чехова, там напечатаны только следующие вещи: «С Новым годом». Стихотворение Н. Стружкина; «Москва в аду. (Совершенно невероятное происшествие)» Данте с Плющихи <Л. И. Пальмина>; «Поджог». (Сценка) В. Андреева-Бурлака; «Перепев» М. Ан… <М. Н. Ремезова>. То же и в № 2: заголовок, иллюстрации к «Кривому зеркалу», «Наши маскарады» — Н. П. Чехова; «Ряженые», «Кривое зеркало», «„Скоморох“ — театр М. В. Л.*** (3-е января)» — А. П. Чехова. Кроме этого: два стихотворения Н. Стружкина; «Телефон. (Под Новый год)» Макс. Антаева; «С птичьего полета. (Заметки и наброски)» В.; «Перми» — стихотворение Шило; «Анекдоты».

Почти всегда было: если текст Антона, то рисунок Николая.

В «Зрителе» за 1883 г. увидели свет еще следующие произведения Чехова: в № 3 — «Двое в одном», «Калиостро, великий чародей, в Вене», «Велика честь»; в № 5 — «Исповедь»; в № 7 — «На магнетическом сеансе»; в № 10 — «Драма в цирульне», «Женевьева Брабантская», «Современные молитвы»; в № 11 — «Женщина без предрассудков»; в № 12 — «Ревнитель»; в № 13 — «Коллекция»; в № 14 — «Ядовитый случай»; в № 16 — «Мораль»; в № 18 — «Дурак. (Рассказ холостяка)»; в № 19 — «Филантроп»; в № 20 — «Случай из судебной практики»; в № 21 — «Америка в Ростове-на-Дону»; в № 24 — «Московская езда».

Существенно и то, что Чехов фактически выполнял в журнале роль редактора, о чем свидетельствуют письма, сохранившиеся в его архиве. Так, В. П. Ансеров обращался к Чехову: «Многоуважаемый г. Редактор! Не найдете ли Вы возможным дать место на страницах редактируемого Вами журнала „Зритель“ следующему моему стихотворению (подр<ажание> М. Ю. Лермонтову) <…> Гонорар, в случае помещения, по условиям Вашей редакции» (б/д — ГБЛ). Судя по адресу на письме: «Страстной бульвар, дом Мусина-Пушкина», оно относится к 1881 г. 12 декабря 1881 г. Н. Ф. Александрович из Киева (псевд. Киевский) жаловался: «В ответ на мою просьбу о высылке причитающихся за стихотворение „Нищенка“ — 8 р. 40 к. <…> мне прекращена, по-видимому, даже высылка „Зрителя“ (уже 2 недели я его не получаю) <…> Будьте же так добры отправить с ближайшей почтой следуемые мне 8 р. 40 к.» (ГБЛ) («Нищенка» — «Зритель», 1881, № 16, ценз. разр. 29 октября). Литератор В. Д. Сушков писал 10 мая 1883 г. из Казани: «От души благодарю Вас за Ваше милое и любезное письмо и за то доброе участие, которое Вы приняли в судьбе моих злополучных стихотворений, избавив их от погибели в корзине редактора блаженной памяти „Зрителя“ <…> От всего сердца благодарю Вас за обязательное предложение — быть мне полезным при сношениях моих с редакциями…» (ГБЛ).

Об участии Чехова в журнале говорится в его письмах: Ал. П. Чехову 25 декабря 1882 г. и 1 или 2 января 1883 г.: «„Зритель“ выходит. Денег много. Будешь получать… Пиши 100-120-150 строк. Цена 8 коп. со стр<оки>»; Ал. П. Чехову и А. И. Хрущовой-Сокольниковой — между 3 и 6 февраля 1883 г.: «„Зритель“ и выходит аккуратно, и платит аккуратно. Я заработал уже в нем рублей 90». И еще Ал. П. Чехову 17 или 18 апреля 1883 г.: «В ”Зрителе“ платил издатель превосходно, но теперь, кажется, он уже уходит. У Давыдова ни гроша…» 13 мая: «„Зритель“ погребен и отпет. Более не воскреснет».

О Чехове — сотруднике «Зрителя» сохранились воспоминания: А. Круглов. Из альбома беллетриста. VIII. Памяти Чехова. — «Голос Москвы», 1912, № 156, 7 июля; В. А. Гиляровский. Жизнерадостные люди. — Чехов в воспоминаниях, стр. 107, 111.

Сравнение текстов этого объявления и двух предыдущих показывает, что из двух частей: «программы задушевной» и «программы официальной» — «программа официальная» повторяет такой же раздел в предыдущих объявлениях (есть изменение в сведениях о том, где принимается подписка. Вместо: «в магазине „Нового времени“ — на Никольской» — «в книжном магазине Васильева, на Страстном бульваре, дом графа Мусина-Пушкина»). Чеховский текст присоединен, таким образом, как и в двух предыдущих объявлениях, к «официальной» программе журнала, и все три объявления можно считать коллективными.

Стр. 80. «А еще, государь ~ базарного…» — цитата из стихотворения А. К. Толстого «Пантелей-целитель» (1866).

…«опоенной злыми отравами»… — несколько измененные слова из того же стихотворения: «Опоенные злыми отравами» (т. е. «душою увечные», «разумом тяжко болящие», «глухие, немые, незрящие»).

Стр. 81. …с г. Э. Золя никаких сношений не имеем… — Ироническое обыгрывание фразы из объявления журнала «Будильник» на 1883 г.: «Редакция „Будильника“ вошла в сношения с Эмилем Зола́ и приобрела от него исключительное право перевода на русский язык его нового романа „Au Bonheur des dames“ <…> Пользуясь рукописью Зола́, „Будильник“ тем самым получает возможность дать своим подписчикам всю новую книгу знаменитого романиста не только ранее всех наших журналов и газет, но и ранее, нежели печатание романа окончится в подлиннике» («Будильник», 1882, № 45, 14 ноября (ценз. разр. 12 ноября), стр. 529, и далее, во всех номерах 1882 г.). В № 10 за 1883 г. (ценз. разр. 12 марта), после стр. 80, сообщалось о выходе в свет «Дамского счастья» Золя.

…два раза в неделю ~ сто нумеров… — Журнал выходил действительно два раза в неделю. В 1883 г. было всего 24 номера.

<ОБЪЯВЛЕНИЕ О ВЫХОДЕ В СВЕТ СБОРНИКА «СКАЗКИ МЕЛЬПОМЕНЫ»>

Впервые — «Осколки», 1884, № 27, 7 июля.

Печатается по журнальному тексту.

17 июня 1884 г. Чехов писал Н. А. Лейкину: «Третьего дня я послал Вам свою новорожденную книжицу „Сказки Мельпомены“ <…> Хотелось бы мне и объявленьице сочинить в „Петербургскую газету“, но, увы, денег нет свободных… <…> посему не походатайствуете ли об объявлении в кредит? <…> Объявление для „Петербургской газеты“ прилагаю. Напечатать 5 раз, на 4-й странице, в размере прилагаемого объявления, в рамочке… В „Осколках“ объявление не печатайте… У вас и так тесно, да и книжка моя не в духе „Осколков“» (Письма, т. 1, стр. 110–111).

В «Осколках» объявление перепечатывалось в №№ 27–33, с 1 июля по 18 августа.

ПОСЛЕДНЕЕ ПРОСТИ

Впервые — Письма, т. 1, стр. 41. Автограф неизвестен.

Печатается по тексту: Письма, изд. 2-е, т. 1, стр. 76.

Стихотворение обращено к Екатерине Ивановне Юношевой (в замужестве Орлова), подруге М. П. Чеховой по курсам В. И. Герье. О ней см. Письма, т. 1.

Долгое время авторство Чехова не подвергалось сомнению. В обоих изданиях Писем М. П. Чехова приводила текст «Последнего прости» в виде письма «по подлиннику». Другим основанием для признания Чехова автором этого стихотворения было то, что он в рассказе «О женщины, женщины!..» (1884) привел первые четыре строки как пример бездарного стихоплетства.

Комментатор писем 1883 года в настоящем издании Л. М. Фридкес, сравнив это стихотворение с текстом письма к Е. И. Юношевой от 2 ноября, очевидно, одновременно посланного, высказал предположение, что подпись «Известный» принадлежит брату писателя художнику Николаю Чехову, а подпись «Неизвестный» под письмом от 2 ноября — самому Антону Павловичу (см. Письма, т. 1, стр. 362). Это возможно, так как, посылая с письмом жука, погибшего «от безнадежной любви к одной курсистке» (то есть к Е. И. Юношевой), Чехов далее пишет: «Судьба этого жука может служить уроком для некоторых художников…»

Признавая сомнения Фридкеса небезосновательными, редакция считает необходимым все же оставить данное произведение в составе Сочинений, но в разделе «коллективное». Существование автографа, на который ссылалась М. П. Чехова при публикации этого стихотворного послания, позволяет думать, что Чехов мог при писании текста внести поправки.

«ПРОСТИ МЕНЯ, МОЙ АНГЕЛ БЕЛОСНЕЖНЫЙ…»

Впервые — в статье М. П. Чехова «Об А. П. Чехове» (сб. «О Чехове». М., 1910, стр. 267–268). Автограф неизвестен.

Печатается по тексту сб. «О Чехове».

Долгое время приписывалось Чехову на основании свидетельства М. П. Чехова, который рассказывал о несохранившемся водевиле «Бритый секретарь с пистолетом», где изображена была редакция журнала. «Один из сотрудников принес для напечатания бездарное стихотворение. И вот Ант. П. должен был специально сочинять именно бездарное стихотворение, в котором четыре раза должно было повториться слово „стремглав“» (сб. «О Чехове». М., 1910, стр. 267, ср.: М. П. Чехов. Театр, актеры и «Татьяна Репина». Пг., 1924, стр. 8–9. Здесь стихотворение приносит не «один из сотрудников», а «армянский князь»).

Так же, как и предыдущее стихотворение, цитируется в рассказе «О женщины, женщины!..» (1884). Комментатор этого рассказа Л. М. Долотова приводит указание В. А. Брендера на то, что стихотворение «Прости меня, мой ангел белоснежный…» написано братом Чехова Николаем Павловичем (см. Сочинения, т. 2, стр. 548).

Стихотворения «Последнее прости» и «Прости меня, мой ангел белоснежный» выдержаны в манере, пародирующей псевдоромантический стиль, и, по всей вероятности, принадлежат одному лицу. Не случайно, что в рассказе «О женщины, женщины!..» цитаты из этих двух стихотворений отнесены к одному произведению. Правка Чеховым текста вполне вероятна.

Среди произведений Чехова нет больше такого развернутого стихотворного пародирования псевдоромантического стиля.

СПЕЦИАЛЬНАЯ ПОЧТА

Впервые — «Осколки», 1886, № 3, 18 января (ценз. разр. 17 января), стр. 6. Без подписи.

Печатается по журнальному тексту.

5 января 1886 г. Чехов послал редактору «Осколков» Н. А. Лейкину материал для нового раздела «Специальная почта», начатого в № 3 журнала: «Для специальной почты шлю от себя 2 штучки. Условие: под почтой моих псевдонимов не ставьте. Думаю, что самой подходящей подписью было бы Дуо или Трио, смотря по количеству лиц, участвующих в почте, или же И. Грэк — по имени человека, редактирующего этот отдел. Думаю также, что этот отдел будет оживляющим элементом». 7 января Лейкин ответил: «К Вашей „Специальной почте“ сам приделал петербургский отдел и провинциальный. Подписи никакой не будет» (ГБЛ).

На основании этих писем заметки московского отдела «Специальной почты» приписывались Чехову. В № 3 их три, и все три были помещены в ПССП, т. V, стр. 445. Однако из дальнейшей переписки с Лейкиным и В. В. Билибиным (И. Грэком) видно, что оскорбительная для издательницы «Будильника» Е. Арнольд третья заметка не принадлежит Чехову и была добавлена самим редактором «Осколков». 28 января Чехов протестовал: «Не знаю, какой эффект произвели в „Будильнике“ Ваши орехи… Вероятно, бранят меня, ибо как я могу доказать, что про орехи не я писал? Нет, честное слово, нехорошо… Вы меня ужасно озлили этими орехами. Если орехи будут иметь последствия, то, ей-богу, я напишу Вам ругательное письмо». Еще раньше Чехов высказал недовольство в письме (несохранившемся) В. В. Билибину, который отвечал 25 января: «К специальной почте двух последних №№ я не прикасался. Ваше подозрение, что заметка насчет грецких орехов принадлежит мне, очень обидело бы меня, если бы я не впал в тот же тяжкий грех по отношению к Вам: именно, размечая тот №, я, не зная, кому из двух — Вам или Лейкину — принадлежат те строки, причел их, кажется, Вам» (ГБЛ).

В «Осколках московской жизни» (1884–1885) Чехов не раз иронизировал относительно двух молодых щеголей, сделавшихся журналистами. Тогда речь шла о журнале «Вокруг света» (см. Сочинения, т. 16, стр. 138 и 142). М. П. Чехов вспоминал по этому поводу, как братья Вернеры, не зная об авторстве Чехова, «жаловались ему же „на чьи-то выходки по их адресу“ в „Осколках московской жизни“: он писал про них так: „Вы думаете, что легко издавать журналы? Это вам не то, что носить жилетки с лошадками“» (Вокруг Чехова, стр. 130). М. П. Чехов неточен, вероятно, лишь в том, что строки из «Специальной почты» отнес к «Осколкам московской жизни» (там упоминаются костюмы бр. Вернеров от Айе). По сообщению М. П. Чеховой, братья Вернеры первые стали носить модные жилетки с изображениями лошадиных головок (Письма, т. 1, стр. 210). Эти «жилетки с лошадями» упоминаются в письме Чехова Лейкину 20 сентября 1886 г.: «Братья Вернеры то и дело катают в Париж и обратно. Купили себе типографию, завели газовый двигатель, трафарет, пригласили парижского Люка и проч., проч. Живут шикарями. Их „Вокруг света“ имеет более 20 тысяч подписчиков, а „Сверчок“ хватил за 5 тысяч <…> Вот Вам и жилетки с лошадями». В письме Лейкина к Чехову 23–24 февраля 1886 г. прямо гказано: «В отместку за Вашу заметку в „Почте“ братья Вернеры язвят меня тоже в „Почте“» (ГБЛ).

Стр. 83. …издавать журнал гораздо труднее… — Издатели-редакторы «Сверчка» братья М. и Е. Вернеры в № 1 сформулировали программу журнала: «…мы не станем бичевать „бичом сатиры“ пороки, не берем на себя смелость исправлять общество; мы торжественно кланяемся, что не будем подрывать основы <…> Смех, веселый и безобидный смех — вот наша программа, вот наше знамя». Там же издатели извинялись перед читателями за то, что первый новогодний номер вышел лишь 8 января: понадобилось несколько дней «на окончательные приготовления, чтобы показаться публике» — «первый № для журнала это то же, что первый дебют для актера».

…Форкатти ~ судиться будете? — Драматический актер и режиссер В. Л. Форкатти (Людвигов) остался не у дел после закрытия (из-за материальных затруднений) Русского драматического театра, основанного Ф. А. Коршем. Выступление Форкатти на «прощальном» вечере упомянуто в «Осколках московской жизни» (Сочинения, т. 16, стр. 150–152). Позднее Чехов, характеризуя коршевский театр, писал о «заживо погребенном Форкатти» (там же, стр. 173).

И ЕЩЕ ЮБИЛЕЙ

Впервые — «Осколки», 1886, № 7, 15 февраля (ценз. разр. 14 февраля), стр. 1, без подписи. Текст к рисунку А. И. Лебедева.

Печатается по журнальному тексту.

Тема была предложена Чеховым в письме к редактору «Осколков» Н. А. Лейкину 19 января 1886 г.:

«Тема для передовицы: По поводу юбилеев.

Луна, глядя на Землю, презрительно улыбается.

— Когда же, наконец, мой юбилей будут праздновать?

Если эта тема не годна, то ее можно взять для мелочишки „Юбилей Луны“. Порекомендуйте И. Грэку».

Тема была использована редакцией «Осколков».

ПЕСТРЫЕ СКАЗКИ

Впервые — «Новое время», 1886, №№ 3648 и 3655, 27 апреля и 4 мая. Подпись: Два Аякса.

Печатается по тексту газеты.

2-3 января 1887 г. А. С. Лазарев (Грузинский) писал Н. М. Ежову, что Чехов говорил ему «о сотрудничестве в „Новом времени“ его, Чехова, и В. В. Билибина в „Пестрых сказках“. Билибин все робеет писать в „Новое время“, хотя вместе с Чеховым они уже писали там по воскресеньям „Пестрые сказки“ — плата 12 копеек, т. е. за десять строк 1 р. 20 к., а за сто строк 12 рублей!!!» (ЦГАЛИ, ф. 189, оп. 1, ед. хр. 7).

Раздел юмористического фельетона под названием «Пестрые сказки» в воскресных номерах «Нового времени» стал появляться (нерегулярно) с начала 1886 г.

Еще в феврале и марте 1886 г. Чехов рекомендовал Билибину писать в «Новое время». 14 марта Билибин отвечал: «Лейкин все обещает „пристроить“ меня в „Новое время“. Может быть, что-нибудь я и писал бы, хотя мне, знаете ли, при моем жанре, довольно трудно много писать. Но деньги нужны. Ах, как нужны!» 6 апреля он снова писал Чехову: «Как Вы смешно спрашиваете, отчего я не пишу в „Новое время“. Не приглашают. А самому навязываться не хочется…» (ГБЛ).

25 апреля 1886 г. Чехов приехал в Петербург и за время пребывания там, до 7 мая 1886 г., совместно с Билибиным написал в «Новое время» два фельетона для раздела «Пестрые сказки». Этот факт удостоверяется письмом Билибина от 1 июня 1886 г. «…Кстати насчет „Нового времени“ (оттуда меня „прогнали“[69]): если Вам выслали оттуда гонорар и за май и прислали счет, то не значатся ли в Вашем счете и мои анекдоты:

№ 3468 — 44 стр.

№ 3655 — 68 стр.

№№, очевидно, навраны»[70].

27 июня 1886 г. Билибин снова писал Чехову: «Вчера был у Леонтьихи[71]. Гонорар Вам будет выслан сегодня. На Ваш счет поставлены „Пестрые сказки“ целиком. Поэтому считаю приятным долгом вычесть из Вашего осколочного гонорара за июнь 13 р. 44 к., если Вы ничего не имеете против этого (расчет 44+68=112, 112×12=13 р. 44 к.). Если да, то пришлите на отдельном лоскутке документ для подклейки в книгу:

„Прошу Билибина из причитающегося мне за июнь гонорара удержать в свою пользу 13 р. 44 к. Ан. Чехов“».

Таким образом выясняется, что фельетоны «Пестрые сказки» в № 3648 и 3655 написаны Чеховым совместно с Билибиным, причем в № 3648 из 69 строк — 44 строки принадлежат Билибину и 25 строк Чехову, а в № 3655 из 100 строк — 68 строк Билибину и 32 строки Чехову.

Определить, какие именно строки написаны Чеховым, трудно: подсчет строк отдельных отрывков ничего не дает, так как цельного отрывка, составляющего 25 и 32 строки, нет, а комбинации, составляющие эти числа, могут быть различны.

Остается неясным, кому принадлежит статейка «Исторические каламбуры», напечатанная в первом фельетоне ниже подписи «Два Аякса». Она содержит еще 17 строк.

УСТАВ ГРИБОЕДОВСКОЙ ПРЕМИИ

Впервые — «Театрал», 1895, № 6 (29), июль, раздел «Хроника», стр. 46–47. Автограф неизвестен.

Печатается по журнальному тексту.

Текст напечатан небрежно, с пропуском обозначений некоторых параграфов (восстановлены по смыслу) и пропуском текста параграфа 12. Под заголовком: «Утвержден Мин. вн. дел 17 октября 1894 г.»

Соавторство Чехова устанавливается по его письму к Е. М. Шавровой от 11 марта 1891 г.: «Простите, Елена Михайловна, что я не ответил Вам вчера. Ваш посланный застал меня, когда я только что вернулся из заседания, где купно с Южиным и Шпажинским сочинял новый устав Грибоедовской премии». Таким образом, сочинение устава датируется 10 марта 1891 г.

В сочинении устава Чехов принимал участие, поскольку был избран на общем собрании Общества русских драматических писателей и оперных композиторов членом комиссии по пересмотру устава Грибоедовской премии. Общее собрание состоялось 20 января 1890 г. Кроме Чехова, в комиссию были избраны В. А. Крылов, М. П. Садовский, А. И. Сумбатов (Южин), И. В. Шпажинский. Почти весь 1890 год Чехов был занят подготовкой к поездке на Сахалин, а затем самой поездкой и работой на «каторжном» острове. В Москву он вернулся лишь 8 декабря.

Сохранилось письмо от режиссера А. Ф. Федотова, помеченное Чеховым «9 марта 1891». Федотов писал: «Многоуважаемый Антон Павлович, прошу Вас пожаловать ко мне в воскресенье (т. е. 10 марта) в 7½ часов. Вы встретите у меня Сумбатова и, вероятно, кроме того, Шпажинского и Немировича» (ГБЛ). Видимо, заседание, о котором идет речь, и происходило на квартире Федотова.

ИЗ-ПОД МОСКВЫ

Впервые — «Русские ведомости», 1898, № 159, 11 августа, без подписи.

Печатается по тексту газеты.

Заметка основана на сообщении в письме И. Г. Витте Чехову от 30 июля 1898 г.: «Многоуважаемый Антон Павлович! Вчера (1-го августа) тесный кружок товарищей в Кузьминской лечебнице Московского губернского земства праздновал пятнадцатилетие земской службы заведующего врача.

На ваше усмотрение. Ваш И. Г. Витте» (ГБЛ).

Чехов оформил присланный ему текст и в письме к редактору «Русских ведомостей» представил заметку как написанную им самим — очевидно, чтобы наверняка обеспечить ей напечатание. 8 августа 1898 г. он писал В. М. Соболевскому: «Дорогой Василий Михайлович, возвратясь к себе, я нашел на столе корреспонденцию, мною написанную, которую следовало бы поместить 2-го авг<уста>. Но я не взял ее с собой и теперь посылаю с просьбой — дать ей место среди корреспонденций из провинции. 15 лет службы — штука не важная, но только не в земстве. Прослужить врачом в земстве 10 лет труднее, чем 50 быть министром».

<ОТКАЗ ОТ УЧАСТИЯ В ГАЗЕТЕ «КРЫМСКИЙ КУРЬЕР»>

Впервые — «Крымский курьер», 1900, № 123, 4 июня, стр. 1.

Печатается по газетному тексту.

«Крымский курьер» — ежедневная (кроме дней послепраздничных) газета, выходила в Ялте со 2 августа 1898 г. по 1 мая 1907 г.

Чехов приехал на постоянное жительство в Ялту 18 сентября 1898 г., что было отмечено в «Местной хронике» «Крымского курьера» 20 сентября. С того времени газета постоянно извещала ялтинцев о состоянии здоровья писателя, его отъездах и приездах, его участии в общественной жизни Ялты, а также передавала сведения из столичной прессы о постановках его пьес и отзывы современной критики о его произведениях.

В 1898 г., 25 ноября, в № 90 газеты, был перепечатан старый рассказ Чехова «Жилец» (из «Журнала для всех»), а в 1899 г., 30 декабря, в № 291, — «Художество» (из «Петербургской газеты»).

В 1898 г., 24 ноября, в № 89, была опубликована без подписи статья «Голодающие дети», написанная Чеховым в соавторстве с А. С. Пругавиным, а затем помещены отчеты Чехова о сборе средств в пользу голодающих — <«Пожертвования в пользу детей крестьян Самарской губернии»> (I–VIII) и <«Пожертвования в пользу голодающих Казанской губернии»> (I–III). В 1899 г., 28 сентября, в № 216, напечатано было без подписи Чехова воззвание — «В пользу нуждающихся приезжих больных» (см. т. 16 Сочинений, стр. 363–374, 548–565).

Благодаря Чехову в 1898 г. увидел свет рассказ В. Вольного <В. Г. Вальтера> «На своем месте» («Крымский курьер», №№ 103, 104, 11, 12 декабря). Одна из рекомендаций Чехова оказалась неудачной, в связи с чем осенью 1900 г. Чехов дал редактору газеты М. К. Первухину шутливое обязательство «юным плагиаторам не покровительствовать» (см. т. 9 Писем).

Состоя членом местного благотворительного общества, Чехов близко сошелся с ялтинской интеллигенцией. С. Я. Елпатьевский (1854–1933) — врач, поселился в Ялте одновременно с Чеховым (см. «Крымский курьер», 1898, № 61, 20 октября), активный деятель благотворительного общества (см. т. 16 Сочинений, стр. 565, 568). А. Я. Бесчинский (?—1941) — журналист, автор книг: «Путеводитель по Крыму». М., 1901 (ДМЧ); «Ялта и ближайшие окрестности». Ялта, 1902, и др., член благотворительного общества. М. М. Копотилов — лаборант городской санитарной лаборатории в Ялте, секретарь благотворительного общества (см. т. 16 Сочинений, стр. 365, 551). Летом 1900 г. уехал из Ялты («Крымский курьер», 1900, № 144, 29 июня, стр. 3). В. В. Келлер — «южнобережский винодел», губернский гласный (там же, 1900, №№ 55, 221, 9 марта, 3 октября). П. Л. Розанов (1858—?) — санитарный врач; Чехов помогал публикации его статьи «О курортном Положении для кавказских минеральных вод» в «Русской мысли» (см. т. 16 Сочинений, стр. 565).

27 сентября 1899 г. был заключен договор между редактором и издателем газеты «Крымский курьер» Н. Р. Лупандиной и Бесчинским, Елпатьевским, Келлером, Копотиловым, Розановым и Чеховым «на участие в газете» сроком на 5 лет — от 1 октября 1899 г. по 1 октября 1904 г. (ТМЧ).

Лупандина давала обязательство издавать газету на свои средства и «ежегодно выдавать А. Я. Бесчинскому и другим, вступившим в договорные обязательства по настоящему условию, семьдесят процентов чистого дохода от издания газеты», а в случае продления договора еще на пять лет — 50%.

В договоре есть такие слова: «Мы, Бесчинский, Елпатьевский, Келлер, Копотилов, Розанов и Чехов, обязуемся доставлять материал для газеты, приглашать для газеты сотрудников, читать рукописи и исправлять их, в случае надобности, направлять деятельность иногородних корреспондентов и следить, чтобы таковые были во всех более или менее значительных пунктах Таврической губернии и Черноморского побережья <…> Мы, Бесчинский, Елпатьевский и другие, обязуемся за свои статьи и заметки, помещаемые в „Крымском курьере“, особого вознаграждения и платы не получать, кроме упомянутых в пункте первом…» Лупандина имела право «прекратить действие настоящего договора в том случае, если трое из постоянных сотрудников <…> откажутся от участия в газете „Крымский курьер“».

С 5 октября 1899 г. (№ 221) по 4 февраля 1900 г. (№ 27) на стр. 1 «Крымского курьера» стали появляться объявления о подписке на газету с перечнем шести будущих сотрудников. Излагалась и программа. После отказа Чехова и других от участия в редакции, 1 июля 1900 г., открывая подписку на второе полугодие, газета извещала: «Состав сотрудников, принимающих ближайшее участие в издании газеты, в последнее время обновлен и значительно увеличен. Редакция приняла все зависящие от нее меры к тому, чтобы газета „Крымский курьер“, благодаря своему объему, удовлетворяла потребностям не только местных обывателей, но и приезжих».

С весны 1900 г. фактическим редактором газеты стал М. К. Первухин. В его воспоминаниях есть сведения об отношении Чехова к «Крымскому курьеру»: «А. П. Чехов очень резко отзывался как о самой газете, влачившей, признаться, жалкое существование, так особенно о ее издательнице, державшей и газету и нас, сотрудников, в черном теле. Но в то же время Чехов интересовался газетою и иногда заглядывал ко мне на дом, чтобы узнать последние новости до выхода номера <…> однажды я все же осведомился — почему он не заглядывает в редакцию? Разумеется, все телеграммы — в его полном распоряжении и так далее. Чехов нахмурился. Долго молчал, потом неожиданно для меня разразился целою филиппикою.

— Не только на вашу газету, — говорил он сурово, — но и на большинство провинциальных и даже столичных газет мне тяжело смотреть! Еще тяжелее — заглядывать в редакции. <…> Вот, на Сахалине я был. Там нечто в том же роде! Каторга какая-то! <…> Газета — в руках издателей. А кто эти издатели? В одном месте гоголевская помещица Коробочка <…> тупая, безграмотная, алчная <…> В другом месте в газете хозяйничает бывший кабацкий сиделец <…> И пичкает газету шантажными вещами» (Чехов в воспоминаниях, стр. 612–613).

И все-таки газету эту Чехов постоянно читал и снабжал ею других. 18 января 1899 г. он спрашивал в письме брата И. П. Чехова: «Исправно ли получаешь „Крымский курьер“? Я высылаю каждый день, кроме послепраздников, когда газета не выходит». Когда Чехов был в отъезде, М. П. Чехова писала ему из Ялты: «„Крымский курьер“ я посылаю каждый день» (Письма М. Чеховой, стр. 219).

ВОЗЗВАНИЕ ЯЛТИНСКОГО ПОПЕЧИТЕЛЬСТВА О НУЖДАЮЩИХСЯ ПРИЕЗЖИХ БОЛЬНЫХ

Впервые — «Крымский курьер», 1900, № 253, 9 ноября, стр. 2.

Печатается по тексту газеты.

Воззвание является третьим в ряду коллективных воззваний Ялтинского благотворительною общества, опубликованных в «Крымском курьере». См. т. 16 Сочинений, стр. 372–376, 563–568.

На это воззвание откликнулись ялтинцы, и 17 ноября в № 260 ялтинской газеты (отдел «Хроника») появилась заметка: «Для выдачи пособий нуждающимся приезжим больным в редакцию „Крымского курьера“ поступили пожертвования от следующих лиц: С. И. Кузнецова 1 р., Неизвестного 5 р., Ростаргуева 10 руб., барона Остен-Дрезен 5 р., Юнаковой 1 руб., А. Я. Полянцева 25 руб., Матье 5 руб., Неизвестного 100 руб., Неизвестного 5 р., Неизвестного 5 руб., Влад. и Алек. Т. 10 руб., Е. А. Х. 25 р., Базилевой 5 руб. и Н. Н. Вахрамеева 10 р.»

ВОЗЗВАНИЕ <ЯЛТИНСКОГО БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОГО ОБЩЕСТВА>

Впервые — «Крымский курьер», 1903, № 266, 18 октября, стр. 3–4, «Справочный отдел». Повторено: №№ 271, 273, 275–286, 290, 293, 296, 329, 333, 24, 26, 28–31 октября, 1–8, 12, 15, 18 ноября, 23, 30 декабря; в 1904 г. — №№ 3, 5, 23, 4, 8, 29 января, с опечатками. В ГБЛ «Воззвание» сохранилось в письме Чехова В. В. Калужскому от 8 августа 1903 г. на бланке: «Состоящее под августейшим покровительством ее императорского высочества великой княгини Ксении Александровны Ялтинское благотворительное общество. Комитет по постройке пансиона „Яузлар“ для нуждающихся приезжих больных, г. Ялта».

Печатается по типографскому бланку (ГБЛ, ф. 331, к. 21, ед. 7).

Ялтинское благотворительное общество, членом которого состоял Чехов, еще в 1898 г. начало хлопотать о постройке санатория для нуждающихся туберкулезных больных. В 1899 г., в № 216 «Крымского курьера», 28 сентября, Чехов опубликовал воззвание «В пользу нуждающихся приезжих больных», а затем посылал его в другие города. В несколько измененном виде М. Горький напечатал его в «Нижегородском листке» 1 декабря 1899 г. (№ 330). См. тексты воззваний и примечания к ним в т. 16 Сочинений, стр. 372–376, 563–568.

Положение приезжих больных продолжало оставаться тяжким и к концу 1900 г.

Благотворительное общество неоднократно вынуждено было обращаться с просьбами о пожертвованиях к населению Ялты через местную газету. На годичном собрании членов Ялтинского благотворительного общества 27 мая 1900 г. Чехов был выбран участковым попечителем о нуждающихся приезжих больных. Там же было вынесено постановление об открытии пансиона для приезжих больных с максимальной платой 40 р. в месяц («Крымский курьер», 1900, № 119, 31 мая).

На устройство санатория поступили средства: от Харьковского губернского земства (1000 р.), от проведения лотереи-аллегри в городском саду 29 июня, в которой приняли участие М. П. Чехова и О. Л. Книппер (1589 р.), от гулянья в городском саду 8 октября 1900 г., а также концерта в курзале 2 сентября. Торжественное открытие пансиона «Яузлар» состоялось 13 августа 1900 г. в Нижней Аутке, в доме Милевского (см. «Крымский курьер», 1900, №№ 10, 127, 137, 147, 149, 183, 197, 226 14 января, 9 июня, 21 июня, 4, 6 июля, 15 августа, 2 сентября, 8 октября).

Но уже в начале 1902 г. встал вопрос о необходимости для Благотворительного общества иметь собственное здание санатория, чтобы не платить за помещение. Был избран состав комитета по постройке здания и получено пожертвований 10000 р. от частных лиц («Крымский курьер», 1902, №№ 18, 22, 20, 24 января). 5000 р. передала обществу знакомая Чехова О. М. Соловьева (там же, № 140, 2 июня).

12 июня 1902 г. на общем собрании членов Ялтинского благотворительного общества решено было купить землю для пансиона в Нижней Аутке, по Барятинской улице (там же, № 150, 14 июня).

29 октября 1902 г. «Крымский курьер» известил о совершении купчей на купленную для «Яузлара» землю — в количестве 2988 кв. саж., стоимостью в 16051 р. (№ 279).

28 мая 1903 г. на годичном собрании членов Ялтинского благотворительного общества «единогласно избраны в члены комитета по постройке пансиона „Яузлар“ г-жа Л. П. Княжевич и А. П. Чехов» (там же, № 136, 31 мая).

От имени членов комитета и напечатано настоящее воззвание.

В «Яузлар» Чехов подарил книгу с дарственной надписью — «Мужики и Моя жизнь». Издание 6-е, 1899. См. т. 12. Писем.

Теперь это санаторий имени А. П. Чехова.

РЕДАКТИРОВАННОЕ[72]

М. П. ЧЕХОВА. «КАКИЕ СЛЕДЫ ОСТАЛИСЬ ПОСЛЕ ПЕТРА ВЕЛИКОГО, КАРЛА XII, КОЧУБЕЯ И ИСКРЫ, МАЗЕПЫ И МАРИИ»

Впервые — ПССП, т. I, стр. 517 (в тексте воспоминаний М. П. Чеховой «Как А. П. Чехов писал за меня сочинение»).

Печатается по автографу (ГБЛ).

В 1879/80 учебном году ученица 4 класса I отделения женского Филаретовского епархиального училища в Москве Мария Павловна Чехова писала домашнее сочинение по словесности на тему к «Полтаве» Пушкина: «Какие следы остались после Петра Великого, Карла XII, Кочубея и Искры, Мазепы и Марии» (тетрадь хранится в ГБЛ). Сочинение, написанное карандашом, она показала брату Антону Павловичу, тогда студенту первого курса Московского университета. Он исправил многочисленные орфографические ошибки и вычеркнул две фразы.

Приводим этот текст, исправленный Чеховым:

«Вот уже сто с лишком лет прошло с тех пор, когда случилось то, что Пушкин так хорошо описывает в своей поэме „Полтава“. [Был когда-то Мазепа, так нагло предавший отечество, был Кочубей, невинно пострадавший из-за Мазепы. Был Искра, Мария.]

Полтава служит памятником победы Петра I над Карлом XII. В Бендерах остались три сени, углубленные в земле и поросшие мхом ступени: это то место, где Карл так мужественно отражал натиск турок. [Никто не забывал Петра.]

Все забыли Мазепу. Одна только церковь, так долго проклинавшая его, напоминала людям об изменниках отечеству. Тихо спят сном смерти два страдальца, и одна только могила их, приютившаяся под церковью, говорит о Кочубее и Искре.

Также никто не говорит о Марии, которая ради Мазепы пренебрегла отцом и матерью, но только слепой украинский певец напоминает изредка молодым казачкам об этой преступнице».

Под текстом — «резолюция» Чехова:

«Неудобно. „К возврату“». И рукою Н. П. Чехова: «Редактор Гатцук»[73].

Следующая страница заполнена новыми попытками М. П. Чеховой написать сочинение самостоятельно:

1) «Обыкновенно после [хороших[74]] людей, которые сделали что-нибудь замечательное, остается память.

Так в поэме „Полтава“, сочинении Пушкина, остаются хорошие и дурные следы. После Петра I остался памятник, который находится в Полтаве».

2) «Как известно, что по смерти знаменитых людей остается какая-нибудь память, также и после тех, которые сделали что-нибудь вредное отечеству». Здесь сочинительницу силы покинули, и она обратилась к брату со словами: «Антоша, помоги мне…» Эпизод этот описан в воспоминаниях М. П. Чеховой при первой публикации автографа Чехова, и рассказ повторен почти в тех же выражениях в ее книге: «Из далекого прошлого». Запись Н. А. Сысоева. М., 1960, стр. 28–30. «Брат сжалился над моим детским горем и стал „помогать“ мне, — пишет М. П. Чехова в книге, — то есть перевернув страницу, чтобы не видеть моих мук творчества, он… написал за меня сочинение, сохранив в нем все же мой „стиль“, если можно так громко выразиться» (стр. 29). Текст Чехова написан также карандашом, четкими и крупными буквами («видимо, для того, чтобы мне легче было переписать», — замечает Мария Павловна). Взяв за основу первоначальный вариант сочинения и сохранив в целом лексику и фразеологию сестры, Чехов убрал наивное перечисление: «Был когда-то Мазепа», «был Кочубей», «Вот Полтава» и фразу о тихом сне смерти «двух страдальцев» — Кочубея и Искры. В более лаконичном тексте сочинения, написанном для сестры, Чехов ввел мысль, которая у нее совсем отсутствовала, — о преобразованиях Петра Великого. Эта чеховская фраза в публикациях Марии Павловны печаталась отдельно, после подписи «Марья Глупцова». Между тем знак, имеющийся на автографе, явно указывает, что вставка Чехова, написанная на отдельной странице, относится к концу первого абзаца, где идет речь о Полтаве как памятнике победы Петра Великого над Карлом XII. Эта вставка о памятнике — реформах Петра Великого тем более выразительна, что Чехов пренебрег упоминанием реального памятника, поставленного в Полтаве в честь победы России над шведами (в последних черновых отрывках сестры). В ответе на заданную учителем тему появилось, таким образом, суждение более общего характера о деятельности Петра I.

М. П. Чехова вспоминала: «Я тщательно переписала сочинение в беловую тетрадь и сдала учителю. Не могу припомнить теперь, оставила ли я без изменения шутливо написанные братом слова „молодым козочкам“ (вместо казачкам) и как к этому отнесся мой учитель словесности. Беловой тетради у меня не сохранилось, и я не знаю, какие вообще замечания по сочинению он сделал, но отлично помню, что отметку за сочинение он поставил три с плюсом» (там же, стр. 30). И далее:

«Когда я дома сообщила об этом балле, Антон Павлович равнодушно промолчал, как будто это до него не касалось.

Он умел хранить „чужие“ секреты…» (ПССП, т. I, стр. 518).

Кроме «козочек», Чехов оставил еще один веселый след на рукописи: в третьем абзаце вместо Карл XII у него значится: Карл XIII III.

Е. М. ШАВРОВА. «СОФКА»

В отредактированном Чеховым виде — «Новое время», 1889, № 4846, 26 августа. Полностью авторская рукопись с правкой Чехова впервые — ЛН, т. 68, стр. 838–844. Печатается по рукописи (ЦГАЛИ).

Елена Михайловна Шаврова (1874–1937) познакомилась с Чеховым в Ялте 17 июля 1889 г. (Летопись, стр. 236). На следующий день она принесла ему рассказ, написанный этим же летом «в один присест» «в один из томительных жарких дней в Малороссии» (Е. М. Шаврова-Юст. Об Антоне Павловиче Чехове. — В кн.: Литературный музей А. П. Чехова. Сб. статей и материалов. Вып. 3. Ростовское кн. изд-во, 1963, стр. 272). Чехов вскоре прочёл рассказ и, по воспоминаниям автора, высоко оценил его: «Свежо, интересно и талантливо написано. Надо продолжать!.. Здесь мне много приносят рассказов для прочтения, но ваш самый лучший, хотя Вы барышня и жизни совсем не знаете… Но у Вас есть большая наблюдательность, много искренности. Вы правдивы, а это не часто встречается. Потом, Вы хорошо и верно чувствуете природу и умеете передать это чувство так, что читатель Ваш начинает видеть и даже чувствовать то же, что видите и чувствуете Вы сами. Повторяю, рассказ хорош и вполне годен для печати, и если Вы желаете, мы напечатаем его <…> Кое-что я почиркал карандашом <…> Да немного изменил конец. Но все это больше мелочи. Конечно, у Вас еще очень мало техники, но сие не удивительно, так как это Ваш первый рассказ. Не правда ли? Есть шероховатости: глаголы, времена и наклонения не везде правильны. Но все это неважно и поправимо… Главное, что рассказ сам по себе хорош и правдиво написан» (там же, стр. 271).

Рассказ был близок Чехову вниманием к неясным, смутным чувствам героини, находящейся на пороге отрочества и юности (ср. недалеко отстоящие по времени рассказы «Володя» и «После театра»). Влияние Чехова вообще ощутимо в «Софке». И это неудивительно: как вспоминала Шаврова, в то время она «знала наизусть каждое слово, каждую фразу в его рассказах» (Е. М. Шаврова-Юст. В стране минувшего. Воспоминания и встречи за 40 лет. — ЦГАЛИ, ф. 560, оп. 1, ед. хр. 1, л. 103). Реминисценции из Чехова у Шавровой находил также читавший многие рассказы в рукописи М. П. Чехов. Цитируя фразу («А она славная») из одного ее рассказа этого времени, он писал: «Как Вы думаете, откуда Вы сцапали эту фразу? Она не Ваша, хотя и очень у места. Что делать? Вычеркивайте ее поскорее, а то упрекнут Вас в подражании „Тине“ и как еще упрекнут!» (ЦГАЛИ, ф. 560, оп. 1, ед. хр. 12).

Очевидно, Чехов вполне одобрил композицию рассказа — вопреки своему в это время обыкновению, он не менял порядка эпизодов, не сокращал начало или конец и т. п. Как писал Чехов позже, именно «архитектурой» очаровала его начинающая писательница (Письма, т. 4, стр. 273).

Еще два-три года назад он десятками писал небольшие рассказы-сценки, действие которых развертывается на глазах читателя. Изображение событий через восприятия главной героини — также актуальная тогда для него проблема: можно насчитать в эти годы немало рассказов, где повествование ни разу не выходит из рамок «аспекта» персонажа. Обе эти черты Чехов нашел в рассказе и обеим уделил пристальное внимание.

Рассказ Шавровой был построен как сценка, но сиюминутность в нем не выдерживалась: глаголы шли вперемежку то в прошедшем времени, то в настоящем. Правка Чехова здесь очень последовательна: двигающие действия, «повествовательные» глаголы все переведены в настоящее время. Усилены и другие его показатели: вставляются номинативные предложения («Шум, визг, сердитые голоса»); изменяются двусоставные: «слышится шум каменьев, плеск воды в свежеющем воздухе».

Изображение теперь более строго подчинено восприятию героини. Во всех случаях «Мария Ивановна» заменяется в соответствии с номинацией самой Софки на «мама». Ликвидируются случаи нарушения границ этого восприятия: например, исключается упоминание про «игривость» читаемых актером стихов — в соответствии с дальнейшим, где сказано, что «Софка плохо понимает, что тут, собственно, смешно». Ю. Нагибин считает, что по той же причине вычеркнутый «неплохой эпитет» крепенький по отношению к грузинскому князю и «привычный жест» пьющего полковника Иванова — это «глазами Адели Карловны или Софкиной мамы, но не самой Софки» («Литературная учеба», 1979, № 3, стр. 192–193).

Как обычно, Чехов везде вычеркивал разного рода литературные «поэтизмы» и штампы типа «глухие рыдания». «Грозные звуки молодого и звенящего голоса» князя снижены до «бормотания», другой персонаж в окончательном варианте не «взирает», а «глядит», «нежный» ветерок превращен в «свежий». Исключались прямые сентенции и афоризмы: «А бойкость всегда нравится и привлекательна».

Исправляя едва ли не каждую фразу рассказа, Чехов вольно или невольно вносил в него элементы собственной стилистики. Так, в результате перестановок слов или сокращения фразы появляются типические чеховские трехчастные сочинительные конструкции: «Потом все опять пьют, и снова пьют и без конца хохочут;» «Мне тяжело, и вот я пью, и езжу сюда, в горы, с этой компанией, и мне не легче…» Ср. вставленное «чеховское» «и говорит, говорит, говорит…», а также случаи типа: «Софка дергает за повод. Едут». Возникают очень характерные для Чехова присоединения с союзом «и» («И все как будто переменилось…»; «И всем это нравится») и конструкции с «почему-то» (в одном случае это слово вставляется несмотря на то, что в соседней фразе уже есть одно «почему-то»). В некоторых вставках явно ощутим чеховский словарь: «чувство овладевает ею», «вырастает из-под земли», «мешается в массу».

Чехов внес в рассказ и некоторые сюжетные изменения. Два из них существенны. Героиня его, Софка, стала старше на год — теперь ей 16 лет. Иной стала развязка: из рассказа князя о своей любви исключена другая женщина, и Софка вместо поверенной становится той, к кому обращено объяснение. Много сокращений связано с подругой матери Софки Аделью Карловной; она стала совсем эпизодической фигурой. Выброшен отъезд обидевшегося на Адель Карловну генерала. На лишние фигуры, подробности и эпизоды Чехов не раз указывал Шавровой и позже, считая, что она не хочет жертвовать мелкими деталями ради компактности целого. Характерно, что об этом же писал Шавровой и М. П. Чехов, в качестве аргумента ссылаясь на чеховские рассказы: «Отчего Вы всегда беретесь за массу лиц? И Лида, и Орловский, и офицеры, и дипломат, и Шапюзо, и Нетти, и Мисс, и все они в одном рассказе. Зачем так много? Ведь все самые лучшие рассказы Чехова — припомните — имеют не более двух лиц, много — трех („Мечты“, „Счастье“, „Тиф“ и т. д.)» (24 июня 1890 г. — ЦГАЛИ).

Чехов правил и многие последующие рассказы Шавровой (так, он целиком перекомпоновал рассказ «Птички певчие» — см. Письма, т. 3, стр. 288, 472), иные из них хвалил — «In vino», «У гадалки», «Маленькая барышня». О рассказе «Замуж!» писал, что «он очень хорош. Прогресс большущий. Еще год-два, и я не смогу сметь прикасаться к Вашим рассказам и давать Вам советы» (Письма, т. 4, стр. 159). Все эти рассказы были напечатаны в «Новом времени» и его «Приложениях». Но по поводу некоторых рассказов («Ошибка», «Мертвые люди») Чехов делал достаточно резкие замечания: «Это не рассказ и не повесть, не художественное произведение, а длинный ряд тяжелых, угрюмых казарм <…> Где легкость, свежесть и грация?» (там же, стр. 273–274). Действительно, по сравнению с дебютной вещью, пленяющей своей непосредственностью, в следующих рассказах Шавровой гораздо больше литературности. Характерны замечания М. П. Чехова, взгляды которого в этом вопросе, несомненно, были близки к чеховским: «В прежних Ваших рассказах Вы очень оригинальны, естественны, а в „Хрестоматии“ такой тяжелый, торжественный тон!» (15 января 1890 г.) «Описания „воздух… был насквозь пропитан лунным светом. Серебристая мгла (ужасно напоминает Минского и Фофанова) окутала окрестности, опустилась к морю“ и т. д. шаблонны и некрасивы» (7 мая 1890 г.). «„Лицо, обрамленное черными волосами“ и „шляпа, надетая немного назад“ и открывшая „его красивое лицо“ — немножко шаблонные фразы. Их можно часто встретить у Марлитт и у Шпильгагена, да и у наших бульварных романистов (Риваль, Назарьева, Дмитриев), кажется, немало таких общих мест!» (24 июня 1890).

В. Г. КОРОЛЕНКО. «ЛЕС ШУМИТ»

Впервые — «Редактор и книга. Сб. статей». Вып. 3. М., 1962, стр. 255–274.

Печатается по тексту: Владимир Короленко. Очерки и рассказы. М., изд. «Русской мысли», 1887, стр. 143–172, с правкой Чехова. На книге дарственная надпись: «Антону Павловичу Чехову от В. Короленко» (ДМЧ).

О датировке чеховской правки первой главы рассказа В. Г. Короленко прямых свидетельств не сохранилось; из-за отсутствия написанных рукою Чехова слов (вписаны только предлог «съ» и окончание глагола) невозможны какие-либо заключения по почерку. Существуют разные мнения относительно датировки. Наиболее позднюю дату обосновывала Е. Н. Коншина: «Чехов мог позволить себе взяться за правку Короленко только в последние годы, когда он, готовя свои произведения к изданию в полном собрании сочинений, редактировал их, так же тщательно вычеркивая все длинноты» (Е. М. Коншина. Чехов — редактор Короленко. — «Редактор и книга. Сб. статей». Вып. 3. М., 1962, стр. 253). В последней по времени работе на эту тему правка датируется октябрем 1887 г. (З. С. Паперный. «Буду изучать Вашу манеру». Чехов читает Короленко. — В сб.: «Чехов и его время». М., 1977). Более вероятной представляется эта или близкая к ней дата, т. е. 1887–1888 гг., время, когда Короленко и его манера были для Чехова литературно актуальны. Хорошее знание текста рассказа «Лес шумит» видно из письма Чехова Н. М. Ежову от 28 января 1890 г.

В критике имена Чехова и Короленко в это время (и позже) часто ставились рядом; Чехов не был безразличен к этому сопоставлению — в той или иной форме оно не раз встречается в его письмах (см. Письма, т. 1, стр. 278; т. 2, стр. 16, 24, 130, 134, 167 и др.). Как вспоминал позднее И. А. Бунин, «однажды, читая газеты, он поднял лицо и, не спеша, без интонации сказал: „Все время так: Короленко и Чехов, Потапенко и Чехов, Горький и Чехов“» (И. А. Бунин. Собр. соч. в девяти томах, т. 9. М. 1967, стр. 225).

Уже с первых отзывов в критике отмечались коренные различия манер двух писателей. «Каждый самый маленький его рассказ, — писал о Короленко обозреватель „Южного края“, — совершеннно закончен и производит совершенно цельное впечатление <…> Не то у г. Чехова» (Г. «Рассказы» г. Чехова. — «Южный край», 1888, № 2624, 20 августа). Иллюстрированный календарь «Стоглав» посвятил специальную статью сопоставлению Чехова и Короленко. В ней, в частности, говорилось: «Эти два писателя приобрели известность почти в одно время — года два-три назад. Популярность их одинакова, хотя различия между ними очень определенны <…> У г. Чехова наблюдательность очень точная, манера рассказывать простая, фантазия у него участвует как будто только в выработке самой темы рассказа, вся же обстановка его берется из серой жизни. У г. Короленко все рассказы фантастичны; форма у него вообще очень изящна, даже изысканна; иной раз в рассказе его становятся заметны приемы оратора — умолчания, красивые фразы и т. п. У Чехова преобладает наблюдение, у г. Короленко — чувство. Г. Чехов как будто понемногу рассказывает мир, им наблюдаемый, г. Короленко рассказывает точно из своих воспоминаний, и личное чувство всегда сильно проникает его рассказ» («Писатели последнего времени. I. Чехов и Короленко». — «Стоглав». Илл. календарь на 1890 г. СПб., 1889, стр. 55–56).

В последующие годы мнение о различиях поэтики этих писателей укрепилось. В одной из первых больших статей о творчестве Короленко П. Краснов писал: «У этих писателей столько общих внешних черт, что их почти всегда называют вместе. <…> В сущности, гг. Короленко и Чехов представляют скорее контраст, нежели сходство. Г. Чехов гораздо объективнее г. Короленко и гораздо более художник. Г. Чехов более наблюдает, более точно описывает действительную жизнь, стараясь за исключением некоторых более поздних рассказов — заставить ее говорить саму за себя. Напротив, г. Короленко всегда имеет какую-нибудь руководящую идею, которая проходит через весь рассказ, а описанные в нем события только группируются вокруг этой общей идеи, поясняют ее. Г. Чехов — реалист; г. Короленко — идеалист» (Пл. Краснов. Осенние беллетристы. — «Труд», 1894, № 11, стр. 440). Пожалуй, наиболее отчетливо мысль об объективности чеховской манеры в противовес лиричности «поэзии» Короленко была высказана в статье В. Голосова. Краски Чехова, писал он, «ярки, свежи, эффектны, но все же и краски и язык холодны и суховаты. Автор — большой объективист. Это не то, что В. Короленко, сочинения которого проникнуты удивительной женской мягкостью и теплотой сердца, какой-то бесконечно любящей, возвышенно-грустной поэзией» (В. Голосов. Незыблемые основы. По поводу последних произведений А. П. Чехова. — «Новое слово», 1894, № 1, стр. 377).

В письмах этого времени Чехов не раз говорил о Короленко. Все эти отзывы в высшей степени положительны — и во всех непременно есть оговорки, показывающие, что Чехов очень отчетливо ощущал разницу художественных манер своей и Короленко. «Это мой любимый из современных писателей, — пишет он А. Н. Плещееву 5 февраля 1888 г. — Краски его колоритны и густы, язык безупречен, хотя местами и изыскан». «Короленко немного консервативен, — писал он тому же адресату через год, — он придерживается отживших форм (в исполнении) и мыслит, как 45-летний журналист; в нем не хватает молодости и свежести; но все эти недостатки не так важны и кажутся мне наносными извне; под влиянием времени он может отрешиться от них» (Письма, т. 3, стр. 228). Даже в чеховской защите Короленко в споре с Плещеевым, считавшим, что тот «дальше не пойдет», виден скрытый упрек в жанровом однообразии Короленко: «На его стороне крепкое здоровье, трезвость, устойчивость взглядов и ясный, хороший ум, хотя и не чуждый предубеждений, но зато свободный от предрассудков. Я тоже не дамся фортуне живой в руки. Хотя у меня и нет того, что есть у Короленко, зато у меня есть кое-что другое. У меня в прошлом масса ошибок, каких не знал Короленко, а где ошибки, там и опыт. У меня, кроме того, шире поле брани и богаче выбор; кроме романа, стихов и доносов, я все перепробовал» (Письма, т. 3, стр. 248).

Чеховская правка текста рассказа Короленко показывает, что впечатления критики от разности манер писателей в целом совпадали с собственными ощущениями Чехова. Прежде всего он — с первых строк рассказа — исключал такие явные «поэтизмы», как «тихая песня без слов» или «неясное воспоминание о прошедшем». Сохранив фольклорно-речевую основу рассказа, Чехов в нескольких местах освободил его от прямых былинно-песенных реминисценций («…как в небе орел ширяет, как ветер темные тучи гоняет»); оставив в неприкосновенности общий синтаксический рисунок ритмизированной прозы Короленко, Чехов в некоторых местах исключил анафоры, повторы. Сохранены были и основные приметы сказового повествования — разного рода междометные присловья типа «ох», «эге», «ну». Однако, все эти приемы и стилевые приметы были как бы «разрежены» Чеховым, количественно сокращены — в ряде случаев до степени одного-двух указаний на ту или иную черту. Очевидно стремление редактирующего придать тексту большую объективную повествовательность за счет исключения прямых эмоциональных оценок рассказчика: «Ей-богу, правда!», «Тьфу, какой некрасивый!», «Вот как!» В нескольких местах сокращены авторские ремарки и текст получил характер большей разговорности («А Роман ему…», «А Опанас ему…»). О чеховской правке рассказа, кроме указ. соч. З. С. Паперного и Е. Н. Коншиной, см. также: Л. Громов. Реализм А. П. Чехова второй половины 80-х годов. Ростовское кн. изд-во, 1958, стр. 93–97; Е. И. Гибет. Сокращения А. П. Чеховым рассказа В. Г. Короленко «Лес шумит». — «Труды Пржевальского гос. пед. ин-та», вып. IX. 1962, стр. 17–25.

А. К. ГОЛЬДЕБАЕВ. [«В ЧЕМ ПРИЧИНА?»] «ССОРА»

В отредактированном Чеховым виде — «Русская мысль», 1903, № 10, стр. 104–143.

Полностью по авторизованной машинописи, исправленной Чеховым (ГБЛ), печатается впервые.

1

Александр Кондратьевич Семенов (1863–1924) родился в Самаре в семье мелкого торговца из крестьян. Псевдоним «Гольдебаев» — реальная самарская фамилия (см. «Вся Самара», 1900, стр. 240). Вышел из 3-го класса Самарской гимназии, был телеграфистом, конторщиком. В 1889–1890 гг. жил в Лондоне и Париже, учился в College de France, L’institut de Paris. В 1892 г. поступил работать отметчиком Самарских железнодорожных мастерских, затем был счетоводом, делопроизводителем службы тяги; в 1905 г. уволен за революционную деятельность, был в тюрьме и ссылке.

Первые корреспонденции Гольдебаева (в «Русских ведомостях») появились еще в 1885 г., но как беллетрист он выступил лишь в 1902 г.: «Жидова морда» («Журнал для всех», 1902, № 3), «Крант» (там же, № 5) и др. В 1904 г. в журн. «Образование» была опубликована большая повесть «Подонки» (№№ 9-12) и рассказ «Мама ушла» (№№ 1–2), вошедший в сборник Гольдебаева «Рассказы», т. 1 (СПб., «Знание», 1910). В 1911 г. вышел второй сборник его рассказов (СПб.; повторен под заглавием «Чужестранный цветок». Пг., 1916). Печатался он и в «Русском богатстве», «Нашей жизни», «Современном слове», «Товарище» и др. изданиях. В 1910–1911 г. был редактором-издателем «Газеты для всех» (Самара), а в 1911–1912 гг. — редактором продолжившей ее «Самарской газеты для всех», где выступал с прозой и публицистикой. (Любопытно, что заглавие передовицы первого номера «Газеты для всех» — 1910, 9 декабря — повторяло отвергнутое Чеховым название гольдебаевского рассказа — «В чем причина?».)

В конце 1917 г. Гольдебаев вернулся на Самаро-Златоустовскую железную дорогу. С 1 ноября 1918 г. по 15 октября 1919 г. он редактор «Вестника» Комиссариата Самаро-Златоустовской ж/д, затем — последовательно — зав. издательским отделом Политотдела Нижне-Уральского округа путей сообщения, редактор журнала «Красный паровоз», инструктор информационной части управления Самарского губсовнархоза, зав. уездным отделением РОСТА в г. Пугачеве Самарской губ. (ЦГАЛИ, ф. 133, оп. 1, ед. хр. 41). После переезда в Москву (весной 1921 г.) работал библиотекарем, сотрудником по заготовке продуктов для кооператива «Торфземстрой», уполномоченным РСФСР при Полномочном представителе правительства РСФСР во всех заграничных организациях помощи голодающим (Помгол). С сентября 1921 г. Гольдебаев — член московского литературно-художественного кружка «Звено», (там же, ф. 592, оп. 1, ед. хр. 7). С 1923 г. он постоянный корреспондент «Бедноты» и разъездной сотрудник «Крестьянской газеты». 21 февраля 1924 г. был командирован газетой в Курскую, Орловскую и Тульскую губернии «для организации корреспондентских пунктов и сбора подписки и объявлений», как указано в мандате. В этой поездке Гольдебаев и умер — «за беседой с крестьянами» — 16 марта 1924 г. («Крестьянский журнал», 1924, № 4, стр. 7, некролог).

2

24 июля 1903 г. Гольдебаев послал в «Русскую мысль» на имя Чехова рассказ. «Надеясь (не без оснований), что беллетристическую часть „Русской мысли“ приняли на себя Вы, — обращался он к Чехову, — посылаю мой рассказ „В чем причина?“ Вам и прошу не отказать в помощи начинающему <…> Помещение рассказа в „Русской мысли“ необходимо для меня вдвойне: как заработок и как почетный „первый выход“, который не может меня не ободрить. Пользуюсь случаем сообщить Вам, что нижеподписавшийся искренне любит Ваш талант и знает Вас еще с той далекой поры, когда Вы шалили в юмористических и были А. Чехонте; так давно я Вас знаю и люблю» (ГБЛ).

11 августа 1903 М. В. Лавров (сын) по поручению В. А. Гольцева переслал Чехову вместе с другими рукописями рассказ Гольдебаева.

В упоминавшемся сопроводительном письме Гольдебаев говорил: «Будьте добры прочитать рукопись и, если найдете необходимым, сделать переделки, отметьте, где, какие и верните; а если дело может ограничиться лишь устранением длиннот и ненужного балласта, повычеркайте сами ненужное» (ГБЛ)[75]. Однако Чехов, прочитав повесть, поправки сперва делать не стал. Возвращая рукопись в редакцию «Русской мысли» и высказав о ней свое мнение, он писал Гольцеву 18 августа 1903 г.: «Пусть автор разрешит произвести сокращения и кое-какие поправки по мелочам <…> Если автор разрешит поправки, то пришли мне повесть опять». Повесть Чехову вернули, и 18 сентября он уже отослал ее Гольцеву в отредактированном виде.

Экземпляр с чеховской правкой, как свидетельствуют типографские пометы и сличение его с опубликованным текстом, являлся наборным. По этой причине журнальный текст нами в расчет не принимался: внесенные в повесть мелкие поправки принадлежат корректору «Русской мысли», сводятся в основном к литературно-нормативной унификации стиля («Василья» везде поправлено на «Василия», «Сава» на «Савва» и др.).

Чехов читал рукопись внимательно: во многих местах исправил машинописные опечатки (эти исправления в настоящем томе не воспроизводятся), возвращался к уже читанному. Правка осуществлялась в основном в два приема — чернилами и карандашом. Словесные вставки сделаны в подавляющем большинстве случаев пером. «Рассказ можно бы и еще больше исправить, — замечал Чехов, — да неудобно он написан, с узкими промежутками между строками и без полей» (Гольцеву, 18 сентября; редактируемое произведение Чехов называет то повестью, то рассказом).

Чехов высоко оценил рассказ. «Из присланного и ныне возвращаемого, — писал он 18 августа Гольцеву, — заслуживает внимания одна только повесть „В чем причина?“ Это хорошая вещь и может быть напечатана <…> Повесть, повторяю, хороша, а местами даже очень хороша». В этом же письме перечислялось, что он хотел бы в ней поправить.

3

В рукописи Гольдебаева Чехов прежде всего провел простую редакторскую правку, устранив во многих местах обычные для начинающих длинноты, повторы, излишнюю детализацию. Но в целом работа Чехова над текстом была гораздо более сложной и многообразной. Шла она сразу в нескольких направлениях.

У Гольдебаева композиция рассказа была «перевернутой»: начинался он с главы, описывающей уже тот момент, когда после всех событий поезд уносит одного тоскующего героя в далекие края, и другой, оставшийся, тоскует тоже. Эта глава была Чеховым полностью исключена. «Первая глава не нужна», — замечал он. Точно так же по всему тексту были убраны и другие отступления повествователя, упреждающие события: «…кричит Василий Петрович Саве, стоящему рядом с ним, плечом к плечу, в последний раз так близко и так родственно». В результате рассказ получил «прямую» композицию — естественно-хронологическое расположение событий — и «чеховское» начало: «Василий Петрович Маров, первоклассный машинист депо Криворотово…» Из конца рассказа исключен эпизод с Шемулевичем, фигурой, не лишенной колоритности, но не имеющей отношения к сюжету. «Необходимо совсем переделать конец, — писал по этому поводу Чехов. — <…> Конец длинен и не нужен».

В первоначальном варианте повествование ведет рассказчик, выступающий от своего «я», постоянно заявляющий о своей общности с героями: «Распространяюсь я в этой философии потому…»[76]«По моим наблюдениям, и все-то мы, криворотовцы, таковы..» Из всех случаев употребления первого лица сохранился лишь один. Однако пассажи, рисующие некое обобщенное лицо рассказчика, утверждающие его клановость, слегка уменьшившись числом, в большинстве сохранены: «из нашего брата, криворотовцев», «по нашей, криворотовской мерке».

Существеннейшей приметой рассказа являлись размышления, разного рода рассуждения, принадлежащие самому повествователю («философия», по собственному его определению) и зачастую не вполне сочетающиеся с образом рассказчика из «наших, криворотовских»: «А жизнь, точно издеваясь над комолостью нашего духа ~ ветоши». «Как и слова любви, эти вопросы о вечном всегда одни и те же ~ треволнений». Все они устранены Чеховым. Правда, сделано это не всегда методом чисто механического вычеркивания: «Детей же, как исстари известно ~ учить примутся. И дети ~ долевом положении» (гл. 1). Убрав последнюю фразу, Чехов тем самым перевел предыдущую сентенцию в иной — геройный — модальный план.

Во многих местах исключены прямые оценки героев — как развернутые характеристики, так и отдельные субъективно-оценочные эпитеты типа «тупоумно-неделикатное».

Явный нажим, авторский указующий перст устраняется редактором из речей действующих лиц. Так, из размышлений героев вычеркнуто четыре раза «в чем причина», являвшееся также заглавием рассказа, и оставлено только в двух случаях; заглавие заменено нейтральным — «Ссора». В первом письме к Гольцеву Чехов писал: «Скажи ему <Гольдебаеву>, что название повести пусть придумает попроще». Но позже дал свой вариант, выдержанный в духе поэтики чеховских заглавий.

Для Гольдебаева характерен стилистический эклектизм — в одной фразе инверсивный эмоциональный синтаксис может сочетаться с канцелярским оборотом; просторечное «жил в немцах» — соседствовать со «степенью развития и политической окраской»: «будара-душегубка» плавает во вполне литературном «безбрежном океане жизни»; «матерь вера» входит в предложение на равных правах с «кассационным поводом»; вдруг возникнет сравнение машиниста и его помощника с «двумя небожителями, посетившими землю». В таких случаях Чехов обычно вмешивался в текст. Особенно большая правка была сделана в описании вагона-ресторана, где в рассказ из жизни рабочих депо вторгается изображение «цвета высшего общества». «Скажи или напиши автору, — просил Чехов Гольцева, — что сцена в вагоне-ресторане груба и фальшива». Чехова, очевидно, не устраивало в этой сцене явное, почти грубое «обличительство». Судя по исправлениям, в этой сцене Чехов увидел то же, что он однажды уже отмечал в одном из редактированных им рассказов: «Г-жа Орлова не без наблюдательности, но уж больно груба и издергалась. Ругается, как извозчик, и на жизнь богачей-аристократов смотрит оком прачки» (Письма, т. 3, стр. 275). Чехов прежде всего убрал резкие «отрицательные» детали, характеризующие пассажиров аристократического салона. После его правки сильно поубавилось золота, блеска и ослепительности: были убраны много раз упоминавшиеся «шитые золотом кителя», «расшитые мундиры с яркими цветами распавшегося букета», «ослепительно яркие пятна платьев, кителей, эполет», «яркое золото люстр и кэнкетов», «гобеленовые стены» и вообще эпитеты типа «роскошный» и «шикарный». Были пресечены также попытки стилистической «игры», когда к герою применяются речевые средства другого стилистического пласта: «„людоед“ превратился в сентименталиста-мылителя»; «Василий Петрович имел прекрасное намерение поправить редакцию этого манифеста…» Целиком устранить стилистический эклектизм рассказа редактор, конечно, не мог.

Чехов всегда достаточно осторожно относился к употреблению просторечия и особенно тех его форм, которые уже закрепились и шаблонизировались в литературе: «Лакеи должны говорить просто, без „пущай“ и без „теперича“» (Письма, т. 3, стр. 210). Сохранив в целом просторечный колорит речи героев рассказа, Чехов исключал подобные формы, заменяя их синонимами или соответствующими формами литературного языка: касающе — касается, эстими — этими (2 случая), супротив — против (3), хоша — хотя (2), агромадные — громадные, подлостев — подлостей, выдадена — выдана. Используемые Гольдебаевым диалектизмы и — особенно охотно — украинизмы Чехов или вообще вычеркивал (абыз, вертячка, кацап, дивись, може, нехай, немовля, донечка) или также заменял словами русского литературного языка: хиба ж — разве, карбованцы — деньги, треба — нужно. (Ср. в письме к И. Л. Леонтьеву (Щеглову) от 22 февраля 1888 г. по поводу его рассказа «Идиллия»: «Всю музыку Вы испортили провинциализмами <…> Кабачки, отчини дверь, говорит и проч. — за все это не скажет Вам спасибо великоросс. Язык щедро попорчен».) Во всех случаях в речи действующих лиц сняты вульгаризмы: свиная рожа, дрянь, черт, ляд, куроцап. Из рапортов машиниста исключены куски с наиболее резкими синтаксическими неправильностями, в некоторых местах строй фразы сделан более литературным.

4

По всей своей поэтике, стилистической манере рассказ «В чем причина?» был Чехову вполне чужд. Но далеко не всегда он исправлял то, что противоречило его собственной стилистике и литературным вкусам.

Существеннейшая черта манеры Гольдебаева, сохранившаяся у него и в более поздних вещах, — развернутые авторские характеристики персонажей: «Все эти условия не приучили Василья Петровича к самоуглублению <…> Эта общественная оценка не ускользала от сознания Василья Петровича, педагогически невозделанного, но очень чуткого». Не менее типичны для нее прямые оценки вещей, явлений, выраженные в отдельных словах. В ряде случаев подобные оценки Чеховым исключались, но в основном он их сохранил; одну такую характеристику Чехов даже вписал собственной рукой, взяв оценочные эпитеты из текста автора: «Он гордо гнушается сделок с казнокрадами, и бессовестные сослуживцы его побаиваются». Не тронут излюбленный прием Гольдебаева — включение в авторское повествование отдельных стилистически чуждых ему слов героев (и вообще «чужого слова») не в форме несобственно-прямой речи, а в виде прямых цитат, кавычками показывающих, что автор отмежевывается от такого употребления и исключает какое-либо стилистическое «прямое» усвоение его: «по совести», «вверенных», «хохликом». Этот способ введения чужого слова, обычный для очерковой литературы и малой прессы 1880-1890-х годов, Чеховым был преодолен уже в первые годы работы, позже он к нему не прибегал (ср., например употребление слова «по совести» у Гольдебаева и в рассказе Чехова «В ссылке»). «Кавычки употребляются двумя сортами писателей, — замечал он еще в 1888 г., — робкими и бесталанными» (Письма, т. 3, стр. 39).

Особенно неприемлемы для Чехова были узкоспециальные термины (он вообще был против «специализации» писателей в определенной тематике — военной ли, как И. Щеглов, «ссыльной», как В. Короленко). Еще в первой своей пародии Чехов высмеивал литераторов, норовящих «употребить кстати техническое словцо» (Сочинения, т. 1, стр. 18). Но, редактируя рассказ о машинисте и его помощнике, Чехов только в двух случаях исключил технические термины. А их в рассказе много; автор настаивает на них, они важны ему — герои его живут в этом мире и для них подобные слова полны глубокого смысла, они с нежностью относятся к деталям машины, этими терминами обозначаемым: «Поршни молодца-паровоза, любимца, балованного сына наших друзей, частили своими штоками <…> назойливый для всякого машиниста немчура-гаусгельтер вел свой пунктир почти без размахов <…> Не спеша делал дело помощник, лаская вентильки, умасливая лубрикатор…» Кроме этих терминов, в рассказе есть и не более понятные «шиберы», и «бандажи», и «бегунки», и «форсунка». Все это Чеховым в тексте оставлено.

Таким образом, исправляя рассказ, Чехов не подчинял манеру редактируемого автора целиком своей собственной. Правка высветлила наиболее удачные приемы автора, сделав текст рассказа компактней и выразительней.

Чеховский урок, сколько можно судить по дальнейшей продукции Гольдебаева, не оказал существенного влияния на его манеру. Вступив в литературу почти на четверть века позже Чехова и пережив его на двадцать лет, он и в поздних своих вещах остался гораздо более архаичным, чем его редактор, благополучно сохранив те черты, от которых пытался помочь ему избавиться Чехов. Судя по авторской: правке рукописей некоторых опубликованных произведений, Гольдебаев пытался иногда делать перемены в направлении, показанном Чеховым. Так, в рассказе «Мама ушла» исключено обширное обращение в начале: «Пора, читатель, отдохнуть от деловой суеты…» и аналогичное в конце (ЦГАЛИ, ф. 133, он. 2, ед. хр. 35). Но все остальное не менялось. Это, прежде всего, пристрастие к разного рода литературным красивостям. Ср., например, пейзаж в рассказе «Галчонок»: «Широко развертывалась даль от спящих, черных избенок полевой улицы, и вся белая, искрометная, нежно льнула к горизонту, навевая ему свои знойно-холодные, алмазные сказки; и он, задумчивый, глубокий, казался внемлющим трепету блестящих искр, томливых, ярких, неисчислимых пылинок изумруда, рубина…» (Сборник «Знание», XXIX. СПб., 1909, стр. 31). Эту особенность отметил рецензент I тома «Рассказов» Гольдебаева, Ф. Д. Крюкова[77]: «И чего только нет в этом раздолье словесности: и властный голос святой плоти, и темь, провалы, изгибы, извивы, изломы… <…> Героиня „вырешает“ вопрос о поездке в Австралию, „задумчиво внюхиваясь в какой-то желтый цветок“ <…> Когда героиня любуется на свое отражение в воде, оно „кажет ей белые зубы в пунцовом атласе“» («Русское богатство», 1910, № 4, стр. 81). Сохранилось многословие, любовь к подробным описаниям. Об этом через шесть лет после правки Чехова, писал Гольдебаеву М. Горький: «Посылаю Вам оттиски Ваших рассказов, читал их дважды и нахожу: они нуждаются в сокращениях <…> Сделайте это по методу „чтобы словам было тесно, мыслям — просторно“. Очень прошу, это равно полезно и в Ваших интересах, и в интересах читателя» («Архив А. М. Горького», т. VII. М., 1959, стр. 71). «Как писатель, — отмечал современный критик, — Гольдебаев был представителем старых течений и при всем желании никак не мог приспособиться к новым запросам: он писал бесконечные повести и романы, которых никто не хотел печатать» (Н. Н. Фатов. А. С. Неверов. Л., «Прибой», 1926, стр. 66). В архиве литератора сохранились неопубликованный роман «Зеленый клин» (1912), повесть «Как я стал коммунистом» (около 1920?), рассказы, стихи. Все эти вещи — и напечатанные, и нет — в полной мере сохранили и дидактизм, прямолинейность, и склонность к морализированию, и литературную несамостоятельность, от которой он не смог избавиться до конца. Рассказ «Ссора» остался лучшим произведением Гольдебаева.

А. С. ПИСАРЕВА. «СЧАСТЬЕ»

Впервые — ЛН, т. 68, стр. 845–854.

Печатается по автографу, с правкой Чехова (ГБЛ).

Молодая писательница А. С. Писарева, жившая в Петербурге, впервые обратилась к Чехову 8 августа 1903 г., отправив тогда рукопись повести «Капочкина свадьба». «Мне 26 лет, — писала Писарева, — я напечатала только три рассказа и не знаю, что выйдет из этого; повесть, которую Вам посылаю, была в редакции „Русское богатство“. В. Г. Короленко не принял ее, найдя (его слова) интересной и живо написанной в деталях, но интересной лишь в бытовом отношении. В общем отзыв его был мягок и кончался словами: „быть может, она найдет себе место в другом журнале“. Мне хочется надеяться, что повесть будет прочтена Вами и что в отрицательном или положительном смысле Вы отзоветесь о ней, хочется надеяться, потому что это слишком интересно и важно» (ЛН, т. 68, стр. 845).

Дальнейшая судьба «Капочкиной свадьбы» неизвестна. Скорее всего, рукопись была возвращена автору. В письме того времени (5 августа 1903 г.) редактору «Русской мысли» В. А. Гольцеву Чехов выражал готовность просматривать рукописи и редактировать их для журнала, но тогда же в другом письме — К. Д. Бальмонту — заметил: «Я состою редактором пока лишь in spe <в будущем>, рукописей не читаю и начну читать их и определять их судьбу, вероятно, не раньше будущего года».

Рукопись рассказа Писаревой «Счастье» была прислана уже редакцией журнала, вероятно, в начале 1904 г. 22 февраля Чехов сообщил Гольцеву: «А. Писаревой, авторше „Счастья“, я написал, рукопись ее тебе посылаю».

Письмо Чехова к Писаревой остается неизвестным; рукопись ее рассказа хранится в его архиве. На последней (чистой) странице М. П. Чеховой помечено: «с исправлениями А. П. Чехова». Рассказ напечатан не был, хотя на первой странице автографа типографское указание: «цицеро» (о шрифте) и далее имеются пометки, сделанные тем же синим карандашом. В письмах Гольцева к Чехову от 11 марта и 17 апреля 1904 г. (ГБЛ) имя Писаревой не упоминается.

Редакционная работа Чехова, как обычно, свелась к сокращениям длиннот, повторов, лишних деталей и авторских сентенций. Оставлено, например, лирическое размышление героини: «Как сделать, чтобы огромная любовь к ребенку и еще к одному человеку не помешала ей относиться справедливо ко всем другим людям?» Но дальнейшие, «общие» ее рассуждения удалены: «И как согласить переполнявшую ее душу любовь и желание счастья с тем злом, которое существовало и, вероятно, будет существовать и в ней и кругом нее?» Особенно характерно устранение заключительной фразы: «Да и не в том ли счастье, чтобы обманываться и не знать будущего?..»

Поправок немного. Упрощен стиль («это молчаливое страданье окончилось» изменено на: «роды окончились»). Устранены просторечные вульгаризмы (вместо: «на сиське висить» стало: «сосет»), в иных случаях «народные» слова и сочетания заменены на литературные (вместо «сюды» — «сюда», «ево» — «его») или зачеркнуты («куды», «здеся нету», «глазы», «папенька»). Уточнены психологические характеристики («задели ее» изменено на: «почему-то не понравились ей», «знакомое лицо» — на «милое лицо»); портретные описания стало более лаконичными («стриженая молоденькая бледная девушка в белом переднике» сохранено, но дальше зачеркнуто: «со смешно падающими как у мужика волосами»). Вставок нет вовсе. В нескольких случаях изменен порядок слов для придания стилю большей ясности и музыкальности.

Иллюстрации

А.П. Чехов. Ялта. 1900

Гимназическое сочинение А.П. Чехова. Автограф

Автограф А.П. Чехова в альбоме А.А. Киселевой

Автограф А.П. Чехова в альбоме А.А. Киселевой

Рисунок А.П. Чехова в альбоме В.А. Гиляровского. Автограф

Автограф А.П. Чехова в альбоме А.Ф. Онегина

«Будильник», 1885 г., № 20. Последняя страница обложки

«Будильник», 1885 г., № 23. Титульный лист

«Будильник», 1885 г., № 24. Титульный лист

«Будильник», 1885 г., № 34. Последняя страница обложки

Список произведений, ранее приписывавшихся Чехову

«Археологический рапорт городничего» — см. Сергеенко П. А.

«Ванька» — см. Белобородов М.

«Везде берут. Сценка» — см. А. Ч., подпись неустановленного лица

«Выбор невесты» — XVIII, 209

«Выписывают» — см. «Будильник»

«Две ночи» — см. Неудалый, подпись неустановленного лица

«Женский костюм в Париже» — см. «Будильник»

«Жестокий барон» — см. Гиацинтов В. Е.

«Зимогоры» — см. Чехов Ал. П.

«Из дневника человека, „подающего надежды“» — см. Неудалый, подпись неустановленного лица

«Из дорожных впечатлений» — см. Антонсон, подпись неустановленного лица.

«К истории рекламы» — см. «Будильник»

«Как понимать» — см. «Шут»

«Карл и Эмилия. Квази-поэма» — см. Чехов Ал. П.

«Магнетический сеанс» — см. «Московский листок»

«На представлении Сальвини» — см. Недосугов И.

«Непонятные речи» — см. Чехов Ал. П.

«Нормальный контракт» — см. Билибин В. В.

«О долговечности» — см. «Новое время»

«Обиднейшая из заграничных уток» — см. Архангельский С. М.

«Популярная история медицины. (Лекция практического врача без практики)» — см. «Будильник»

«После долгой разлуки» — см. А. П., подпись неустановленного лица

«Разбитая жизнь» — см. Белобородов М.

«Рассказ-реклама» — см. Некто, подпись неустановленного лица

«Рождественская ночь. (Святочная быль)» — см. Чехов Ал. П.

«Роковая женщина» — XVIII, 209

«Сладострастный мертвец» — см. Чехов Ал. П., «Сомнамбула»

«Сомнамбула» — см. Чехов Ал. П.

«Эпидемия бешенства» — см. «Русское слово»

Выходные данные

Печатается по решению Редакционно-издательского совета Академии наук СССР

Редакционная коллегия:

Н. Ф. БЕЛЬЧИКОВ (главный редактор), Д. Д. БЛАГОЙ, Г. А. БЯЛЫЙ, А. С. МЯСНИКОВ, Л. Д. ОПУЛЬСКАЯ (зам. главного редактора), А. И. РЕВЯКИН, М. Б. ХРАПЧЕНКО

Текст подготовили и примечания составили Н. И. Гитович, М. П. Громов, Л. М. Долотова, А. С. Мелкова, Л. Д. Опульския, З. С. Паперный, Н. А. Подорольский, Э. А. Полоцкая, Н. А. Роскина, М. А. Соколова, А. П. Толстяков, А. П. Чудаков

Редактор восемнадцатого тома Л. Д. Опульская

Редактор издательства А. Ф. Ермаков

Оформление художника И. С. Клейнарда

Художественный редактор С. А. Литвак

Технический редактрр Р. М. Денисова

Корректоры Е. Н. Белоусова, В. Г. Петрова

ИБ № 22 472

Сдано в набор 23.03.81. Подписано к печати 27.01.82

Формат 84×108×1/32. Бумага № 1.

Усл. печ. л. 28,66 Усл. кр. отт. 28, 8. Уч. — изд. л. 44,3

Гарнитура обыкновенная. Печать высокая

Тираж 300 000 экз. (1-й завод 1-200000).

Изд. № 875. Заказ № 2743.

Цена 4 р. 80 к.

Издательство «Наука»

117864 ГСП-7, Москва, В-485, Профсоюзная ул., 90

Ордена Октябрьской Революции и ордена Трудового Красного Знамени Первая Образцовая типография имени А. А. Жданова Союзполиграфпрома при Государственном комитете Совета Министров СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли.

Москва, М-54, Валовая, 28

Примечания

1

живо, быстро (итал., музыкальный термин).

n_1

2

или, может, козочки

n_2

3

Автограф поврежден.

n_3

4

Не окончено.

n_4

5

Да здравствует Франция! Да здравствует Россия! (франц.)

n_5

6

Курсив А. П. Чехова (ред.).

n_6

7

Любовь, пение и танцы (франц.).

n_7

8

С кем поступили так, как он хотел, тому не причинили зла (лат.).

n_8

9

Букв.: «бог из машины» (лат.) — вмешательство непредвиденных обстоятельств.

n_9

10

Коровы были запущенны (франц.).

n_10

11

Публика обладает здравым смыслом, но что касается вкуса, то она обычно (франц.).

n_11

12

В автографе: Карл XIII III.

n_12

13

Здесь и далее всюду исправлено: Мама на мама.

n_13

14

Чеховым цифрами (1, 2) изменен порядок слав: проевшая на своем веку два состояния.

n_14

15

Цифрами: 1, 2 изменен порядок слов: и тогда они также.

n_15

16

Первоначально далее было: он резко

n_16

17

Первоначально: Он с азартом входит

n_17

18

Первоначально: Делать

n_18

19

Первоначально далее было: взглядом

n_19

20

Цифрами 1, 2 изменен порядок слов: кажется это

n_20

21

Первоначально было вписано: дует

n_21

22

Правка не доведена до конца.

n_22

23

Первоначально было вписано: кричи<т>

n_23

24

Цифрами изменен порядок слов: Со мной произошло что-то особенное

n_24

25

Правка не доведена до конца — нужно: благодарит

n_25

26

Хохлы носят холщевые штаны, вроде мешка, раздвоенного только внизу. Этот-то мешок и называется «мотнею». — Прим. В. Г. Короленко.

n_26

27

Квилит — плачет, жалобно пищит. — Прим. В. Г. Короленко.

n_27

28

Списа — копье. — Прим. В. Г. Короленко.

n_28

29

«С глузду съехать» — сойти с ума. — Прим. В. Г. Короленко.

n_29

30

Украинское слово «сумный» совмещает в себе понятия, передаваемые по-русски словами: грустный и задумчивый. — Прим. В. Г. Короленко.

n_30

31

Так в тексте.

n_31

32

Вместо этих слов было вписано, а затем зачеркнуто: окончательно расстроившись.

n_32

33

Изменено: спросила дежурная акушерка, входя в платную палату № 17.

n_33

34

Абзац помечен Чеховым.

n_34

35

Изменено: в которое видно было голубое осеннее небо

n_35

36

Изменено: и снова у каждой, с кем только говорила Елена Ивановна, являлось желание сказать что-нибудь ласковое, приятное.

n_36

37

Изменено: Разговоры эти

n_37

38

Абзац помечен Чеховым.

n_38

39

Изменено: повторила она, покраснев

n_39

40

Абзац помечен Чеховым.

n_40

41

Изменено: девушка, бледная

n_41

42

Абзац помечен Чеховым.

n_42

43

П. И. Мессарош. А. П. Чехов и гимназический журнал «Досуг». — ЦГАЛИ, ф. 860, оп. 1, ед. хр. 580. Сам Мессарош считал, что Чехову в этом журнале принадлежала еще некая «Сцена с натуры» — см. Чехов и наш край, стр. 38.

n_43

44

Письма Ал. Чехова, стр. 32.

n_44

45

Первое по времени свидетельство о чеховском дебюте (в анонимной рецензии на «Пестрые рассказы») относит его к «Будильнику»: «Сколько знаем, в этом журнале он начал свою литературную деятельность» («Будильник», 1886, № 21, 1 июня, ценз. разр. 30 мая, стр. 247).

n_45

46

Альбомные записи нелитературного характера, как и другие нетворческие записи (см. Сочинения, т. 17, стр. 237) в настоящий том не включены (например, запись в альбоме И. А. Синани: «10 апреля 1899 г. выехал из Ялты. Антон Чехов». — ЦГАЛИ, ф. 1336, оп. 1, ед. 49. Опубл.: «Литературная Россия», 1980, № 40, 3 октября, стр. 24).

n_46

47

В. Шкловский. О теории прозы. М., 1929, стр. 130.

n_47

48

А. И. Белецкий. В мастерской художника слова. — В сб.: Вопросы теории и психологии творчества. Т. VIII, Харьков, 1923, стр. 123.

n_48

49

В. Виноградов. О языке Толстого (50-60-е годы). — «Литературное наследство», т. 35–36. М., 1939, стр. 118.

n_49

50

П. Бицилли. Творчество Чехова. Опыт стилистического анализа. София, 1942, стр. 107.

n_50

51

Б. Эйхенбаум. Мой временник. Л., 1929, стр. 96.

n_51

52

В этой статье А. В. Смирнова называется еще несколько рассказов из «Московского листка» (все — 1884 г.): «Бабушкино кресло» — № 5, 6 января; «С носом!» — № 11, 12 января; «Два старичка» — № 17, 18 января; «Солдаткина хата» — № 30, 31 января; «За что пренебрегают?!» — № 53, 23 февраля. Но все они подписаны «Ал. Чехов».

n_52

53

см.: В. В. Виноградов. Очерки по истории русского литературного языка XVII–XIX вв. М., 1938, стр. 418; А. И. Ефимов. Язык сатиры Салтыкова-Щедрина. Изд. МГУ, 1953, стр. 267–297.

n_53

54

Авторы даются в алфавитном порядке. Псевдонимы раскрываются в скобках. В случаях, когда автор подписывался и настоящей фамилией и псевдонимом, он стоит в списке по алфавиту настоящей фамилии, а псевдоним приводится рядом под этим же порядковым номером.

n_54

55

Этими инициалами в журналах Пушкарева, а также «Волне», «Развлечении» и др. подписывался И. К. Кондратьев (см. список = 3). Так же подписаны переводы из Рюккерта («Свет и тени», 1880, № 37, 41). Но, по свидетельству М. П. Чехова, эти переводы принадлежат ему (Вокруг Чехова, стр. 93, 315; ср. также: С. М. Чехов. О семье Чеховых. Ярославль, 1970, стр. 6). Впрочем, в письме Масанову (1930-е гг.?) М. П. Чехов писал: «В первый раз я выступил в печати в 1883 г. в журнале „Свет и тени“. Это было так давно, что не помню, под каким псевдонимом и с каким именно произведением <…> Кажется, это были стихи» (ЦГАЛИ, ф. 317, оп. 1, ед. хр. 390).

n_55

56

Под псевдонимами А., Альфа, В. Носредна, С. Угрюмов печатался в начале 1880-х гг. в «Шуте» (особенно в 1882–1883 гг.), в «Стрекозе», «Петербургском листке», «Будильнике», «Московском листке».

n_56

57

В «Волне», «Москве», «Московском листке», «Будильнике», «Зрителе» под псевдонимами М. Лачи; М. Л.; М. А. Л. и др.

n_57

58

И. А. Белоусов. Литературная Москва. М., 1926, стр. 40.

n_58

59

О принципах распределения авторов внутри списков см. в 4-м разделе[*] комментария к рассказам и юморескам в журнале «Мирской толк».

n_59

60

Кроме стихов, писал водевили, интермедии, феерии.

n_60

61

См. комментарий[*] к «Состоянию московского театрального рынка» в наст. томе.

n_61

62

Имеется в виду текст под картиной К. А. Трутовского «Троицын день», помещенной в том же № 20 «Будильника» (Сочинения, т. 3, стр. 469 и 603).

n_62

63

Место дамам (франц.).

n_63

64

В архиве главного редактора ПССП С. Д. Балухатого (Ленинград), который умер, успев сдать только три первых тома сочинений Чехова, оказались подготовленными для собрания сочинений несколько фельетонов Чехова и среди них пять фельетонов, которые были напечатаны в книге «Несобранные рассказы А. П. Чехова».

n_64

65

Ср. полемику 1890–1891 гг. на эти темы в связи с «Новым временем» между А. И. Эртелем и В. Г. Чертковым («Письма А. И. Эртеля». М., 1909, стр. 217–232) и позднейшее резюме Черткова: «Чем хуже общее содержание газеты, тем иногда желательнее поместить туда что-нибудь, что считаешь хорошим» (там же, стр. 405).

n_65

66

Ср. в письме В. В. Стасова 1898 г.: «Он берет мою статью из моих рук, надписывает на ней карандашом: „набрать на завтра“ и в ту же секунду отправляет в типографию, не только не читая, но даже не заглянув на заглавие» («Исторический архив», 1956, № 3, стр. 126).

n_66

67

Счет помогает решить также неясный вопрос об участии Чехова в примечании «От редакции» в «Вынужденном заявлении» (см. Сочинения, т. 7, стр. 669). Составляющие это примечание 16 строк Чехову не были оплачены и, таким образом, ему не принадлежат.

n_67

68

По количеству голосов Чехов шел следом за главными деятелями «старой» и «новой» партий и даже сильно опередил В. А. Александрова: А. И. Сумбатов — 78, Вл. И. Немирович-Данченко — 75, И. М. Кондратьев — 68, И. В. Шпажинский — 68, А. П. Чехов — 61, Вл. А. Александров — 43 («Новости дня», 1889, № 2071, 12 апреля; «Новое время», 1889, № 4712, 13 апреля; последняя статья принадлежит, очевидно, Вл. И. Немировичу-Данченко. 11 апреля 1889 г. Чехов сообщал Суворину: «Немирович-Данченко говорил, что пошлет Вам отчет о заседании». Других отчетов, кроме этой статьи и «Московского фельетона» А. Д. Курепина в номере от 15 апреля, в газете не появлялось).

n_68

69

Билибин писал Чехову 11 мая 1886 г.: «Нарочно ждал воскресенья, чтобы написать Вам, ждал, появятся ли в „Новом времени“ мои „Пестрые сказки“. Нет!» По-видимому, сотрудничество Билибина, не подкрепленное помощью Чехова, было «Новым временем» отклонено.

n_69

70

«Навран» № 3468 — следует читать 3648.

n_70

71

П. Я. Леонтьева, сотрудница конторы «Нового времени».

n_71

72

В отредактированных Чеховым чужих рукописях текст, им вычеркнутый, дан курсивом и заключен в квадратные скобки; текст, вписанный Чеховым, обозначен полужирным шрифтом.

n_72

73

Московский издатель, редактор «Газеты Гатцука» и «Крестного календаря».

n_73

74

Зачеркнуто М. П. Чеховой.

n_74

75

Это же Гольдебаев писал и по поводу следующего своего рассказа (чеховская правка его неизвестна): «Если найдете его удобным для „Р<усской> м<ысли>“, то покорнейше прошу распоряжаться рукописью как благоусмотрите: сокращать, изменять и т. п., без траты времени на запросы» (28 ноября 1903 г. — ГБЛ).

n_75

76

В примерах, приводимых в примечаниях, вычеркнутый Чеховым текст дается без скобок, лишь выделяясь курсивом.

n_76

77

Автор этой рецензии, напечатанной по обычаю журнала анонимно, установлен М. Д. Эльзоном по гонорарным книгам (см. ЛН, т. 87. М., 1977, стр. 680).

n_77

FB2 document info

Document ID: 4bbb08f0-375b-4277-b63f-a8380583eb4b

Document version: 2.01

Document creation date: 2009

Created using: FictionBook Editor Release 2.6 software

Document authors :

- fb2design

Source URLs :

- http://feb-web.ru

About

This book was generated by Lord KiRon's FB2EPUB converter version 1.0.45.0.

Эта книга создана при помощи конвертера FB2EPUB версии 1.0.45.0 написанного Lord KiRon.

http://www.fb2epub.net

https://code.google.com/p/fb2epub/

Table of Contents

Гимназическое, стихотворения, записи в альбомах, рисунки и др

Киргизы *

«О, поэт заборный в юбке»

«Эй, вы, хлопцы, где вы, эй!»

«Милого Бабкина яркая звездочка!»

Битва *

Басня *

Элегия *

«Пошел с визитом потолок»

Признание *

«Я полюбил вас, о ангел обаятельный»

«Вид имения Гурзуф…» *

Аттестат *

Медицинское свидетельство *

«Вид кипариса…» *

Сапоги всмятку *

Любовь без зыби *

Новые открытия в области человеческой мысли *

О правах и обязанностях помощника инспектора * *

Запись в книге почетных гостей Ново-Афонского монастыря *

Рецензия *

Запись в альбоме Ф.Ф. Фидлера *

Запись в альбоме В.М. Лаврова *

«Мой брат-доктор…»

«Ваше Высокоблагородие! Будучи преследуем…»

Запись в альбоме А.Ф. Онегина *

Dubia

Актерам-ремесленникам *

Разочарованным *

Кому платить *

«Одна из "этих дам"…»

Осколочки *

Состояние московского театрального рынка *

Библиография *

Корреспонденции *

Ревнивый муж и храбрый любовник *

Мачеха *

До нового пожара *

Моя семья *

Московская езда *

Раздумье *

Среди милых москвичей *

Курские умники *

Холодной воды! *

Правильные действия *

Новое топливо *

Неунывающий город *

В далекие края *

К сведению москвичей *

Рыба безглазая *

На обсерватории «Будильника» *

Бенифис Н.Н. Соловцова *

Об Обществе русских драматических писателей *

Бенефис В.Н. Давыдова *

Коллективное

Комары и мухи *

О подписке на иллюстрированный литературный художественный и юмористический журнал «Зритель» на 1882 год *

О подписке на иллюстрированный литературный, художественный и юмористический журнал «Зритель» на 1883 г *

Открыта подписка на 1883 год. «Зритель». Журнал иллюстрированный литературный, художественный и юмористический в 1883 г *

Объявление о выходе в свет сборника «Сказки Мельпомены» *

Последнее прости *

«Прости меня, мой ангел белоснежный…»

Специальная почта *

И еще юбилей *

Пестрые сказки *

Устав Грибоедовской премии при Обществе русских драматических писателей и оперных композиторов *

Из-под Москвы *

Отказ от участия в газете «Крымский курьер» *

Воззвание Ялтинского попечительства о нуждающихся приезжих больных *

Воззвание Ялтинского благотворительного общества *

Редактированное

М.П. Чехова. Какие следы остались после Петра Великого, Карла XII, Кочубея и Искры, Мазепы и Марии *

Е.М. Шаврова. Софка *

В.Г. Короленко. Лес шумит *

А.К. Гольдебаев. В чем причина? *

А.С. Писарева. Счастье *

Комментарии

Иллюстрации

Список произведений, ранее приписывавшихся Чехову

Выходные данные